Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Явления культурной инерции

Содержание главы

Если задуматься о существе оценки познания под углом зрения условно опасности «инфицирования» его структуры и корпуса опыта формами культурной инерции, то построению такой схемы не избежать осложнений, прямо следующих из становления нечто новых принципиально важных представлений познания, тех же квантовой теории, физического релятивизма, теории эволюции или генетики. Но в любом случае характеристика «явления культурной инерции» - это нечто системное имя фактов проявления существенных или, быть может, менее существенных кризисов в развитии «высокой науки». Другое дело, что в подобный ряд равным образом правомерно включение и представлений перцептивного и вербального максимализма, когда, положим, явно ограниченный «полем регистрации» рецепторной системы чувственный мир странным образом предполагает осознание здесь же тождественным физическому миру. Или, теперь и в случае вербального максимализма, вербальная форма предполагает отождествление в значении и своего рода «константы» вне той реальной эластичности, что и сопровождает ее на протяжении истории бытования. Или, положим, здесь возможен пример и собственно философской формы культурной инерции, когда действительность концепта не предполагает поверки тогда и наличием круга задач, позволяющих разрешение посредством его приложения. Философия, пусть и своего рода условно «массовая» форма философского дискурса, характерным образом склонна сознавать предлагаемые концепты как нечто «не более чем» концепты, но никоим образом не видеть их средствами, позволяющими решение и некоего круга задач. Так и идея «материи» фактически повисает в воздухе в том же философском «материализме», никак не помогая ни в понимании информационной машины, ни, тем более, само собой машины, ни - в понимании природы физических запретов, как и ни в понимании той же «материальной реальности» биологических форм. Концепт существует, но - не влечет за собой и шлейфа возможного инструментализма, а потому и сохраняет специфику не более чем «мысли», фактически - «пустого» знания. То есть культурная инерция - это любым образом не только и не столько «инерция привычки» к некоей практике решения задач, но и инерция отказа от дополнения объема данных, отказа от более фрагментарно выраженной стратификации реальности, отказа от применения к данным познания неких способов квалификации и т.п. В общем - это инерция решения познавательных задач лишь «наработанными» методами вне удостоверения обстоятельств, насколько подобным методам все же дано обнаружить достаточность для решения и некоего круга задач. В общем «культурная инерция» - любым образом инерция господства метода над возможностью определения точной программы анализа. Здесь мы и намерены исследовать некие формы явления «культурной инерции» в познании.

Огл. Фундамент инерции - деятельностная программа и мировоззрение

Тогда, следуя предварительной оценке, мы и позволим себе признание тем же фактическим фундаментом культурной инерции и нечто двух условно «очевидных» начал - влияния пределов и установок деятельностной программы и качества мировоззренческой зрелости. К сожалению, философия, как можно судить, вероятно, за исключением Джона Локка, еще не владеет подобным предметом, и неизбежным решением тогда и возможно признание порядка ведения рассуждения, идущего от состояния «незнания».

Когда Дэн Сяо-пин приступил к реализации задуманных реформ, то он и признал необходимым провозглашение лозунга - «практика - критерий истины». Но если в качестве лозунга или в качестве «руководства к действию» такой принцип и позволит признание достаточным, то в смысле когнитивной теории, непременно предполагающей и более широкую постановку вопроса, подобный принцип уже позволит признание не исключающим и возможных изъянов. И для пояснения предмета таких явно ожидаемых изъянов и следует прибегнуть к такой иллюстрации, как специфика принадлежащего нашему собственному опыту случая исследования природы «здравого смысла». Поскольку в подобном анализе мы определенно не располагали возможностью ни прямого использования, ни критики предшествующих идей или теорий, то потому и прибегли к построению «эмпирического» определения; здравый смысл - это суждение о достаточности исходящее из обладания судящим и нечто в когнитивном смысле «доверительным» кругозором. Однако здесь равно возможен и спекулятивный подход, если исходить из возможности задания такой категории, чем и правомерно признание категории деятельностной программы, вернее, собственно критерия длины деятельностной программы. Отсюда характеристику «здравый смысл» и ожидает определение уже как условия наличия нечто объема «критериально достаточного» опыта, собственно и восходящего к наличию объема данных, следующего из условия характерной длины наиболее массовых форм реализации деятельностной программы. Если что-то и утрачивает существенность для условия «длины» или продолжительности такого рода массовых форм реализации программы, то поэтому оно и лишь «обращается помехой» в поле зрения, что и обуславливает появление всевозможных «парадоксов очевидности», как, положим, представление о «нарушении закона» сохранения массы в веществе, подверженном радиоактивному распаду. Однако лучшей иллюстрацией здесь все же возможно признание и случая следования преобладающей части инвесторов обретенному «здравому смыслу» в ситуации биржевого бума. Так некая деятельностная программа, наделенная качеством как-то продолжительной, но равно далеко не бесконечной длины и убеждает инвесторов в способности ценных бумаг к непрерывному росту, хотя стоит росту выбрать свободные остатки капитала, как он непременно и останавливает ход, во многих случаях инициируя спад. Но собственно осознанию такого обстоятельства уже дано наступать лишь на началах адресации к опыту деятельностной программы тогда уже существенно большей длины, нежели открывается взору инвестора, только и фиксирующего картину непрерывного роста.

Исходя из этого, и само собой практике уже дано ожидать осознания как задаваемой в неких пределах «как практика», и потому и позволяющей понимание тогда и как не обеспечивающая построения универсального критерия, но, здесь же, служащая источником и нечто явно «эффективного» критерия по отношению некоторого круга задач. И тогда и само собой исследованию мира не избежать наделения и такой спецификой, как обращение практикой познания, заданной в границах нечто «длины» условной «программы» познания. Однако познанию, как бы осознавшему свой круг задач «исчерпанным», часто доводится впадать и в иллюзию понимания длины реализованной программы познания как непременно «полной» или достигшей своего предела, уже не ожидая возможности тогда и последующего обретения критериев и квалификаций, собственно и задаваемых условием «приращения длины» такой программы познания. Потому нам и следует предпринять попытку рассмотрения ряда частных случаев и особенностей культурной инерции, что и позволяют отождествление в значении «порождений осознания» условия длины познавательной программы как непременно «исчерпанной во всей возможной продолжительности».

Например, той же специфике эксперимента не дано исключать и того истолкования, что уже означает ее признание как «явно достаточный» функционал тестирования; положим, если оловянные пуговицы проверены на прочность при комнатной температуре, то проективно это испытание позволит признание столь же достаточным, что нет нужды в повторении проверки и на сильном морозе. Причем, конечно, речь можно вести не только о «неожиданных» эффектах при расширении области опыта, например, об обнаружении в случае специфической постановки эксперимента и той же динамической природы зрения даже у человека, но и о непонимании собственно условия значения различных слагаемых в становлении исследуемых явлений. Например, физике свойственно не понимать (или в прошлом не понимать) и той же прочности в значении теперь и импульсно-частотного коррелята и потому и проявлять пренебрежение тогда и собственно проблематикой разделения низкоскоростных, импульсных и резонансных форм прочности. Или психологии лишь после продолжительного периода развития и удалось осознание тех же человеческих ощущений как знающих и некую форму культурной корреляции, когда собственно условие недостатка наполняющих культуру квалификаций и ожидало признание как нечто препятствие для обретения физически уже характерно возможного богатства ощущений. Таким образом, той же физике не дано знать универсальной теории, что в состоянии объединить воздействие взрыва и действие статической нагрузки, а психологии - теории, где способность ощущения и предполагала бы возведение к нечто «комплексу источников», включая и культурный багаж. То есть психология в таком случае так и продолжит постановку эксперимента над ощущением непременно в порядке, что исходит из привязки к условно «среднему» уровню культуры, а не к полному диапазону различных уровней культурного развития. В собственно условиях преобладания подобной формы культурной инерции и тот же опыт с переохлаждением воды будет предполагать оценку в значении лишь «внесистемного», хотя собственно природу вряд ли следует определять и как приверженной подобному «решению». Тогда нам и следует допустить, что в области научного эксперимента ориентация на некоторую «принятую» или «традиционную» длину деятельностной программы и будет предполагать результат в виде выделения нечто «стандартного» эксперимента, когда уже собственно многообразие природы тогда и позволит признание теперь и как нечто противоречащее подобной «установке стандартизации».

А далее неким следующим видом культурной инерции, происходящим от ориентации на определенную длину «программы» деятельности познания и возможно признание идеи фиксированного деления познания на «эмпирическую сферу» и сферу «чистой теории». Очевидный подобного рода пример - история нормы химической валентности, ранее понимаемой в значении универсальной квалификации, а теперь - как детерминант не более чем порядка образования лишь окислительно-восстановительной связи. Но и само собой открытие электричества, а также и более поздние открытия низкотемпературных явлений положили начало и своей особенной теории, но уже не следовали из неких универсальных представлений. Здесь особо показательны низкотемпературные явления, что, просто представляя собой нечто особую область опыта, явно не предоставили повода для наложения на них и неких общих законов, но определенно потребовали разработки еще и специфических теорий самой возможности проявления свойств, адекватных данным условиям.

В развитие предложенной постановки вопроса тогда и собственно философским рассуждениям о предмете разделения опытной и теоретической сферы дано предполагать наличие и такого мотива, как указание сфер действительности, «не предполагающих» построения своей теории. В подобном отношении и та же «сфера морали» странным образом предполагает истолкование как нечто, непременно не знающее возможной теории. Конечно, быть может, за этим и следует видеть лукавство, но если подобному пониманию дано опираться и на искренние побуждения, то ему не избежать и признания тогда и как нечто отказу от истолкования социальной организации как тяготеющей к специфическому оптимуму, равно как подобное тяготение присуще и иным «формам движения материи». Тогда и смыслом той формы культурной инерции, что и следует некоему «ранее определенному» разграничению опыта и теории и следует понимать непризнание за самим зданием теории уже нечто «начала рациональности», когда теорию фактически и позволит признание уже куда «более» обоснованной собственно логической посылкой и возможностью вывода, нежели эмпирической «возможностью приложения». Не подлежащее ревизии разграничение опыта и теории - это непременно образец дискриминации теории как любым образом подлежащей оптимизации в целях придания ей «лучшей» логики. Иными словами ту форму культурной инерции, что и не предполагает возможности «переноса границы» опыта и теории и следует понимать определяющей теорию как не содержащую существенных изъянов и не понимающей опыт как позволяющий принесение не только детализирующих, но и принципиально значимых дополнений картины мира. С другой стороны, подобную форму культурной инерции все же дано отличать и способности поддержки здания познания уже как нечто «устоявшегося» объема представлений.

Еще одним фундаментальным началом явления культурной инерции тогда правомерно признание и той же специфики «недостатка мировоззренческой зрелости», а именно, недостатка понимания, что всякой когнитивной схеме все же непременно следует исходить и из начал культурного и когнитивного фундирования. То есть для такой формы начал культурной инерции все когнитивные схемы как бы и ожидает признание лишь как рожденных «на пустом месте», при пренебрежении еще и любой возможностью отсылки к опыту когнитивного синтеза, что и позволяет формализацию именно настоящих, а не каких-то иных категорий. Конечно, наиболее показательным примером подобной формы инерции и возможно признание все тех же злоключений физики с понятием «массы», как бы представляющей собой лишь собственно «массу», но - уже никак не специфическое начало нечто формы протекания взаимодействия. Пожалуй, подобным же образом и лингвистика вне всякой меры привязана к тому же «слову», вряд ли предполагающему обращение и нечто «абсолютной» формой, равно, что с позиций фонетического, что смыслового истолкования. Аналогично и биология склонна понимать те же биоритмы лишь «дополнением» общей картины жизни, вне придания им и того принципиального смысла, что и любой биологической структуре дано предполагать построение непременно и в формате циклического процесса. Недостаток мировоззренческой зрелости тогда и предполагает обращение тем видением, что и порождает форму представления, прямо означающую придание первенствующего положения именно предметной специфике, но никоим образом не нечто «архитектурным» началам действительности. В философии же недостаток мировоззренческой зрелости тогда и обращается появлением фиктивной «психофизической проблемы», когда лишь непременно прямая материальность, а не та куда более вероятная здесь архитектурная форма и предполагает признание как нечто «первоначало» действительности психического. По сути, очевидным итогом недостатка мировоззренческой зрелости тогда и возможно признание того характерного «дробления» картины мира, что и обнаруживает преобладание отдельных предметов, но - также характерно блокирует и всякую возможность определения как бы «общей логики» и универсального характера природы систем.

Огл. Комфортная перенормализация мнимо «строгой» семантики

Непонимание зависимости познания от наличия таких существенных начал, чем и правомерно признание ориентации на размер деятельностной программы и уровень мировоззренческой зрелости тогда и обращается причиной построения как бы своего рода «комфортных» форм условно «строгой» семантики. Или мир непременно материален, или физика изолирована от логики, или живое целиком и полностью устранено от всякого «технического фундамента» или лексика знает возможность развития лишь в отрыве от потребностей синтеза интерпретации и т.п. Собственно подобным образом и происходит образование того же понятия «биологический вид» уже, положим, не предполагающего пересечения с понятием «биоценозный эндемик», что в иных обстоятельствах и смогло бы дополнить описание видов по признакам филогенеза равно и описанием по наличию арсенала адаптаций. С философской точки зрения такая традиция и есть нечто ориентация предметных понятийных схем или полей на предметную достаточность с коррекцией по семантической гармонизации и с категорической фальсифицируемостью по условиям соизмерения с предсказательно достаточными решениями. Тем не менее, уже при некоей оптимизации «по линии» предметных начал тогда и возможно указание на некое нарушение такой оптимизации теперь со стороны логических и архитектурных начал, что и находит выражение в явно недостаточном тестировании решений познания тогда уже с позиций достаточности логики и системной специфики. А из этого непременно и следует, что решения познания, если они и не исключают изоляции в предметном обособлении, то они же позволяют признание и как бы «недостаточно частными», то есть такими, что явно далеко не полностью обретают определение в как таковой «точной» области приложения. Характерный пример преодоления подобной формы инерции - решение физики, что принципу предельного значения скорости распространения поля (скорости света) все же дано составить специфику лишь непременно событий, означающих случай «распространения в пространстве фронта переноса энергии», что не обращается запретом и для «перемещения тени» тогда же развивать и скорость, явно превышающую скорость света.

Картину такой же яркой иллюстрации комфортной перенормализации «строгой» семантики дано предложить и тем же эволюциям понятия «духовное». С одной стороны, идее «духовного» или идее «сознания» не отказать и в характерной логике, но, с другой, подобная логика и обращается логикой «субъективного начала», где собственно становление субъективности и не позволяет исследования как таковых причин и возможности подобного порядка становления. Такой картине субъективности и дано знать лишь исключительно «само собой» становление, уже определенно не следующее ни из каких сторонних посылок или обстоятельств. Напротив, введение психического и его приведение к биологическим корням с их рациональностью картины существования живого и присущих ему стратегий расселения и позволяет объяснение собственно становления развитой субъективности уже как нечто «продолжения поиска» в известном отношении более сильных или «масштабных» стратегий расселения. Другое дело, что и убежденный приверженец идеи «духовного» уже категорически не приемлет и какую-либо возможность выхода тогда уже за рамки приемлемой ему «изоляционистской» схемы. Собственно говоря, подсознательным стремлением к запрету всякой возможности такого выхода и возможно признание того же стойкого сопротивления идеям биологического эволюционизма. Тем не менее, уже собственно использование порождаемого идеей духовного понятийного аппарата вряд ли следует определять как совершенно афункциональное, хотя оно прямо и предполагает отождествление как принудительно прекращающее расследование на том же выходе к причинным «корням» становления духовного. Хотя причиной подобного хода событий тогда и возможно признание отнюдь не фактора когнитивной инерции, но, скорее, все же фактора психологического комфорта, но, тем не менее, куст понятий, следующих из идеи «духовного» равно предполагает признание и формой мнимо «строгой» семантики.

Огл. Явление мифопоэтического забвения структурно-порядковых начал

Для источника, собственно и вдохновившего нас на настоящее рассуждение, тем же наиболее показательным примером мифопоэтического забвения структурно-порядковых начал или специфики интегральности мира тогда и дано послужить нечто картине «мышления движения в отрыве от материи». Но здесь как бы все просто, движению и дано быть лишь потому, что дано иметь место и остановке в движении, пусть, положим, и предполагающей уничтожение части носителей движения, но при этом явно же позволяющей и задание самоё движения как фигуранта схемы «было - стало». Но здесь же и существенно больший мифологический заряд тогда и дано обрести тем представлениям, что позволяют уподобление и рассмотренной выше схеме «духовного», где некая данность и утрачивает возможность «обретения в качестве данности». Например, таковы те же идеи «мысли в отрыве от мозга», «силы в отрыве от вещества», да и, положим, идеи энергии как просто ресурса, а - не идеи картины «пребывания» нечто и в нечто же характерно «обустроенном» состоянии.

Тем не менее, наиболее показательным в интересующем нас смысле все же возможно признание и как такового пренебрежения фактором координации, - так, некоему устройству в разобранном состоянии и дано ожидать понимания по существу таким же, что и в собранном состоянии. Хотя и вне приложения подобного забвения уже невозможно и построение права, реализуемого как наделение правами любого человека вне зависимости от всевозможных начал индивидуализации, но уже в онтологическом смысле пренебрежение фактором координации и позволяет признание характерной формой иллюзии. В большей мере специфике такой иллюзии все же дано отличать ту же социальную действительность, где крестьянин видит его счастье лишь в наличии земельного участка уже без учета дополняющих такую возможность реалий рынка, а становление коммунизма также видится как определяемое лишь «построением материально-технической базы». Но и для сугубо практики познания все та же схема вакуума также не знает уточнения, что она и есть схема молекулярного вакуума, но никак не схема среды, свободной от гравитационных и магнитных полей или эмиссии тепловых фотонов. Точно так же и веществу дано ожидать понимания и как «само собой» веществу, но никоим образом не веществу - продукту температуры и энергии. Иными словами, мифопоэтической образности и дано порождать ту форму культурной инерции, где, главным образом, идеям неких структур и не обрести нечто качеств «структурной полноты», что, собственно, и не позволяет обращения схемы некоей конкреции в тот же полноценный элемент рассудительной спекуляции.

Данный ряд равно же не избегает и постановки в него и той же практики вкрапления образных элементов в формалистические спекулятивные построения. В этом смысле физику странным образом отличает и та же приверженность указанию лишь квалификации «движение», по существу и восходящей к нечто перцептивному эффекту «размывания картинки», но - никак не манера уже куда более формалистичного «смещения координаты». И если бы физика тогда и вдохновилась идеей замены ее явно восходящего к функционалу перцепции «ускорения» каким-нибудь «рваным ритмом смещения координаты», то и собственно принцип «силы» нашел бы определение тогда и в нечто как бы «само собой» естественной семантике, а не в нечто натужно выстроенной «теории». Здесь лишь следует пояснить, что хотя науку и отличает самосознание как нечто «спекулятивно полноценного», но по существу она не совершает и достаточных попыток избавления от «наследия перцепции», поскольку, как мы понимаем, с ее стороны все же не следует достаточных усилий и для собственно придания спекуляции качеств большей достаточности. Наука странным образом пока еще жива и негативным влиянием исходного функционала перцепции, преодоление чего и позволило бы ей обретение и существенно большего совершенства.

Огл. Остаточное влияние математического максимализма

Евклидову пространству дано располагать лишь 3 измерениями, когда, по сути, нелинейные пространства знают те же 3 измерения, но в модифицированной форме, однако здесь наука не в состоянии прервать «полета» воображения, собственно поспешая с идеей построения и многомерных пространств, где комплексу поликорреляции и дано прирастать осью времени, а далее - и другими осевыми позициями. Но странно то, что предлагающие идею многомерного пространства уже характерно предпочитают пренебрежение собственно логикой построения схемы, больше напирая на то, что отличающая подобные решения математическая «унификация» непременно и обращается очевидным «улучшением» как таковой математической комбинации. Но на деле и идея «многомерных пространств» никоим образом не защищена от реализации согласно принципу, что и указывает на такую зависимость, когда «выигрыш в силе означает и проигрыш в расстоянии». Тогда дабы просто понять «логику» такого решения, нам и следует прибегнуть к некоей показательной иллюстрации. В подобном случае и следует допустить предположение, что некоей идее схемы товарно-денежного обмена тогда уже дано знать не отдельные позиции «деньги» и «товар», но - нечто общее пространство «высева» под именем «деньги-товар». И тогда здесь и возможно допущение, что для отдельных математических моделей такая рационализации прямо оправдана, скажем, уже прямо оправдана там, где порядок торговли предусматривает и возврат товара. Здесь уже неважно, как и в каком порядке происходит обмен, но важно, что любое явление будет знать описание и посредством «общих уравнений». Тем не менее, здесь мы явно упускаем из виду, что тому же решению дано нести и некий проигрыш - «деньгам» и «товару» все же дано составить собой и носителей некоей гомогенности, чьи условия тогда и позволяют замещение «монет на купюры» и «шелка на крепдешин». То есть, согласно подобному пониманию, из того, что собственно счету и дано предполагать приведение к рационализирующей схеме, уже не следует вывод, что эта же свобода равно способна определять и нечто онтологические последствия.

Тогда если и напомнить некие реалии нашего времени, то где-то близкой подобной схеме и следует понимать задание вычислительными методами даты «большого взрыва» или модный теперь анализ «больших данных». Из того, что ретроспектива расширения вселенной называет некоторую историческую точку максимальных значений что плотности, что концентрации уже явно не следует, что такой точке не дано знать и вероятного предшественника. Вычисления приводят нас к данной точке и из такого рода вычислений нам уже не дано «выпрыгнуть» и в какой-либо предшествующий период, но это не означает, что это основание достаточно и для совершенного отрицания той же возможности продления ретроспективы. Точно также и прогноз вкусовых предпочтений на основе статистического усреднения уже не в состоянии исключить ошибки, если ряду респондентов присущи и некие отклонения структуры предпочтений от признанного стереотипа. То есть здесь и возможна констатация иллюзии, чье существо и позволяет представление посредством тезиса «математика прямо порождает онтологию», что, по крайней мере, уже не во всяком случае так. Иными словами, приверженцу такой трактовки странным образом не очевидно, где же в его рассуждении он и выходит к пределу влияния вычислительной квалификации и где дано вступать в действие и той же не связанной с предметом подобного расчета тогда и онтологической квалификации.

Огл. «Дух науки» - позитивная форма культурной инерции

Конечно, функционал, исполняемый в познании формами культурной инерции, это не любым образом функционал придания некоей односторонности или изолирующей установки. На фоне подобного условного «негатива» своего рода альтернативу условно «деструктивному» функционалу культурной инерции дано составить и нечто «духу науки» - комплексу представлений, собственно и позволяющих поддержание в деятельности научного познания нечто в известном смысле «кондиции». Хотя одновременно и часть тех же требований духа науки прямо позволит признание и средством устранения всякой перспективы «свободной» критики, хотя и не обязательно неверной, но, при этом, все же неверной в преобладающей части. Но чему же именно тогда и дано составить и само собой предмет «духа науки»? Первое, элементом такого рода «предмета» и следует видеть практику верификации теорий, второе - перевод описания действительности любым образом на использование комплекса абстрактных понятий, а также в подобной связи возможно указание и некоей третьей составляющей, непременно предполагающей и ее особую оценку. Дело в том, что научному познанию равно дано заявить и склонность к возведению своих представлений к непосредственно чувственному опыту, но само собой подобное «тяготение» уже никак не означает, что познание предполагает в этом и нечто «непосредственную» связь. Скорее, подобная практика «возведения к чувственному опыту» для научного познания и значима лишь методологически, но никак не практически. Всякий результат научного познания тогда и следует понимать каким-то образом «пересекающимся» или продолжающим возможности чувственного восприятия, но никоим образом не означающим никакого «прямого повторения» чувственной реакции. Для науки результат познания лишь по собственно и характерной ему «схеме синтеза» тогда и позволит признание как повторяющий схему, присущую чувственному восприятию, но он уже определенно не таким же образом лишь относительно достаточен, в чем и проявляет свою характерную достаточность и то же чувственное восприятие.

Отсюда как таковой «дух науки» и позволит признание как нечто такая установка верификации, что, так или иначе, но уже «не знает предела» в том же «достижении достаточности». Тем более что одной из линий постоянно возрастающей достаточности научной верификации тогда и возможно признание теперь и линии усиления «логической» достаточности. В подобной связи не помешает и указание, что собственно «логически» миру и дано строится как нечто актуализации потенциального в тех направлениях, для которых невозможно задание логического запрета, когда, напротив, теперь для науки с ее условно «приоритетом эксперимента» такой путь развития уже определенно неизвестен. Но, тем не менее, этот же приоритет эксперимента и позволяет науке задание собственно строгости ходу ее развития, что никоим образом и не позволяет выхода за рамки «подтверждаемого посредством опытной проверки». Однако из этого и всякому компоненту «духа науки» и дано обнаружить ту же направленность на отсечение всего, не предполагающего прохождения опытной проверки; и хотя такой путь уже прямо позволит признание как обеспечивающий «большую надежность» решений познания, он все же блокирует и альтернативный путь логического прогресса познания. Тем не менее, в общем и целом «дух науки» все же преимущественно позитивен.

Огл. Познание и его культурно-гностическое «обустройство»

Результаты познания равно предполагают и некую возможность «усвоения в культуре», что также сообщает им специфику и определенного рода инерции. Познание для культуры все же не представляет собой прямого начала или условия, но представляет собой лишь нечто характерный объект или позицию репрезентации. Познание никоим образом и не предполагает определения как «прямая» форма социальной условности, но здесь же оно предполагает отождествление и как нечто «источник» социальной условности, в качестве чего и допускает усвоение в культуре. Итак, познание лишь посредством порождения некоей социальной условности и обретает возможность закрепления в культуре, и потому нам и следует рассмотреть, посредством чего и каким образом собственно и обнаруживается возможность подобного закрепления.

Первое - отличительную особенность познания и дано составить такого рода его обращению источником знания, в чем социальная деятельность уже не столько обнаруживает «потребность», но иной раз испытывает и острую нужду как в нечто «эффективном инструменте». Как правило, это знания, позволяющие обществу наращивать техническую вооруженность, то есть знания прагматического порядка, но - в их тени и те знания фундаментального плана, что некоторым образом обеспечивают или подкрепляют знания из комплекса «технического контингента». Здесь собственно по условиям ведения социальной деятельности и возможно задание специфики и комплекса критериев «полезности» знания, нередко необходимого для существования даже и само собой возможности некоей социальной деятельности. Тогда и как таковым источником культурной инерции для определенных решений познания и обращается такой локомотив, чем и возможно признание той же прямой прагматики.

Далее - поддержка познания равно способна исходить и со стороны такой особенности индивидуальной и коллективной психологии, как тяга к перфекционализму. И сам характер общественных отношений, и - специфика поступка и поведения, и - должное качество средств и инструментов, все будет предполагать понимание как возможный объект совершенствования, иногда и не особо существенного. Иногда даже и человеческие идеи тех же этики и эстетики и даже как таковой теории познания собственно и предполагают взращивание на почве перфекционализма. Здесь как таковое соревновательное начало общественного устройства и обращает перфекционализм важным источником поддерживающей познание культурной инерции.

Помимо того, тогда и само собой познанию в присущем ему качестве сложного культурного феномена равно дано порождать и такое вторичное явление, чем и правомерно признание «научного миросозерцания». Последнее тогда и позволит отождествление как своего рода стремление к непременно же научному истолкованию всякого проявления действительности. Тем не менее, здесь существенно понимать, что и собственно критерию «научной достаточности» дано предполагать и актуальный способ определения, что уже само собой способно составить источник порождения еще и известных, хотя, скорее, и характерно «преходящих» недостатков. Подобного рода особенность научного миросозерцания тогда и позволяет такую адресованную ему критическую оценку, как его представление «слагаемым такими шаткими материалами как эмпирические данные, смелые обобщения и удобные гипотезы в сумме образующие критериальный комплекс для поверки любых концептов вообще». То есть такая критика и упирает на то, что по большей части конъюнктурно достаточным представлениям науки и не следует предполагать обращения какой-либо общеобязательной догматической системой. Тем не менее, научному миросозерцанию все же дано выделяться не только определенным, но и даже существенным позитивом, хотя бы и в смысле той установки, что уже предполагает и потенциально характерную всякой форме действительности доступность для познания. Более того, научное миросозерцание и обеспечивает видение мира не комплексом спонтанной эмпирики, но тогда и нечто логически упорядоченной системой, или, точнее, нечто непременно кандидатом в нечто логически упорядоченную систему. Несомненные плюсы научного миросозерцания даже при его неизбежных минусах и обращают его важным источником придания решениям познания некоего импульса культурной инерции.

Еще одной формой порождающего культурную инерцию гностического обустройства познания также возможно признание и тех же физического и механистического максимализма. То, что положение наиболее результативного способа объяснения природы явлений и следует отождествлять практике построения физических или механистических схем собственно и образует источник идеи тогда обращения подобного рода схемой и как такового мира в целом. Подобной идее, даже при невозможности для нее непротиворечивой реализации, все равно дано мотивировать интерес к познанию, выступая здесь хотя бы и в значении «недостижимого идеала». То есть своего рода «увлеченность» идеей механистического объяснения тогда и позволяет признание как здесь же и некий следующий вероятный источник гностической культурной инерции.

Кроме того, в поддержку познания равно дано выступить и такой странной форме культурной инерции, как его понимание особым «баловством», заповедной зоной или существующим в башне из слоновой кости. Здесь познанию и дано обрести облик как бы сферы приложения способностей некими «чудаками», по сути - конвенционально приемлемым чудачеством, потому оно уже позволит отождествление тогда и как нечто очевидный претендент на воспроизводство в социальной практике. Или - обществу равно присуща и практика позволения некоей группе людей как бы «жить умствованием», что в своем роде и «само собой» способно поддерживать познание.

Наконец, возможен и такой действующий в познании и поддерживающий его источник культурной инерции, как нечто «религия эмпирики». То есть это представление о том, что эмпирическое начало настолько самодостаточно и закрыто от должного осознания, что с ним и следует поддерживать отношения только «на вы», и только от опыта и ожидать нового прорыва познания. В подобной модели и само собой способность человека к обретению опыта будет позволять отождествление как характерный паллиатив: в подобном отношении опыт и позволит осознание как не более чем последовательность сенсорных событий, лишь как-то дополнительно и подкрепляемая спекулятивными связями. Собственно в подобном отношении опыт и позволит осознание как нечто «само собой» обеспечивающее приращение его же собственных возможностей. Или - здесь нам дано обнаружить еще и нечто же культурную инерцию «интереса к опыту» тогда уже как непременно к нечто единственному началу, что позволяет выход на уровень и «большего объема» опыта. Тем более что в подобной логике отчасти следует и то же развитие среды артефактов, где новые артефакты в порождении ими новых артефактов функционального уровня и порождают ту свободу, что и позволяет создание новых артефактов инструментального уровня. Во всяком случае, собственно среду артефактов на деле и следует определять как в некотором отношении предполагающую возможность подобного рода «самостимуляции». А если обобщить, то и собственно идея, что само собой эмпирика и позволяет признание как олицетворяющая еще и нечто «подлинно ценностный» предмет интереса, тогда обращает ее и равно же и еще одним действующим в познании и поддерживающим последнее источником культурной инерции.

Познание, в конце концов, способна питать и такая форма культурной инерции, чем и возможно признание той же практики проективной аналогии. А как таковым подобного рода примером тогда и возможно признание того же «влияния эволюционизма»: если эволюционные явления присущи живой природе, то они позволяют отождествление и социальному развитию. Если математическое представление характерно для физических явлений, то ему следует искать приложение и в экономических математических моделях. Иными словами, познанию каким-то образом дано обрести поддержку и со стороны той же инерции надежды на «переселение» методологии из одного направления познания в другое.

Огл. «Инерция локализации» - эмпирическая и типологическая слепота

Теперь мы позволим себе рассмотрение и тех форм культурной инерции, что предполагают признание и как средства сдерживания развития познания. Или - не исключены и те формы культурной инерции, что, скажем, и вынуждают познание «топтаться на месте» когда возможность продвижения познания уже очевидна, но только, положим, лишь непременно посредством переноса точки приложения познания в какую-либо «следующую координату». Иными словами, познанию дано подлежать сдерживанию либо со стороны «традиции», либо - равным образом со стороны условных «принципов», либо, положим, и своего же ложного понимания характерной области опыта, когда «шаг вперед» возможен лишь посредством нечто нетривиального или необычного изменения подхода.

В таком случае и следует начать с явления не различения за простой референтной структурой реально сложной синтетической природы определяющего ее денотата. С особенной силой подобной форме «слепоты» и дано проявляться при построении различного рода схем «многофакторных» комплексов, например, всего, продолжающего химическое начало - живой природы и общественных отношений. Или, в частности, подобную специфику равно дано обнаружить и тем же скороспелым попыткам онтологизации физического релятивизма. То есть рассмотрение многофакторных комплексов определенно невозможно без принятия во внимание и условия «наслоения» не столь уж и малого числа привходящих, а также и характерного подобным структурам наличия того или иного «источника формирования». Тогда если и предпринимать попытки построения картины биологических или социальных явлений в отсутствие представлений о функциональных качествах такой реконструкции, то здесь и происходит задание как бы фиктивной «простоты» на месте реально хотя бы «только лишь» многоплановых порядков. Точно так же и истолкование перцептивных реакций лишь в качестве элементарной кальки уже предполагает обращение и тем же пренебрежением составляющей наложения на их структуру специфик тогда и биологической адаптации и культурной зависимости. Если же предпринять еще и попытку определения природы подобной формы когнитивной «слепоты», то здесь и возможно предложение той же идеи воздействия той формы инерции манипулирования определенным макропредставлением, где оно странным образом и не предполагает какой-либо возможности разложения.

Другой в чем-то подобной по своей природе формой когнитивной «слепоты» равно возможно признание и заведомого ограничения перспективы, открытой наблюдению из некоего положения. И, опять же, характерной иллюстрацией здесь равно возможно признание тех же идей социального моделирования, в частности, представлению, прямо понимающему «общественное бытие как независимое от общественного сознания». То есть общественное бытие таково, что странным образом предполагает признание как полностью изолированное от воздействия культурных влияний, что на практике далеко не так. В современной действительности хорошей иллюстрацией этому и возможно признание специфики общественного сознания обществ, богатеющих на торговле природными ресурсами. Равным же образом и трактовка «энергии» в значении фундаментальной категории также будет предполагать признание таким же проявлением когнитивной слепоты. Но и собственно «загадке» подобной формы слепоты вряд ли дано составить и нечто особо сложное, - здесь непременно имеет место нечто «инерция картины», когда однажды воспринятая картина и предполагает многократное воспроизведение, не зная в своем отношении никакой не только корректирующей, но даже и «косметической» адаптации.

Равным же образом еще одной формой той же «слепоты» и дано предстать пренебрежению такой важной привходящей, как условия реализации комплекса зависимостей укоренение - разомкнутость. Здесь в наше распоряжение опять же больше дано попасть иллюстрациям из области социальных теорий, нежели из сферы решений естествознания, но и ему нередко характерно «не видеть» тех же вероятных онтологических корней предлагаемых схем. В частности, свидетельством тому и возможно признание того же «веса эмпирики» в разработке технических устройств, когда науке еще неизвестны возможности тогда и предложения теоретического фундамента для разрешения появляющихся проблем уже в сугубо спекулятивном порядке. В частности, подавляющее большинство конструкторских решений в области создания электронных элементов или автомобильных двигателей - им характерно непременно восходить к тому же эмпирическому поиску, пока не допуская обретения в порядке прямого вывода из подобающей теории, собственно и предполагающей систематическое обобщение подобных явлений. Так и в познании социальной реальности та же экономическая наука равным же образом следует по пути эмпирического поиска все новых форм и сторон пространства ведения хозяйственной деятельности, никак не предполагая, что само явление «хозяйственной деятельности» одновременно будет знать и становление некоего множества форм. В этом случае нам явно следует предполагать и нечто инерцию условно «отказа» от возможности привязки некоей действительности к определенному же «полю» ее в известном отношении «вызревания», что и порождает практику не систематизации деталей и элементов, но всего лишь фиксации их «рассеяния».

Подобным же образом в познании и как таковой стратификации дано ожидать и необъяснимого ограничения непонятным образом лишь «единственной» площадкой стратификации. Классический пример - биология, выдвигающая на первый план собственно видовую таксономию, но практически пренебрегающая попыткой задания неких дополнительных или «дополняющих» форм таксономии. Равно показательным примером проявления такой ограниченности пространства стратификации следует признать и случай открытия структуры атома, когда собственно характерная атому возможность наличия структуры и признается достаточной для устранения его состоятельности на положении той же характерной монады. Практика познания отчего-то не чужда и тому убеждению, что стратификацию и следует отождествлять как нечто «безусловное и единственное» начало, хотя подобному пониманию вряд ли дано предполагать и какую-либо возможность строгого подтверждения. Быть может, подобного рода признание «уникальности стратификации» тогда и позволит осознание как та же «инерция тяги» к собственно построению «стройной» теории, когда уже сама действительность многофакторного мира и обнаружит характерное «отчуждение» от подчинения подобного рода схеме.

Далее здесь правомерно указание и такой широко известной формы когнитивной слепоты, чем возможно признание и той же вычислительной гиперболизации, когда собственно уравнения и ожидает истолкование как «всего лишь символы, но никак не формы референции». Скорее и уравнения, и другие формы познавательного представления действительности и следует рассматривать как не более чем формы или элементы референции к неким сугубо частным денотатам, когда уже собственно природа «носителей поведения», чье поведение и предполагает формализацию посредством вывода подобных уравнений, непременно и выпадает за рамки таких схем. Или - в вычислительном моделировании все, действующее в правах оператора, носителя или условия и подлежит отождествлению как «нераспространенное и простое», хотя оно характерно и не предполагает такой простоты. Отсюда математический максимализм и следует понимать «максимализмом сцены», когда качество «значимости» и предполагает отождествление лишь части субъектов той или иной сценографии собственно притом, что все остальное будет ожидать осознание тогда еще и как нечто «несущественное».

Наконец и собственно же математике не избежать участи признания тем же носителем некоей формы когнитивной слепоты, чем и обращается характерное для нее неразличение возможной для такой «среды спекуляции» тогда и нечто специфики спекулятивной заданности. В частности, для пространственной математики подобным «условием заданности» и следует понимать фундаментальное начало симметрии, когда для численной математики - условность «ансамблевой формы». Но нам просто не следует спешить с погружением в тематику столь далекого от простоты предмета, но следует указать, что математиков если что и сдерживает, то слепота приоритета деятельностного начала, а именно, - установка на поиск решения математической задачи, где ценность предложения ответа непременно возобладает над ценностью построения какой угодно систематики.

Огл. «Чистые виды» культурной инерции

Помимо описанных выше форм культурной инерции, что по типу порождения позволяют признание последствиями характерно выраженных обстоятельств, следует предполагать и ту же реальность формы как бы «само собой» культурной инерции, когда некий объем возможностей познания уже давит «своей массой» или ограниченностью этим и порождая практику воспроизведения лишь самоё себя. То есть в подобном случае возможна констатация и таких форм культурной инерции, чем и возможно признание тех же «инерции привычки» или, быть может, «инерции стереотипа».

В частности, одним из видов «инерции привычки» тогда и возможно признание практики ограничения применением лишь доступного инструментария при непременном исключении и всякой попытки поиска структурного скачка. По существу, это случай системы Птолемея, что, не зная теории равновесия сил и принципа инерции, все же предлагала и практически достаточный способ расчета траектории движения астрономических объектов. Подобным же образом и известная в физике идея приведения всего и вся к энергии, фактически оставляя неопределенным это фундаментальное понятие, тем не менее, преуспевала в построении и нечто функционала «удобного способа» изложения законов материального движения. Равно и представления о природе электричества в период предшествующий открытию элементарных частиц также отличала специфика средств описания «в доступных понятиях», что, тем не менее, не мешало и явной достаточности предлагаемых схем. На наш взгляд, здесь просто сложно указать некую «более элементарную» форму инерции привычки в познании.

Кроме того, еще одной формой условно «прямой» реализации культурной инерции возможно признание и склонности к описанию новых сущностей посредством приложения старых или «устоявшихся» понятий. Подобная все же в чем-то странная привычка, присуща и тому же марксизму, характерно толкующему любые социальные явления лишь непременно «в понятиях классовой борьбы» или той на сегодня уже архаичной нейрофизиологии, что столь привержена употреблению понятий лишь павловского периода ее развития. Подобным же образом и современное программирование не в силах «разорвать оковы» тех же логических конструкций, что и составляет собой препятствие для любых попыток обретения большей эффективности теперь и посредством семантической рационализации. Для познания действие такой формы культурной инерции собственно и обращается утратой всякой возможности вполне вероятной «компрессии» присущих ему представлений, что тогда определенно сдерживает и собственно возможность логически последовательного развития дедукции.

Другой возможной условно «простой» формой культурной инерции равно возможно признание тогда и некритического использования внешней аналогии. Да, и социальные явления предполагают становление посредством определенной эволюции, а химические и биологические явления - тем никак не преодолеть подчинения физическим законам, но всех их отличает и такая черта, как добавление к такой «основе» и нечто собственной специфики, отчего они и исключают понимание как бы «физически простыми». Но в большей мере подобная практика некритического использования аналогии все же отличает не собственно науку, но некие формы «паранауки».

Точно так же еще одной внешне простой формой культурной инерции равно возможно признание и часто неуместного использования «логического метода», когда все силы стремятся направить на поиск возможностей его приложения к неким недостаточным или далеко не корректно определенным основаниям. Характерный пример - это не только описанные в энгельсовской «Диалектике природы» попытки объяснения явлений электричества молекулярным взаимодействием, но и собственно «метод алхимии», где функция объекта логического упорядочения и позволяла обращение на понятия, выраженные посредством неких банальных структур с именами «земля» или «вода» и т.п.

В этот же ряд равно возможно включение еще и попытки «отмыкания» ключом интуиции проблематики неких сложных явлений. Или - собственно идеей подобного рода примитива тогда и возможно признание идеи приверженности порядку поиска, для которого неудача эксперимента не предполагает рассмотрение в значении прецедента по имени «источник ошибки». Иными словами, это форма поиска, для которой одна неудача уже не предполагает обращения нечто системно значимым событием «неудача», но означает не более чем возможность перехода к поиску в другом направлении.

Наконец, подобного же плана формой инерции возможно признание еще и идеи в известном смысле «следования вектору». Именно здесь и обнаруживает себя идея выделения того же «духа физики» или же комплекса механистических моделей, или, равным же образом, задания ограничения лишь «узкой площадкой» стратификации, и попыткой совершения познания исключительно из учета не более чем имеющейся суммы посылок. То есть мир здесь уже не предполагает рассмотрения в том же качестве системы, где и как таковому переходу к другим формам организации непременно и дано означать еще и приведение в действие иных начал организации. Мир здесь как бы позволяет признание как организованный «всюду одинаково», хотя справедливость подобного принципа и позволяет приложение лишь к отдельным, но далеко не ко всяким комбинациям условий.

Огл. Отождествление познания его «иллюстративными проявлениями»

Если, положим, явление радиоактивности и позволяет признание в известном смысле «очевидным» проявлением, то, скажем, принцип энтропии или два начала термодинамики уже явно «менее иллюстративны», поскольку им уже никак не обнаружить и столь очевидных качеств наглядности. Так познание по признаку репрезентативности и следует определять предполагающим далеко не равноценный результат: если «достижениям техники» уже непременно дано «быть на виду» и в таком отношении и обнаруживать очевидность для широких слоев общества, то «технологические прорывы» в силу специфической локализации равным же образом уже выпадают из поля зрения широкой аудитории. Отсюда собственно познание и следует характеризовать как несущее и нечто «инерцию» репрезентации, когда о решениях познания не только как таковой социум, но и часто научное сообщество склонно судить не более чем по формам, что отличает наличие и явной «заметности».

В подобном отношении условной «широкой» оценке достижений познания тогда и дано предполагать исключение из поля зрения и той же проблематики «пределов достаточности» предлагаемых решений, когда, скажем, построение теории будет предполагать ограниченное определение лишь в качестве «отвечающей на» характерный круг вопросов. То есть некое теоретическое решение, отвечая на характерные ему сугубо «собственные» вопросы уже исключит приложения к следующей группе проблем, или же исключит рассмотрение уже как не минующее и логических изъянов. Здесь собственно фактор «успеха» и ожидает обращение очевидной мерой достаточности теории, хотя и собственно суждение о достаточности теории вряд ли следует ограничивать лишь констатацией условия ее способности к предложению «практически эффективных» практик синтеза представлений. Точно так же и техническим возможностям дано предполагать понимание как нечто лишь «в чистом виде» возможностям без учета того существенного обременения, что уже ограничит и собственно свободу использования таких возможностей. Например, в наше время общество сильно увлечено идеями построения роботов и искусственного интеллекта, вне учета того обстоятельства, что роботам никак не обойтись без услуг технического обслуживания, а использование искусственного интеллекта достаточно лишь в отношении добротно формализованного комплекса проблем. Если, положим, лишить робота технического сервиса, а искусственному интеллекту поставить задачу в нечеткой форме, то здесь подобным системам уже прямо дано обнаружить и присущую им ограниченность или неспособность проявления адекватной реакции.

То есть осведомление человечества о познании все же больше обнаруживает специфику следующего по линии «иллюстративного воздействия», нежели систематического осознания. В этом смысле человечество как бы «недодумывает» проблематику как таковой «предстоящей» познанию области, определенно фокусируясь на факте наполнения данной области отдельными элементами, но - не погружаясь в специфику «сложности отношений», присущей такой области. Собственно непременный элемент человеческой трактовки познания - это само собой пристрастие к концентрации внимания на ситуации «прорывов» познания, но никак не наблюдение картины его вечно отстающих «тылов». То есть человечеству дано здесь следовать принципу оценки познания именно по порождаемому им эффекту в известном отношении эвристической аффектации, но - никак не исходя из специфики систематической завершенности формулируемых принципов. Иными словами, в понимании человечества картина познания непременно и принимает вид так или иначе «рваной» картины, собственно и исполненной наполняющими ее яркими фрагментами, тогда и не предполагая представление и неизбежными «неясными моментами». В частности, сколько лет развивается теория восприятия в тех же психологии и нейрофизиологии, но почему-то никак не предполагает формулировки в значении сопряжения таких возможностей с функционалом биологической адаптации. В этом смысле перцептивный синтез и исключает понимание уже как нечто «комплексное средство», что посредством выделения «существенной части» потока стимуляции и позволяет образование картины мира, непосредственно значимой для некоей поведенческой программы.

Практически же инерция эвристической аффектации и обращается такими последствиями, как далеко не ровная специфика понятийного и логико-систематического представления действительности. Например, для той же физики странным образом не существует и проблемы «физических категорий», а химия не выходит на логический уровень какой-либо «теории альянсов» или «теории агентов». Та же лингвистика не оперирует когнитивными структурами вместо слов и предложений, а правоведение вряд ли преуспевает с точным определением адресата правового регулирования. Биология не знает себя как теорию динамических объектов и явлений постепенного порядка становления, и подобный перечень равно предполагает и очевидное продолжение.

Другими словами, человечество воспринимает деятельность познания уже непременно как деятельность порождения нечто «полезных эффектов», но никак не в значении еще и «синтеза систематики». И подобная форма культурной инерции и порождает такую особенность, что уже непосредственно продукты познания и принимают вид «решета» - набора предложений по решению определенных проблем в отсутствие должных представлений о специфике смежных или даже тесно связанных проблем, к примеру, и такой специфики, как точное определение сферы приложения концепции. Быть может, эту специфику и не следует видеть существенным недостатком, но подобный подход равно не позволит признания и непременным достоинством.

Следующая глава: Познание как генератор и пользователь специфической семантики

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru