Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Явления культурной инерции

Содержание главы

Если и предполагать возможность оценки познания под углом зрения условной опасности «инфицирования» его структуры и корпуса опыта формами культурной инерции, то и построению данной схемы не избежать осложнений, порождаемых становлением новых принципиально важных представлений познания, чем и обращаются те же квантовая теория, физический релятивизм, теория эволюции или генетика. Но в любом случае характеристике «явлений культурной инерции» дано послужить и системным именем фактов проявления существенных или, быть может, несколько менее существенных кризисов в развитии «высокой науки». Другое дело, что явлениями культурной инерции, равно способными сдерживать развитие познания также допустимо признание и представлений перцептивного и вербального максимализма, когда, положим, явно ограниченный «полем регистрации» рецепторной системы чувственный мир странным образом и предполагает осознание как собственно тождественный физическому миру. Или, теперь уже в случае вербального максимализма, вербальная форма и предполагает отождествление в значении своего рода «константы» вне той реальной эластичности, что и сопровождает ее на протяжении всей истории бытования. Или, положим, здесь возможен пример и собственно философской формы культурной инерции, когда действительность концепта не предполагает поверки и наличием круга задач, позволяющих разрешение посредством его приложения. Философия, пусть и своего рода условно нечто «массовая» форма философского дискурса, и склонна понимать предлагаемые концепты «всего лишь» концептами, но никоим образом не средствами, позволяющими решение характерного круга задач. Так и идея «материи» фактически повисает в воздухе в том же философском «материализме», никак не помогая ни в понимании информационной машины, ни, тем более, само собой машины, ни - в понимании природы физических запретов, ни в понимании той же «материальной реальности» биологических форм. Концепт существует, но одновременно не образует и шлейфа возможного инструментализма, а потому и сохраняет специфику исключительно «мысли», фактически - «пустого» знания. То есть культурная инерция - это явно не только и не столько «инерция привычки» к практике определенного способа решения задач, но и инерция отказа от дополнения объема данных, отказа от более фрагментарно выраженной стратификации реальности, отказа от применения к данным познания определенных способов квалификации и т.п. В общем - это инерция решения познавательных задач лишь «наработанными» методами вне удостоверения обстоятельств, насколько подобные методы и позволяют признание достаточными для решения определенного круга задач. В общем «культурная инерция» - это любым образом инерция господства метода над возможностью определения точной программы анализа. Здесь мы и намерены исследовать некоторые формы явления «культурной инерции» в познании.

Огл. Фундамент инерции - деятельностная программа и мировоззрение

Исходя из некоей предварительной оценки, мы и позволим себе выбор в качестве фактического фундамента культурной инерции, вполне возможно, нечто двух ее «очевидных» начал - влияния пределов и установок деятельностной программы и качества мировоззренческой зрелости. К сожалению, философия, как можно допустить, вероятно, за исключением Джона Локка, все еще не владеет подобным предметом, и здесь нашим неизбежным решением и следует понимать обращение к построению рассуждения, начинаемого из позиции «незнания».

Когда Дэн Сяо-пин приступил к реализации реформ, тогда он и признал необходимым провозглашение лозунга - «практика - критерий истины». Но если в качестве лозунга или в качестве «руководства к действию» такой принцип и позволяет признание достаточным, то уже в смысле когнитивной теории, непременно и предполагающей более широкую постановку вопроса, его и следует оценивать как не исключающий и вероятного изъяна. И для пояснения предмета подобных непременно и ожидаемых изъянов нам и следует прибегнуть к представлению такой иллюстрации, как специфика принадлежащего нашему собственному опыту случая исследования природы «здравого смысла». Поскольку в подобном анализе нам определенно не открывалось возможности ни прямого использования, ни критики неких предшествующих идей или теорий, то мы и вынуждены были прибегнуть к построению «эмпирического» определения; здравый смысл - это суждение о достаточности исходящее из обладания судящим неким в когнитивном отношении «доверительным» кругозором. Однако здесь равно возможен и вполне вероятный спекулятивный подход, если уже исходить из возможности задания такой категории, чем и следует понимать категорию деятельностной программы, вернее, как такового критерия длины деятельностной программы. Тогда характеристику «здравый смысл» и ожидает определение как условия наличия нечто объема «критериально значимого» опыта, собственно и восходящего к обладанию объемом данных, следующих из условия характерной длины наиболее массовых форм реализации деятельностной программы. Если что-то и лишается существенности для условия «длины» или продолжительности подобных наиболее массовых форм реализации программы, то оно фактически и исключает принятие во внимание, что и обуславливает появление всякого рода «парадоксов очевидности», как, положим, то же представление о «нарушении закона» сохранения массы в веществе, подверженном радиоактивному распаду. Однако лучшей иллюстрацией здесь и возможно признание случая следования преобладающей части инвесторов обретенному ими «здравому смыслу» в ситуации биржевого бума. Так некая деятельностная программа, наделенная спецификой достаточно продолжительной, но равно образом вовсе не бесконечной длины и убеждает инвесторов в собственно способности ценных бумаг к постоянному росту, хотя уже стоит подобному росту выбрать свободные остатки капитала, как он непременно и останавливает свой ход, во многих случаях инициируя спад. Но собственно осознанию подобного обстоятельства уже дано наступать лишь на началах адресации к опыту непременно куда более длительной деятельностной программы, нежели дано открыться взору инвестора, фиксирующего картину лишь непрерывного роста.

Отсюда и собственно практика позволит осознание как задаваемая в неких пределах «как практика», и потому и позволяющая понимание уже как не обеспечивающая построения универсального критерия, но все же предоставляющая и возможность обретения нечто не более чем «эффективного» критерия собственно по отношению ограниченного круга задач. И тогда и собственно исследование мира не в состоянии избежать наделения такой спецификой, как обращение практикой познания, заданной в границах определенной «длины» условной «программы» познания. Однако познание, как бы видя свой круг задач «исчерпанным» часто и впадает в иллюзию понимания длины реализованной познавательной программы как непременно «полной» или достигшей предельной величины, не ожидая никакой возможности теперь уже последующего обретения критериев и квалификаций, задаваемых уже условием «приращения длины» программы познания. Тогда нам и следует обратиться к рассмотрению неких частных случаев и особенностей культурной инерции, что и допускают отождествление собственно в значении «порождений осознания» условия длины познавательной программы как непременно «исчерпанной во всей возможной продолжительности».

К примеру, ту же специфику эксперимента здесь и ожидает истолкование в значении нечто «явно достаточного» функционала тестирования; к примеру, если прочность оловянных пуговиц и проходит проверку при комнатной температуре, то они определенно и предъявят ту достаточность, что уже не предполагает подтверждения в случае испытаний на сильном морозе. Причем, конечно же, речь здесь может идти не только о «неожиданных эффектах» при расширении области опыта, например, об обнаружении в случае специфической постановки эксперимента и того же динамического характера зрения даже у человека, но и о непонимании собственно условия значения различных слагаемых в становлении исследуемых явлений. Например, та же физика не понимает (или не понимала) прочность в значении того же импульсно-частотного коррелята и потому собственно и проявляла пренебрежение проблематикой разделения низкоскоростных, импульсных и резонансных форм прочности. Или психологии лишь после продолжительного периода развития и удалось прийти к пониманию человеческих ощущений еще и в качестве знающих определенную форму культурной корреляции, когда собственно недостаток предлагаемых культурой квалификаций и позволял признание как нечто характерное препятствие для обретения непременно же возможного богатства ощущений. Таким образом, физике и не дано знать той универсальной теории, чему было бы дано объединить и воздействие взрыва, и действие статической нагрузки, а психологии - теории, где способность ощущения непременно и ожидало возведение к нечто «комплексу источников», включая и культурный багаж. То есть психология в таком случае так и продолжит ставить эксперименты над ощущением непременно в порядке, что и предполагает привязку к условно «среднему» уровню культуры, а не к полному диапазону тех или иных уровней культурного развития. В собственно условиях преобладания подобной формы культурной инерции и тот же опыт с переохлаждением воды будет предполагать оценку лишь в значении «внесистемного», хотя уже собственно природу вряд ли следует определять приверженной подобному «решению». Здесь нам и следует допустить, что в области научного эксперимента ориентация на некоторую «принятую» или «традиционную» длину деятельностной программы и будет предполагать результат в виде выделения нечто «стандартного» эксперимента, когда уже собственно многообразие природы и не будет заключать собой подобного рода возможности «стандартизации».

Тогда уже следующим видом культурной инерции, происходящим от ориентации на определенную длину «программы» деятельности познания и возможно признание идеи фиксированного деления познания на «эмпирическую сферу» и сферу «чистой теории». Очевидный такого рода пример - это перипетии истории нормы химической валентности, ранее понимаемой в значении универсальной квалификации, а теперь - не более чем в значении детерминанты лишь порядка образования окислительно-восстановительной связи. Но и само собой открытие электричества, а также и более поздние открытия низкотемпературных явлений фактически положили начало своей особенной теории, но уже никак не следовали из каких-либо более общих представлений. Здесь особо показательны низкотемпературные явления, что, будучи просто особенной областью опыта, явно не предоставили повода для наложения на них неких общих законов, но определенно потребовали разработки и особых теорий самой возможности проявления свойств, адекватных данным условиям.

А далее собственно философские рассуждения о предмете разделения опытной и теоретической сферы и предполагают наличие такого мотива, как указание сфер действительности, «не предполагающих» построения своей теории. В подобном отношении и та же «сфера морали» странным образом предполагает истолкование как нечто, непременно не знающее какой-нибудь возможной теории. Возможно, конечно, что за этим и следует видеть лукавство, но, если подобному пониманию все же дано опираться на искренние побуждения, то его определенно ожидает и истолкование как отказа от признания социальной организации тяготеющей к специфическому оптимуму, равно как подобному тяготению дано отличать и любую иную «форму движения материи». Тогда и смыслом той формы культурной инерции, что и следует некоторому «определенному ранее» разграничению опыта и теории и следует понимать непризнание за самим зданием теории некоторого «начала рациональности», когда теорию фактически и следует понимать уже куда «более» обоснованной собственно логической посылкой и возможностью вывода, нежели эмпирической «возможностью приложения». Не подлежащее ревизии разграничение опыта и теории - это непременно образец дискриминации теории как любым образом подлежащей оптимизации в целях придания ей «лучшей» логики. Иными словами ту форму культурной инерции, что и не предполагает какой-либо возможности «переноса границы» опыта и теории и следует понимать определяющей теорию как не содержащую существенных изъянов и не понимающей опыт как способный к принесению не только детализирующих, но и принципиально значимых дополнений картины мира. Но, с другой стороны, эта форма культурной инерции все же способна поддерживать здание познания уже непременно на положении нечто «устоявшегося» объема представлений.

Еще одним фундаментальным началом явления культурной инерции тогда и следует признать специфику «недостатка мировоззренческой зрелости», а именно, недостатка понимания, что всякой когнитивной схеме непременно и следует исходить из начал культурного и когнитивного фундирования. То есть для такой формы начал культурной инерции все когнитивные схемы как бы и предполагают признание непременно в значении лишь создаваемых «на пустом месте», при пренебрежении в подобном случае любой возможностью отсылки к собственно опыту когнитивного синтеза, что и позволяет формализацию именно настоящих, а не каких-либо иных категорий. Конечно, наиболее показательным примером подобной формы инерции и следует понимать те же злоключения физики с ее понятием «массы», как бы представляющей собой собственно «массу», но никак не специфическую особенность некоей формы протекания взаимодействия. Пожалуй, подобным же образом и лингвистика вне всякой меры обнаруживает качество привязанности к «слову», вряд ли предполагающему обращение нечто «абсолютной» формой, равно, что с позиций фонетического, что смыслового истолкования. Аналогично и биология склонна понимать те же биоритмы лишь «дополнением» общей картины жизни, вне придания им того принципиального смысла, что и любая биологическая структура непременно и предполагает построение в формате схемы циклического процесса. Недостаток мировоззренческой зрелости тогда и предполагает обращение тем видением, что и порождает форму представления, явно предполагающую придание первенствующего положения именно предметной специфике, но никак не нечто «архитектурному» началу действительности. В философии же недостаток мировоззренческой зрелости тогда и обращается появлением фиктивной «психофизической проблемы», когда именно прямая материальность, а не та куда более вероятная здесь архитектурная форма и предполагает признание в собственно значении «первоначала» действительности психического. По сути, очевидным итогом недостатка мировоззренческой зрелости тогда и следует признать то характерное «дробление» картины мира, что и обнаруживает преобладание отдельных предметов, но уже блокирует всякую возможность определения нечто как бы «общей логики» и универсального характера природы систем.

Огл. Комфортная перенормализация мнимо «строгой» семантики

Непонимание зависимости познания от наличия таких существенных начал, чем и правомерно признание ориентации на характерный размер деятельностной программы и на уровень мировоззренческой зрелости тогда и следует понимать причиной построения нечто якобы «комфортных» форм условно «строгой» семантики. Или мир непременно материален, или - физика изолирована от логики, или живое целиком и полностью устранено от всякого «технического фундамента» или лексика знает возможность развития лишь в отрыве от потребностей синтеза интерпретации и т.п. Собственно подобным образом и возможно образование того же понятия «биологический вид» уже, положим, не предполагающего пересечения с понятием «биоценозный эндемик», что в иных обстоятельствах и могло бы дополнить описание видов по признакам филогенеза также и описанием теперь уже по признакам наличия арсенала адаптаций. Точно так же и физике неизвестна какая-либо возможность разделения на миры агрегатных и вещественно-порядковых структур, что уже могло бы послужить значимым дополнением ее теорий движения, сил и энергий. С философской точки зрения подобную традицию и следует характеризовать как нечто ориентацию предметных понятийных схем или полей на предметную достаточность с коррекцией по семантической гармонизации и с категорической фальсифицируемостью по условиям соизмерения с предсказательно достаточными решениями. Но все же, при некоторой оптимизации «по линии» тех же предметных начал здесь и возможно указание на некое нарушение подобной оптимизации тогда уже со стороны логических и архитектурных начал, что и находит выражение в явно недостаточном контрольном тестировании решений познания уже со стороны логики и системной специфики. А отсюда непременно и следует, что решения познания, если они и допускают изоляцию в их предметной обособленности, то они же и позволяют признание как бы «недостаточно частными», то есть такими, что уже далеко не полностью предполагают определение в собственно «точной области приложения». Характерный пример преодоления подобной формы инерции - решение физики, что принцип предельного значения скорости распространения поля (скорости света) и следует относить лишь к событиям, означающим собой события «распространения в пространстве фронта переноса энергии», что тогда и не запрещает «перемещению тени» развивать и куда большую скорость.

Яркой иллюстрацией случая комфортной перенормализации «строгой» семантики также следует определять и эволюции понятия «духовное». С одной стороны, идее «духовного» или идее «сознания» вряд ли можно отказать в характерной логике, но, с другой стороны, подобная логика непременно и обращается логикой «субъективного начала», для которой собственно становление субъективности и не позволяет никакого исследования как таковых причин и возможности становления. В подобной картине субъективность непременно и предполагает становление только «сама собой», уже определенно не зная возможности следования из тех или иных сторонних посылок. Напротив, введение психического и его приведение к биологическим корням с их рациональностью картины существования живого и присущих ему стратегий расселения и позволяет объяснение собственно становления развитой субъективности уже как нечто «продолжения поиска» в известном отношении более сильных или «масштабных» стратегий расселения. Другое дело, что это уже неприемлемо приверженцам идеи «духовного», категорически возражающим против выхода за рамки предпочитаемой ими «изоляционистской» схемы. Собственно говоря, подсознательным стремлением к запрету всякой возможности такого выхода и следует понимать стойкое сопротивление тем же идеям биологического эволюционизма. Тем не менее, тогда уже использование порождаемого идеей духовного понятийного аппарата вряд ли следует определять как совершенно афункциональное, хотя оно определенно и предполагает отождествление как принудительно прекращающее расследование на этапе выхода к тем же причинным «корням» становления духовного. И хотя здесь и имеет место не собственно когнитивная, но, теперь уже, форма психологического комфорта, но, тем не менее, куст понятий, следующих из идеи «духовного» это равно же форма мнимо «строгой» семантики, определяемая как таковой установкой комфортности.

Огл. Явление мифопоэтического забвения структурно-порядковых начал

В том источнике, где нам и довелось черпать вдохновение, наиболее характерным примером мифопоэтического забвения структурно-порядковых начал или специфики интегральности мира и определена картина «мышления движения в отрыве от материи». Но здесь как бы все просто, движение только и дано потому, что одновременно позволяет и остановку в движении, пусть, положим, и предполагающую уничтожение части носителей движения, но при этом все же позволяющую и задание самоё движения как фигуранта схемы «было - стало». Но уже куда больший «мифологический заряд» и приобретает картина тех представлений, что и предполагают уподобление рассмотренной выше схеме «духовного», где уже некая данность и лишена возможности «обретения в качестве данности». Например, таковы те же идеи «мысли в отрыве от мозга», «силы в отрыве от вещества», да и, положим, и идея энергии как «просто ресурса», а не как идея не более чем «картины пребывания» нечто в нечто же характерно «обустроенном» состоянии.

Однако наиболее показательным здесь все же следует понимать пренебрежение фактором координации, - так, некое устройство в разобранном состоянии и будет предполагать понимание по существу тем же, что и в собранном состоянии. Хотя без подобного забвения уже фактически невозможно право, реализуемое как наделение правами любого человека вне зависимости от всякого рода составляющих индивидуализации, но уже в онтологическом смысле пренебрежение фактором координации и позволяет признание характерной формой иллюзии. В большей мере специфика подобной иллюзии все же отличает социальную действительность, где крестьянин видит свое счастье лишь в наличии земельного участка уже без учета дополняющих данную возможность реалий рынка, а становление коммунизма также видится лишь зависимым от «построения материально-технической базы». Но и для сугубо практики познания та же схема вакуума не будет знать уточнения, что она непременно схема молекулярного вакуума, но никак не схема среды, свободной от гравитационных и магнитных полей или от эмиссии тепловых фотонов. Точно так же и вещество будет предполагать понимание «само собой» веществом, но никоим образом не веществом - продуктом температуры и энергии. Иными словами, мифопоэтическая образность и будет порождать ту форму культурной инерции, где, главным образом, идеям неких структур и будет недоставать качеств нечто «структурной полноты», потому и не позволяя обращение схемы некоей конкреции тем же полноценным элементом рассудительной спекуляции.

В подобный же ряд возможна и постановка практики вкрапления образных элементов в формалистические спекулятивные построения. В этом смысле физику странным образом непременно и отличает приверженность указанию именно признака «движение», по существу и восходящего к перцептивному эффекту «размывания картинки», а не куда более формалистичному «смещению координаты». И если бы физике все же дано было загореться идеей замены своего явно восходящего к функционалу перцепции «ускорения» каким-нибудь «рваным ритмом смещения координаты», то и собственно принцип «силы» нашел бы определение в как бы «само собой» естественной семантике, а не нечто той же натужно выстроенной «теории». Здесь лишь следует пояснить, что хотя науку и отличает понимание самоё себя нечто «спекулятивно полноценным», но по существу она все же не предпринимает достаточных попыток избавления от «наследия перцепции», поскольку, как мы понимаем, явно «недостаточно озабочена» своим развитием в направлении придания спекуляции качеств большей достаточности. Наука странным образом все еще жива негативным влиянием исходного функционала перцепции, чье преодоление и позволило бы ей обретение и существенно большего совершенства.

Огл. Остаточное влияние математического максимализма

Евклидово пространство располагает лишь 3 измерениями, когда, по сути, нелинейные пространства знают те же 3 измерения, но уже в модифицированной форме, однако здесь наука не в состоянии прервать «полет» ее воображения, тогда поспешая с идеей построения многомерных пространств, где комплекс поликорреляции и прирастает осью времени, а далее другими осевыми позициями. Но странно то, что предлагающие идею многомерного пространства уже характерно предпочитают пренебрежение собственно логикой построения подобной схемы, больше напирая на обстоятельство, что присущая таким решениям математическая «унификация» непременно и обращается очевидным «улучшением» как таковой математической комбинации. Но на деле и идея «многомерных пространств» никоим образом не защищена от реализации согласно принципу, что и указывает на такую зависимость, когда «выигрыш в силе означает и проигрыш в расстоянии». Тогда просто дабы понять «логику» такого решения, нам и следует прибегнуть к некоей показательной иллюстрации. В подобном случае и следует допустить предположение, что наша идея схемы товарно-денежного обмена и будет знать не отдельные позиции «деньги» и «товар», но уже нечто общее пространство «высева» под именем «деньги-товар». И тогда так же и возможно допущение, что для некоторых математических моделей подобная рационализации непременно оправдана, скажем, определенно оправдана именно там, где порядок торговли предусматривает и возврат товара. Здесь уже неважно, как и каким образом происходит обмен, но важно, что любое явление уже предполагает описание посредством «общих уравнений». Однако здесь мы явно не замечаем, что этим же намечается и определенный проигрыш - «деньги» и «товар» все же представляют собой носителей определенной гомогенности, для условий которой и возможно замещение «монет на купюры» и «шелка на крепдешин». То есть, согласно подобному пониманию, из того, что собственно счет и будет предполагать приведение к некоей рационализирующей схеме, уже не следует вывод, что подобной свободе равно же дано определять и некие онтологические последствия.

Тогда если и напомнить некие сегодняшние реалии, то где-то близкой подобной схеме и следует понимать задание вычислительными методами даты «большого взрыва» или модный теперь анализ «больших данных». Из того, что ретроспектива расширения вселенной называет некоторую историческую точку максимальных значений что плотности, что концентрации уже явно не следует, что такой точке не дано знать и вероятного предшественника. Вычисления приводят нас к данной точке и из такого рода вычислений нам уже не дано «выпрыгнуть» в более раннее прошлое, но это не означает, что подобное основание достаточно для совершенного отрицания и возможности продления ретроспективы. Точно также и прогноз вкусовых предпочтений на основе статистического усреднения определенно и порождает ошибку в случае наличия у некоторых респондентов теперь уже отклонений структуры предпочтений от известного стереотипа. То есть здесь и возможна констатация такого рода иллюзии, существо которой и допускает представление посредством тезиса «математика прямо порождает онтологию», что, по крайней мере, уже не во всяком случае так. Иными словами, приверженцу такой трактовки странным образом не очевидно, где же в его рассуждении и поставлен предел влиянию вычислительной квалификации и где же и вступает в действие не связанная с предметом подобного расчета тогда уже онтологическая квалификация.

Огл. «Дух науки» - позитивная форма культурной инерции

Конечно, функционал, исполняемый в познании формами культурной инерции, это не любым образом функционал придания некоей односторонности или изолирующей установки. На фоне подобного условного «негатива» своего рода альтернативу условно «деструктивному» функционалу культурной инерции и дано составить «духу науки» - комплексу представлений, собственно и позволяющих поддержание в деятельности научного познания нечто в известном отношении «кондиции». Хотя одновременно также некую часть требований духа науки и следует определять как средство устранения всякой перспективы «свободной» критики, хотя и не обязательно неверной, но, при этом, все же неверной в преобладающей части. Но что именно и следует понимать собственно предметом «духа» науки? Первое, элементом такого рода «предмета» и следует видеть практику верификации теорий, второе - перевод описания действительности любым образом на использование комплекса абстрактных понятий, а также в подобной связи возможно указание и некоей третьей составляющей, уже предполагающей и особую оценку. Дело в том, что научному познанию дано заявить и склонность к возведению его представлений к чувственному опыту, но само собой подобное «тяготение» уже определенно не означает, что познание и предполагает здесь нечто «непосредственную» связь. Скорее, подобная практика «возведения к чувственному опыту» для научного познания и значима собственно методологически, но никак не практически. Всякий результат научного познания тогда и следует понимать некоторым образом «пересекающимся» или продолжающим возможности чувственного восприятия, но никоим образом не означающим собственно «прямое повторение» чувственной реакции. Для науки результат познания лишь по собственно и присущей ему «схеме синтеза» следует понимать как повторяющий схему, характерную чувственному восприятию, но определенно не таким же образом лишь относительно достаточным, в чем и обнаруживает его достаточность чувственное восприятие.

Тогда «дух науки» и следует понимать духом как бы не знающего предела контроля, тем не менее, фактически все же знающим подобный предел теперь уже в собственно недостаточной «логичности» такого тестирования. Сам мир собственно и строится «логически» непременно как актуализация потенциального в тех направлениях, для которых невозможно задание логического запрета, когда уже наука с ее приоритетом эксперимента не знает логического пути развития. Но, тем не менее, этот же приоритет эксперимента и позволяет науке задание той строгости собственно ходу ее развития, что никоим образом и не позволяет выхода за рамки «подтверждаемого посредством опытной проверки». И все составляющие «духа науки» непременно и обнаружат направленность на отсечение всего, уже не предполагающего прохождения опытной проверки; и хотя такой путь и следует определять как путь «наибольшей надежности» в решениях познания, он все же блокирует возможность альтернативного пути теперь уже сугубо логического прогресса познания. Тем не менее, в общем «дух науки» все же преимущественно позитивен.

Огл. Познание и его культурно-гностическое «обустройство»

Результаты познания равно предполагают и известную возможность «усвоения в культуре», что также сообщает им и специфику определенного рода инерции. Познание для культуры все же не обращается прямым началом или условием, но представляет собой лишь нечто характерный объект или позицию репрезентации. Познание никоим образом и не предполагает определения как «прямая форма» социальной условности, но уже непременно допускает отождествление в значении нечто «источника» социальной условности, в качестве чего и предполагает усвоение в культуре. Итак, познание лишь посредством порождения определенной социальной условности и обретает возможность закрепления в культуре, и потому нам и следует рассмотреть, посредством чего и каким именно образом и следует понимать возможным собственно подобное закрепление.

Первое - отличительной особенностью познания собственно и следует понимать возможность обращения тем источником знания, в чем социальная деятельность уже не столько обнаруживает «потребность», но иной раз испытывает и острую нужду как в нечто «эффективном инструменте». Как правило, это знания, позволяющие обществу наращивать техническую вооруженность, то есть знания прагматического порядка, но - в их тени и те знания фундаментального порядка, что уже некоторым образом и обеспечивают или же подкрепляют знания «технического контингента». Здесь по собственно условиям ведения социальной деятельности и возможно задание специфики и комплекса критериев «полезности» знания, нередко необходимого для существования даже само собой возможности некоей социальной деятельности. Тогда собственно источником культурной инерции для определенных решений познания и обращается такой локомотив, чем и следует понимать прямую прагматику.

Далее - поддержка познания также следует и со стороны такой особенности индивидуальной и коллективной психологии, как тяга к перфекционализму. И сам характер общественных отношений, и - специфика поступка и поведения, и - должное качество средств и инструментов, все будет предполагать понимание как возможный объект совершенствования, иногда и не особо существенного. Иногда даже и человеческие идеи тех же этики и эстетики и даже как таковой теории познания собственно и предполагают взращивание на почве перфекционализма. Здесь как таковое соревновательное начало общественного устройства и обращает перфекционализм важным источником поддерживающей познание культурной инерции.

Помимо того, уже само собой познание в его значении многообразного культурного феномена и порождает такое вторичное явление, чем и возможно признание «научного миросозерцания». Последнее и следует определять как своего рода стремление к непременно научному истолкованию каждого проявления действительности. Тем не менее, здесь существенно понимать, что и собственно критерий «научной достаточности» все же предполагает и актуальный способ определения, чему уже тогда просто не дано не послужить и источником порождения известных, хотя, скорее, и характерно «преходящих» недостатков. Подобного рода особенность научного миросозерцания тогда и позволяет такую адресованную ему критическую оценку, как его представление «слагаемым такими шаткими материалами как эмпирические данные, смелые обобщения и удобные гипотезы в сумме образующие критериальный комплекс для поверки любых концептов вообще». То есть такая критика и упирает на то, что по большей части конъюнктурно достаточным представлениям науки и не следует предполагать обращения какой-либо общеобязательной догматической системой. Тем не менее, научное миросозерцание наделено не только определенным, но и даже существенным позитивом, хотя бы в смысле той установки, что, собственно и предполагает потенциально характерную всякой форме действительности доступность для познания. Более того, именно научное миросозерцание и обеспечивает видение мира не комплексом спонтанной эмпирики, но тогда уже нечто логически упорядоченной системой, или, точнее, непременно кандидатом в нечто логически упорядоченную систему. Несомненные плюсы научного миросозерцания даже при его неизбежных минусах и обращают его важным источником придания решениям познания некоторого импульса культурной инерции.

Еще одной формой порождающего культурную инерцию гностического обустройства познания и следует понимать физический или механистический максимализм. То, что положение наиболее результативного способа объяснения природы явлений и следует отождествлять практике построения физических или механистических схем собственно и образует источник идеи тогда уже обращения подобного рода схемой и непосредственно мира в целом. Подобной идее, даже при невозможности для нее непротиворечивой реализации, все равно дано мотивировать интерес к познанию, выступая тогда хотя бы в значении «недостижимого идеала». То есть своего рода «увлеченность» идеей механистического объяснения и следует понимать еще одним источником гностической культурной инерции.

С другой стороны, познание дано поддерживать и такой странной форме культурной инерции, как его понимание особым «баловством», заповедной зоной или существующим в башне из слоновой кости. Здесь оно и видится как бы сферой приложения своих способностей теми или иными «чудаками», по сути - конвенционально приемлемым чудачеством, и в этом качестве и позволяет определение в значении очевидного претендента на воспроизводство в социальной практике. То есть общество определенно и позволяет некоей группе людей «жить умствованием» уже одним этим собственно и поддерживая познание.

Наконец, возможен и такой действующий в познании и поддерживающий его источник культурной инерции, как нечто «религия эмпирики». То есть это представление о том, что эмпирическое начало настолько самодостаточно и закрыто от должного осознания, что с ним и следует поддерживать отношения только «на вы», и только от опыта и ожидать нового прорыва познания. В подобной модели и собственно способность человека к обретению опыта будет позволять отождествление именно как характерный паллиатив: опыт в целом здесь и будет подлежать отождествлению не более чем в значении цепочки сенсорных событий, подкрепляемыми еще и спекулятивными связями. Именно здесь собственно опыт и позволит признание в значении как бы «само собой» обеспечивающим приращение его же собственных возможностей. Или - здесь будет иметь место своего рода культурная инерция «интереса к опыту» как именно к тому единственному началу, что и позволяет выход на уровень «большего объема» опыта. Тем более что именно в подобной логике отчасти и следует развитие среды артефактов, где новые артефакты в порождении ими новых артефактов функционального уровня и порождают ту свободу, что и позволяет создание новых артефактов инструментального уровня. Во всяком случае, собственно среду артефактов на деле и следует определять как в некотором отношении предполагающую возможность подобного рода «самостимуляции». Другими словами, идею того, что эмпирике как бы и дано олицетворять собой «подлинно ценностный» предмет интереса, и следует понимать еще одним действующими в познании и поддерживающим познание источником культурной инерции.

Познание, в конце концов, питает и такая форма культурной инерции, чем и следует понимать практику проективной аналогии. Собственно подобного рода примером и следует понимать то же «влияние эволюционизма»: если эволюционные процессы присущи живой природе, то их следует отождествлять и социальному развитию. Если математическое представление характерно для физических явлений, то ему следует искать приложение и в экономических математических моделях. Иными словами, познание каким-то образом и поддерживает инерция надежды на «переселение» методологии из одного направления познания в другое.

Огл. «Инерция локализации» - эмпирическая и типологическая слепота

Теперь предметом настоящего анализа и следует определить те формы культурной инерции, что уже предполагают признание сдерживающими развитие познания. То есть явно возможны и те иные формы культурной инерции, что определенно и вынуждают познание «топтаться на месте» когда возможность продвижения познания уже очевидна, но только, положим, непременно посредством переноса точки приложения познания куда-либо «на сторону». Иными словами, познанию либо дано подлежать сдерживанию со стороны «традиции», либо - равным образом и со стороны неких условных «принципов», либо, положим, и собственного ложного понимания характерной области опыта, когда «шаг вперед» возможен лишь посредством некоего нетривиального или необычного изменения подхода.

В таком случае и следует начать с явления не различения за простой референтной структурой реально сложной синтетической природы определяющего ее денотата. С особенной силой подобная форма «слепоты» и проявляется при построении различного рода схем «многофакторных» комплексов, например, всего, продолжающего химическое начало - живой природы и общественных отношений. Или, в частности, подобным особенностям также характерно дано отличать и те же скороспелые попытки онтологизации физического релятивизма. То есть рассмотрение многофакторных комплексов определенно невозможно без принятия во внимание и условия «наслоения» не столь уж и малого числа привходящих, а также и характерного подобным структурам наличия того или иного «источника формирования». Тогда если и предпринимать попытки построения картины биологических или социальных явлений в отсутствие представлений о функциональных качествах такой реконструкции, то здесь и происходит как бы задание фиктивной «простоты» на месте реально хотя бы многоплановых порядков. Точно так же и истолкование перцептивных реакций лишь в значении элементарной кальки уже будет обращаться и пренебрежением составляющей наложения на их структуру тогда уже и специфик биологической адаптации и культурной зависимости. Если же и предпринять попытку определения природы подобной формы когнитивной «слепоты», то здесь и следует предложить собственно идею воздействия той формы инерции манипулирования определенным макропредставлением, где оно странным образом и не предполагает какой-либо возможности разложения.

Другой сходной по своей природе формой когнитивной «слепоты» также следует понимать и заведомое ограничение перспективы, открытой наблюдению из некоего положения. И опять же, нашей иллюстрацией нам и послужат идеи социального моделирования, в частности, представление, что и склонно понимать «общественное бытие независимым от общественного сознания». То есть общественное бытие таково, что его странным образом и следует понимать полностью изолированным от воздействия культурных влияний, что на практике далеко не так. В современной действительности хорошей иллюстрацией этому и возможно признание специфики общественного сознания обществ, богатеющих на торговле природными ресурсами. Равным же образом и трактовка «энергии» в значении фундаментальной категории также будет предполагать признание все тем же проявлением в точности той же формы когнитивной слепоты. Но и собственно «загадка» подобной формы слепоты в нашем понимании все же видится не настольно и сложной, - здесь непременно имеет место нечто «инерция картины», когда однажды воспринятая картина и предполагает многократное воспроизведение, не предполагая в ее отношении никакой не только корректирующей, но даже и «косметической» адаптации.

Еще одной формой подобной «слепоты» равно же следует признать и пренебрежение условиями реализации комплекса зависимостей укоренение - разомкнутость. Здесь опять же в нашем распоряжении поступят иллюстрации больше из области социальных теорий, нежели из сферы решений естествознания, но и ему нередко свойственно «не знать» вероятных онтологических корней предлагаемых схем. В частности, свидетельством тому и следует понимать достаточный «вес эмпирики» в той же разработке технических устройств, когда наука еще лишена возможности предложения того или иного теоретического фундамента для разрешения подобных проблем уже в сугубо спекулятивном порядке. Так подавляющее большинство конструкторских решений в области создания электронных элементов или автомобильных двигателей - непременно и восходят к определенному эмпирическому поиску, пока еще не допуская обретения просто в порядке вывода из некоей теории, уже предполагающей и систематическое обобщение подобных явлений. Так и в познании социальной реальности та же экономическая наука равным же образом следует по пути эмпирического поиска все новых сторон и форм пространства ведения хозяйственной деятельности, никак не предполагая, что само явление наличия «хозяйственной деятельности» одновременно предполагает и становление некоторого множества форм. Здесь мы явно можем предполагать инерцию своего рода «отказа» от возможности привязки некоторой действительности к определенному же «полю» ее в известном отношении «вызревания», что и порождает практику не систематизации деталей и элементов, но всего лишь фиксации их «рассеяния».

Подобным же образом в познании и саму стратификацию ожидает и необъяснимое ограничение непонятным образом только «единственной» площадкой стратификации. Классический пример - биология, выдвигающая на первый план именно видовую таксономию, но практически пренебрегающая любой попыткой задания и каких-либо дополнительных или «дополняющих» форм таксономии. Равно показательным примером проявления такой ограниченности пространства стратификации следует признать и случай открытия структуры атома, когда собственно характерная атому возможность наличия структуры и признается достаточной для устранения его состоятельности в качестве той же характерной монады. Практику познания почему-то и отличает приверженность убеждению, что стратификация и позволяет признание как лишь непременно единственная, хотя подобное представление вряд ли будет предполагать пусть и какую-либо возможность хоть сколько-нибудь строгого обоснования. Быть может, здесь и правомерно предположений той же «инерции тяги» к собственно построению «стройной» теории, когда уже сама действительность многофакторного мира и обнаружит ее характерное «отчуждение» от подчинения подобного рода схемам.

Далее здесь правомерно указание и такой широко известной формы когнитивной слепоты, чем и следует понимать ту же вычислительную гиперболизацию, когда собственно уравнения и допускают признание «только символами, но никак не какими-либо формами референции». Скорее и уравнения, и другие формы познавательного представления действительности и следует рассматривать как не более чем формы или элементы референции к неким сугубо частным денотатам, когда уже собственно природа «носителей поведения», чье поведение и предполагает формализацию посредством вывода подобных уравнений, непременно и выпадает за рамки таких схем. Или - в вычислительном моделировании все, действующее в правах оператора, носителя или условия и подлежит отождествлению как «нераспространенное и простое», хотя оно определенно же и не предполагает такой простоты. Отсюда математический максимализм и следует понимать «максимализмом сцены», когда качество «значимости» и предполагает отождествление лишь определенной части субъектов той или иной сценографии именно притом, что все остальное будет ожидать осознание уже как нечто «не существенное».

Наконец и собственно математике не избежать участи признания тем же носителем некоей формы когнитивной слепоты, чем и обращается характерное для нее неразличение возможной для такой «среды спекуляции» уже нечто специфики спекулятивной заданности. В частности, для пространственной математики подобным «условием заданности» и следует понимать фундаментальное начало симметрии, когда для численной математики - условность «ансамблевой формы». Но нам здесь явно не следует торопиться с погружением в тематику столь далекого от простоты предмета, но следует указать, что математиков если что и сдерживает, то слепота приоритета деятельностного начала, а именно, - установка на поиск решения математической задачи, где ценность предложения ответа непременно возобладает над ценностью построения какой угодно систематики.

Огл. «Чистые виды» культурной инерции

Помимо описанных выше форм культурной инерции, что по характеру порождения непременно и позволяют признание последствиями неких характерно выраженных обстоятельств, следует предполагать реальность и формы как бы «само собой» культурной инерции, когда некий объем возможностей познания уже давит «своей массой» или ограниченностью и этим и порождает практику воспроизведения лишь самоё себя. То есть в подобном случае и возможна констатация таких форм культурной инерции, чем и следует понимать «инерцию привычки» или, быть может, «инерцию стереотипа».

В частности, одной такой формой «инерции привычки» и возможно признание практики ограничения применением лишь доступного инструментария при непременном исключении уже всякой попытки поиска возможности структурного скачка. По существу, это случай системы Птолемея, что, не зная теории равновесия сил и принципа инерции, все же предлагала и метод практически достаточного расчета траектории движения небесного тела. Точно так же и энергетика в физике, фактически задавая понятие энергии как нечто инкогнито, тем не менее, уже позволяла образование функционала нечто «удобного способа» изложения законов материального движения. Равно и представления об электричестве, пока еще не были описаны элементарные частицы, также составляли собой функционал описания «в доступных понятиях», что, тем не менее, не мешало очевидной достаточности создаваемых схем. На наш взгляд, здесь просто сложно указать некую «более элементарную» форму инерции привычки в познании.

Еще одной любопытной формой как бы «прямой» реализации культурной инерции и следует определять склонность к описанию новых сущностей посредством приложения старых или «устоявшихся» понятий. Подобная все же отчасти странная привычка, тем не менее, проявляется и в том же марксизме, характерно толкующего любые социальные явления непременно «в понятиях классовой борьбы» или той же несколько архаичной нейрофизиологии, столь приверженной употреблению арсенала понятий павловского периода ее развития. Подобным же образом и современное программирование определенно не в состоянии «разорвать оковы» тех же логических конструкций, что и составляет собой препятствие для любых попыток обретения большей эффективности теперь уже посредством семантической рационализации. В силу действия подобной формы культурной инерции познание определенно и утрачивает возможности «компрессионного сжатия» присущих ему представлений, что и оказывает негативное влияние теперь уже на возможность логически последовательного развития дедукции.

Еще одной «простой» формой культурной инерции равно же возможно признание и попытки некритического использования способа внешней аналогии. Да, и социальные явления предполагают становление посредством определенной эволюции, а химические и биологические явления - тем определенно не дано выйти из подчинения физическим законам, но и всех их уже отличает и такая особенность, как способность добавления к такой «основе» некоей собственной специфики, отчего они и исключают понимание как бы «физически простыми». Но в большей мере подобная практика некритического использования аналогии все же характерна не собственно науке, но тем или иным формам «паранауки».

Подобным же образом характерной формой культурной инерции также возможно признание и часто неуместного использования «логического метода», когда все силы и употребляются на поиск возможностей его приложения к неким недостаточным или далеко не корректно определенным основаниям. Характерный пример - это не только описанные в энгельсовской «Диалектике природы» попытки объяснения явлений электричества молекулярным взаимодействием, но и собственно «метод алхимии», где функция объекта логического упорядочения и предполагала обращение на понятия наподобие структур по имени «земля» или «вода» и т.п.

Принадлежащей тому же ряду формой «инерции» равно же возможно признание и попытки «отмыкания» ключом интуиции той же проблематики сложных явлений. То есть здесь и следует предполагать приведение в действие той схемы поиска, для которого неудача эксперимента не предполагает рассмотрение в значении прецедента по имени «источник ошибки». Иными словами, это непременно та форма поиска, для которой одна неудача уже не предполагает обращения нечто системно значимым событием «неудача», но всего лишь означает возможность перехода к поиску в другом направлении.

Наконец, подобного же плана формой инерции следует понимать и идеи в известном отношении «следования вектору». Именно здесь и обнаруживает себя идея выделения того же «духа физики» или же комплекса механистических моделей, или, равным образом, задания ограничения лишь «узкой площадкой» стратификации, и попыткой совершения познания исключительно из учета не более чем данной суммы посылок. То есть мир здесь уже не предполагает рассмотрения собственно в качестве системы, где и непосредственно переход к другим формам организации уже непременно означает приведение в действие и несколько иных начал такой организации. Мир здесь как бы и позволяет представление организованным «всюду одинаково», хотя справедливость подобного принципа и будет позволять приложение лишь к отдельным, но далеко не ко всяким условиям.

Огл. Отождествление познания его «иллюстративными проявлениями»

Если, положим, явление радиоактивности и допускает признание в известном отношении «очевидным» проявлением, то, скажем, принцип энтропии или два начала термодинамики уже явно «менее иллюстративны», поскольку им уже никак не дано обнаружить столь очевидных качеств наглядности. Так познание по признаку репрезентативности и следует определять предполагающим далеко не равноценный результат: если «достижения техники» уже непременно «лежат на виду» и в подобном отношении и обнаруживают очевидность для широких слоев общества, то «технологические прорывы» в силу специфической локализации уже равным же образом выпадают из поля зрения широкой аудитории. Отсюда собственно познание и следует характеризовать как несущее и нечто «инерцию» репрезентации, когда о решениях познания не только как таковой социум, но нередко и научное сообщество и склонно судить не более чем по формам, что и отличает наличие очевидной «заметности».

В подобном отношении условная «широкая» оценка достижений познания и будет предполагать исключения из поля зрения той же проблематики «пределов достаточности» предлагаемых решений, когда, скажем, построение теории и будет предполагать ограниченное определение лишь в качестве «отвечающей на» некий круг вопросов. То есть некое теоретическое решение, отвечая на характерные ему сугубо «собственные» вопросы уже будет исключать приложения к следующей группе проблем, или же будет исключать рассмотрение как допускающее и логические изъяны. Здесь собственно фактор «успеха» и будет ожидать обращение очевидной мерой достаточности теории, хотя и собственно суждение о достаточности теории вряд ли следует ограничивать лишь констатацией условия ее способности к предложению «практически эффективных» практик синтеза представлений. Точно так же и технические возможности могут предполагать понимание как нечто лишь «в чистом виде» возможности без учета того существенного обременения, что и ограничивает свободу использования подобных возможностей. Например, в наше время общество сильно увлечено идеями построения роботов и искусственного интеллекта, вне учета того обстоятельства, что роботам никак не обойтись без услуг технического обслуживания, а использование искусственного интеллекта достаточно лишь в отношении добротно формализованного комплекса проблем. Если, положим, лишить робота технического сервиса, а искусственному интеллекту поставить задачу в нечеткой форме, то здесь подобным системам уже явно дано обнаружить присущую им ограниченность или неспособность проявления адекватной реакции.

То есть осведомление человечества о познании все же больше обнаруживает специфику следующего по линии «иллюстративного воздействия», нежели систематического осознания. В этом смысле человечество как бы «недодумывает» проблематику как таковой «предстоящей» познанию области, определенно фокусируясь на факте наполнения данной области отдельными элементами, но - не погружаясь в как таковую специфику «сложности отношений» в подобной области. Человечество в своем понимании познания непременно и обнаруживает пристрастие к концентрации внимания на ситуации «прорывов» познания, но никак не на наблюдении картины его вечно отстающих «тылов». То есть человечество и следует здесь принципу оценки познания именно по порождаемому им эффекту в известном отношении эвристической аффектации, но никак не в отношении систематической завершенности формулируемых принципов. Иными словами, в понимании человечества картина познания непременно и принимает вид так или иначе «рваной» картины, собственно и исполненной наполняющими ее яркими фрагментами, но тогда уже не предполагая представление неизбежными здесь «неясными моментами». К примеру, сколько лет развивается теория восприятия в тех же психологии и нейрофизиологии, но почему-то никак не предполагает формулировки в значении сопряжения таких возможностей с функционалом биологической адаптации. В этом смысле перцептивный синтез и исключает понимание уже собственно в качестве как такового «комплексного средства», что посредством выделения «существенной части» потока стимуляции и позволяет образование картины мира, непосредственно и значимой для некоей поведенческой программы.

Практически же инерция эвристической аффектации и обращается такими последствиями, как далеко не ровная специфика понятийного и логико-систематического представления действительности. Например, для той же физики странным образом не существует проблемы «физических категорий», а химия не выходит на логический уровень какой-либо «теории альянсов» или «теории агентов». Та же лингвистика не оперирует когнитивными структурами вместо слов и предложений, а правоведение вряд ли преуспевает с точным определением адресата правового регулирования. Биология не знает себя как теорию динамических объектов и явлений постепенного порядка становления, и подобный перечень равно же предполагает и очевидное продолжение.

Другими словами, человечество воспринимает деятельность познания непременно как деятельность порождения нечто «полезных эффектов», но никак не в значении тогда уже деятельности «синтеза систематики». И подобная форма культурной инерции и порождает такую особенность, что уже непосредственно продукты познания и принимают вид «решета» - набора предложений по решению определенных проблем в отсутствие должных представлений о специфике смежных или даже тесно связанных проблем, к примеру, и такой специфики, как точное определение сферы приложения определенной концепции. Быть может, в этом и не следует искать существенного недостатка, но подобный подход также не следует признавать и непременным достоинством.

Следующая глава: Познание как генератор и пользователь специфической семантики

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru