Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Познание как генератор и пользователь специфической семантики

Содержание главы

Когда-то и математические зависимости знали описание лишь просто словами, но впоследствии в математике вошло в традицию использование лишь функциональных знаков. Равным образом такой исходно лишь математическому «семиотическому стандарту» довелось прижиться и в физике, а вслед и химии с биологией в их описании структурных форм было дано обнаружить и куда большую приверженность использованию схем, нежели построению нарратива. Тем более что и технике фактически удалось обратить в правило порядок описания ее форм лишь непременно «языком чертежа», как бы не предполагающего и возможности неких конкурирующих приемов представления фактуры. Напротив, праву, лингвистике и, в известном отношении, географии - тем дано обнаружить приверженность и нарративным практикам представления предмета познания, или - им как бы «не дано предполагать», что представлению сообщаемых ими данных равно не дано исключать и донесения посредством формул или образных пособий. Другое дело, что нам тогда следует отметить аспект, что и полному исключению из арсенала семантических средств математики того же нарратива не только дано обнаружить существенную пользу, но иной раз обращаться и причиной ущерба. Конечно, на настоящий момент просто неоспоримо, что в системе представлений современной математики просто отсутствуют какие-либо подобающие повествовательные средства представления математических абстракций и зависимостей, и математика пока определенно признает «ничего не говорящими» и понятие ансамбль, и исключительность, и компактность, а симметрию странным образом определяет лишь «частностью», и такая ограниченность бесспорна. Тем более что в математике и сами собой функциональные зависимости все еще подлежат отождествлению по именам установивших их ученых. Конечно, подобное положение реально, но оно не означает и обязанности философии в части принятия его «как данного». Из подобных свидетельств тогда и возможен вывод - порождаемая процессом познания семантика все еще пребывает в состоянии взросления, и принимаемый ею облик «на пути» к совершенству нам и следует обратить предметом настоящего анализа.

Огл. «Семантический оператор»

В таком случае прямое начало анализа семантических средств познания - введение понятия «семантический оператор» и исходящая отсюда попытка определения, что же познанию следует ожидать не от собственно формализации такой категории, но - от приращения коллекции приданных средств тогда и всяким следующим экземпляром этой формы. Хотя, конечно, здесь также не избежать и некоего усреднения таких ожиданий и даже придания подобному приращению и отчасти преувеличенного уровня достаточности, но и познанию в его поисках тогда и дано следовать такой установке. Итак, оператор познания, скорее всего, на уровне присущей ему интуиции и обращается к порождению или формализации той структуры интерпретации, что далее в отличающем его понимании и ожидает использование как средства, собственно и соединяющего в себе три следующие возможности: функции маркера, критерия и средства иллюстрации. Как правило, вне отождествления нечто посредством подобной триады, оператор познания и не предпринимает попытки выделения каких-либо когнитивных структур «дискретного» типа, тогда и не выходя в представлении результатов познания за те же пределы «пространных» средств семантической идентификации, к примеру, нарратива или рисунка. Собственно в силу такой специфики семантический оператор и ожидает отождествление как нечто же вполне состоятельное лишь непременно в случае того же придания некоей форме семантического единства тогда и недвусмысленно дискретного характера, а также при условии и придания ей еще и специфики нечто «интенсивной» формы функционально-семантической нагруженности. В таком случае, чему именно и дано образовать тогда и собственно специфику семантического оператора?

Первое, чему в случае попытки конституирования предмета семантического оператора и дано подлежать определению, это отождествлению корпусу знания и нечто качества «положительной науки» и ассоциации с отдельными положениями знания тогда и характерной специфики «существенных» сведений. То есть семантический оператор, если уж познание и осознает потребность в задании такой формы, тогда и будет ожидать признание лишь непременно как нечто недвусмысленно полезное и функциональное в смысле возможности поддержки с его стороны тех же реконструктивных качеств решений познания и улучшения благодаря его применению и функционала их прогностической достаточности. Иными словами, семантическому оператору тогда и следует обнаружить способность диверсификации рассуждения собственно в силу привнесения им и нечто же «полного букета» тех ассоциаций, что и обеспечивают образование связи соотнесения с нечто непременно «значимой» позицией. Таким образом, семантическому оператору тогда и дано представлять собой такого рода средство упорядочения связей интерпретации, что обязательным образом влечет за собой не только «отдельные моменты», но и нечто «многообразие последствий», что и открываются осознанию как непременно следующие из как такового задания нечто маркерной позиции. То есть благодаря назначению семантического оператора и само собой подлежащей рассмотрению позиции уже дано ожидать включения в рассуждение не как-нибудь, но непременно в полном объеме «развиваемой мощности».

Но в таком случае не помешает напомнить и о таком предмете, как способность луча света порождать и состояние тени, а звучания - допускать и отражение в виде эха. Как ни странно, но участь обращения источником вторичной репрезентации не минует и функционал «семантического оператора». Если, к примеру, все же позволить себе пренебрежение всякого рода связями в системе отношений «тип - экземпляр», то и приведение физической реальности к наличию «формул» или - приведение связей означения к наличию «слов и грамматики» и обращается явлением подобного рода непременно «вторичной» репрезентации семантического оператора. Или здесь дано иметь место и тому же порядку задания некоей позиции тогда и из условия отсечения некоей части связей. Но в данном случае, по сути, наше рассмотрение затрагивает лишь предмет наиболее «либеральной» формы вторичной репрезентации семантического оператора, для которого, вполне естественно, не исключена и возможность обрастания характерными аллюзиями или же характерной мифологией. И здесь средством избавления равно, что от неоправданной рационализации, что от избыточной мифологизации и возможно признание тогда и контроля той же образующей семантический оператор паттерновой установки тогда и на предмет праксеологической эффективности или достаточности. Тогда если переход от одного оператора фиксации содержания к другому уже позволяет сведение лишь к вычислению, то используемый семантический оператор равно обнаружит и наличие «всего объема условности» для определения нечто, но если переход между позициями фиксации невозможен без расширения комплекса маркеров, то используемый оператор уже обнаружит и качество «только локального». Конечно, подобная «локальность» будет отличать семантический оператор лишь в отношении одной из форм постановки задачи, но все равно такому оператору уже не дано посягать и на возможность охвата некоего предметного поля «в целом», но предполагать проецирование не более чем на фрагмент такого поля. И в данном отношении и собственно характер «метода перехода» и следует понимать как показательный в отношении выбора семантических операторов для описания некоторого ресурса содержания.

Кроме того, семантическому оператору также дано предполагать еще и возможность выражения не более чем в форме «рамочного» оператора. Здесь непременно возможно предположение различных вариантов такого рода «рамки», в том числе - и «вычислительной» рамки, когда нечто будет подлежать рассмотрению непременно как структурируемое или изменяющееся по определенному закону, но нам все же более интересен собственно случай «иллюстративной» рамки. Для такого случая тогда и возможно предположение той специфики задания некоего понятия или комплекса понятий, когда они намеренно или неосознанно позволяют задание лишь в неких пределах присущей им «мощности». Образцами подобного рода «рамок» и возможно признание того же построения эпюр в теоретической механике или столь показательной для современных экономических моделей практики построения не полной картины конъюнктурного тренда, но задания лишь неких «ключевых показателей». Точно так же и электротехника будет прибегать к заданию лишь «карты напряжений», но - не полного объема характеристик электрической схемы. Другое дело, что зачастую «достаточность» подобного оператора все же непременно означает еще и возведение к стандартным условиям построения иллюстрации, и здесь, если и понимать биржевой индекс явным свидетельством «здоровья экономики», то следует учесть, что процесс формирования данного индекса и предполагает «здоровую», но никак не «болезненную» форму состояния хозяйства. В подобном отношении и само задание нечто «стандартного» набора значимых факторов уже не следует понимать предопределяющим устранение и как бы «всей полноты» реальности и ее сведение к нечто «индексному» или какому-либо другому началу построения иллюстрации.

Если тогда на онтологическом уровне и само воспроизводство артефактов и толковать как реализацию заведомо не запрещенного «потенциального», то здесь собственно продуктом такого семантического начала и возможно признание еще и такой особенной формы семантического оператора как «артефактный предмет исследования», или, иначе - артефактный метаобъект анализа. Здесь, конечно, более уместен философский пример, построение того же «духовного» в значении характерно «артефактного» предмета исследования. Тем не менее, и то же «строгое» познание в образовании столь свойственных ему идей поля, вакуума, энергии, таксона или, скажем, даже натурального ряда все же больше обнаруживает манеру наделения подобных идей непременно искусственным наполнением, чем собственно формальной спецификой. Причем и огромному множеству категорий, положим, тому же «ощущению» равно вряд ли дано позволять квалификацию и в такой мере «лишенных искусственности», чтобы определенно видеть в них и предмет формального анализа. Тем не менее, концептуализации всякого артефактного предмета исследования равно дано предполагать признание еще и нечто «мощнейшим рычагом» для становления анализа, чему уже дано позволить концентрацию вокруг такого «искусственного острова» и того множества проявлений, что в возможном предметном уточнении и обнаружат достаточность, уже позволяющую ведение такого исследования лишь сугубо формальными методами. То есть задание артефактного предмета исследования в его явно «недостаточной» формальности это и есть как бы выработка «фарша», из чего впоследствии и возможна та же «выпечка котлет» тогда и характерно предметных решений.

Кроме того, на каком-то из этапов своего становления познанию также дано осознать необходимость и в обретении нечто «чистоты» семантических операторов, что тогда побуждает его к попыткам и возможного же освобождения таких операторов от избыточного образного и спонтанно-когнитивного наполнения. Иначе - познание и обращается здесь к осмыслению как таковых различий между эмпирическим и «наивным» и теоретически заданным уже посредством попыток конструирования «сугубо спекулятивных» форм подобных операторов. Таким образом, в познании и само собой пониманию собственных возможностей равно не обойтись и без внесения в саму собой природу семантического оператора и той обстоятельности, что уже будет предполагать и обязательную реализацию условия «чистоты» его вывода или определения. Тогда как таковая забота о «чистоте» используемых операторов и позволит состояться тому же становлению такого важного начала познания, чем и возможно признание той же «научной культуры».

Наконец, когда-то познанию дано открыть понимание и составляющей «специфичности» семантических операторов, их различения в значении «происходящих» из различных практик познания или как порождений различных научных школ. Хотя в онтологическом смысле это вряд ли как-то оправдано, но с позиций прагматической трактовки такая зависимость просто очевидна. Или - здесь собственно предметный уровень уже предполагает наделение значением логически достаточного, и потому и сама собой возможность обращения семантическим оператором предполагает замыкание пределами лишь «круга» как бы «подобающего» обращения. Иными словами, семантический оператор тогда и предполагает понимание, что пусть не полностью, но хотя бы в большей части предметного содержания ему определенно следует исключать любое пересечение с неким иным предметным содержанием. Здесь познание как бы совершает шаг в направлении «источника аромата» предметной картины, выделяя нечто предметно особенное и как никоим образом «не синтетическое». Например, в подобном отношении и нечто характерно «математические» порядки описания неких связей и структур уже предполагают наложение на некую действительность в забвении того, что сам посыл для использования подобного представления уже будет следовать из собственно сложности топологии нечто структуры или организационного начала некоего отношения. При этом и сами собой формы, участвующие в подобных структурах или построении таких отношений, как обладали, так и сохранят на будущее свою особенную специфику, не претерпев обращения и чем-то особо ожидающим математического упорядочения. Но для нечто «прагматики понимания» действительности такой способ утрирования картины действительности все же позволяет признание и источником прямой пользы.

Познанию равно в известном смысле не дано «пренебрегать» и осознанием семантических операторов тогда и как характерно «ролевых» форм. Потому условный удел семантических операторов - или наделение качествами выкладывающих некие русла, как вакуум в значении места протекания процессов, или - образования множеств, как «пучки» частиц или - обращения типологическими классификаторами, или - задания им такого плана понимания как признание сообщающими «лишь эмпирические» характеристики. То есть в некотором отношении иногда не более чем «взгляду» на характер выбора понятий и тому дано обнаружить еще и достаточность для осознания специфики предмета, моделируемого в некоем рассуждении. Или - через выделение «ролевой» специфики семантических операторов познание и обретает возможность теперь и типологической квалификации тогда уже и собственно предпринятого рассуждения. Практически для познания и как таковое рассуждение следует признать невозможным без тщательного подбора ролевых амплуа используемых в нем семантических операторов.

Огл. Понятия как заданные спецификой становления

Предметом одного из наших исследований нам довелось избрать и нечто принцип разделения полного множества возможных понятий на две подгруппы, заданных на условии нечто порядка объединения особенных типов понятий - на группы «понятий фиксации» и «понятий имплантации». В первую группу, а именно, «понятий фиксации» тогда и предполагалось отнесение понятий, тем или иным образом восходящих к актам констатации неких проявлений, или понятий, любым образом указывающих на события пусть, положим, и не более чем перцептивной фиксации. Положение экземпляров другой выделенной так группы уже отличало понятия - нечто как бы «заглушки» или понятия, позволяющие, пусть и в отсутствие систематического подкрепления, закрытие некоей лакуны при построении целостной картины тех или иных форм развернутой организации. Хотя познание, увы, и по сей день не обращается к осознанию предмета такой типологии, но на интуитивном уровне оно все же следует этому разделению, собственно и предполагая в нем присутствие некоей существенной специфики.

В таком случае инициируемый подобным пониманием анализ тогда и следует открыть рассмотрением предмета как бы более «очевидной» формы, а именно - группы «понятий фиксации». Всякое «понятие фиксации» - это понятие, непременно означающее наделение некоей характерной специфики, любым образом допускающей чувственное или метачувственное различение, тогда и смыслом нечто «препаратной» формы. То есть пусть и не обязательно в действительности, пусть и всего лишь в мысленном эксперименте, но такая специфика определенно предполагает обращение и нечто «характерным препаратом», определенно достаточным для применения в нечто же «препаратном» анализе. А тогда непременное качество такой специфики и дано составить той же «бинарной форме» смысла - что смысла в определенном отношении «пробного камня», что, равно, и нечто смыслу «меры истинности». Иными словами, препарат невозможен уже собственно «как препарат» что одновременно вне характерной способности к исполнению функции средства постановки некоего опыта, что, равно, - и функционала нечто «средства удостоверения» тогда и возможности становления некоторой реальности. И в подобном отношении понятиям фиксации и дано обнаружить то богатство ассоциаций и тот особый контекст, что уже означает их определение никак не в значении средств каким-то образом спонтанно, но непременно в значении средств характерно «двояко» подтвержденной реальности неких элементов содержания. Понятия фиксации - любым образом те варианты реализации структур интерпретации, что непременно и предполагают указание той характерной специфики бытования элемента содержания, что уже непременно удостоился проверки «во всех» отношениях - и в значении «элемента сложения» неких форм бытия и, равно, в значении критерия удостоверения действительности теперь уже следующих элементов содержания. «Понятие фиксации» в любом случае и предполагает отождествление уже как нечто маркер характерного богатства обязательным образом разнородного опыта, именно такого, что и позволяет своего рода «экспресс-адресацию» множества ассоциаций к некоему определенному элементу содержания, собственно и признаваемому за таковое в любом случае посредством исполнения некоей характерной процедуры фиксации.

Если же постараться застать познание переживающим момент практической утраты самой возможности задания систематических квалификаций некоему кругу явлений, то его вынужденным решением тогда и обращается действие интродукции или имплантации некоей, по существу, образной или ассоциативной характеристики предполагаемого здесь функционала. Очевидным примером подобного решения и возможно признание хотя бы того же подавляющего большинство философских понятий, да и те предложенные тогда и предметным познанием понятия энергии и эволюции, уже в большей мере предполагают образный и иллюстративный, нежели чем собственно систематический заряд. И одновременно следует выделить и тот любопытный момент, что, как правило, все же имеет место не имплантация определенного понятия, но непременно кросс-имплантация сразу же серии понятий, в некотором отношении - имплантация комплекса понятий на условиях воспроизводства некоего «шлейфа» или достижения характерной глубины интродукции. Так, то же понятие эволюции непременно и следует признать источником становления и понятий «видообразование» и «филогенез», а понятие энергия разумно лишь в случае, когда наши представления включают в себя и понятие «масса». Любопытный подобного рода пример - это понятие «научные законы», так, в частности, понятие «законы механики» уже невозможно признать как-то нарушающим прямую связь таких законов с общими «законами физики», откуда понятие этих «законов» и есть то же понятие, что и само собой любое из числа физико-химических понятий. Иными словами, если имплантация определенного представления и исходит от познания, но, положим, не от мифологии, то одновременно тому же представлению дано предполагать задание для него и такого рода достаточности, что подобное понимание не исключало бы и возможности выхода на любые необходимые формы понятийной поддержки или понятийного подкрепления. То есть если некоему сугубо познавательному понятию из группы «понятий имплантации» и дано предполагать недостаток какого-либо существенного для него «костыля», то оно уже подлежит осознанию не более чем в значении гипотетического, но не настоящим образом «строго заданного» понятия. Собственно осознанию, исходящему от присущего познанию понятия имплантации, несмотря на всю неизбежную для него искусственность, хотя нередко и не более чем лишь «налет» искусственности, во всяком случае, необходимо «твердо» держаться на ногах, и тогда, несмотря на недвусмысленную искусственность, такому понятию и дано проявить еще и характерное качество «устойчивости».

Отсюда спецификой понятий имплантации и правомерно признание как такового присущего им качества, что в отличие от понятий фиксации им дано образовать не функциональные пространства представлений, но уже нечто субъективированные «интуитивные» пространства оператора познания. В собственно понимании подобного предмета нам и открывается возможность использования такой подсказки, как некое истолкование определенной специфики тех же «построений марксизма». В частности, согласно некоей точке зрения, «истолкования марксизма и предполагают построение непременно из условия заведомого предрешения, собственно и проецирующего на каждое подлежащее квалификации положение те же экономическую теорию Маркса и материалистическую теорию истории». Что тогда и порождает оценку, что ту же особенную специфику концепции марксизма тогда и дано составить склонности к «отбрасыванию стадии развития или всеобъемлющего становления посылок, откуда прямо дано следовать, что [эта] квалификация вместо качества продукта анализа всего лишь и обращается отсылкой к внешнему обоснованию». То есть для марксизма характерный ему функционал поисковой интуиции тогда и обращается идеей введения во всякую схему определенной «предзаданной посылки». Как ни странно, но марксизм в этом отнюдь не одинок, и тогда и сам по себе формат подобного рода схемы и следует определять как в известном отношении равно и достаточную, и - недостаточную форму задания квалификации. В таком случае не следует исключать и допущения, что если некую предзаданную посылку все же определенно не следует трактовать как «неуместную», то это никак не говорит о том, что ее любым образом следует признавать «не обязательно уместной». Таким образом, и имплантация определенного понятия, вводимого на положении всюду прилагаемой предзаданной посылки, равно позволит отождествление еще и как построение такого характерного «эскиза» чуть ли не любой картины, где, хотя наделенным очевидной избыточностью фрагментам и дано ожидать непременной «перерисовки», но и собственно возможность задания посылки позволит и «предварительное завершение» эскиза. Другими словами, познанию за счет той же неизбежно «поспешной» имплантации предзаданной посылки и удается получение тогда и нечто условно «завершенного» решения, что, тем не менее, в значении основы последующего критического переосмысления обнаружит в известном отношении еще и качество «конструктивности».

Имплантация некоего понятия, а, скорее, стоящего за ним представления, нередко будет означать и как бы «многообещающую» дискредитацию некоей не вполне достаточной картины мира. Очевидный пример здесь - те же физические открытия или построение новейших физических теорий, позволяющих усомниться в достаточности традиционных, но, в рамках круга подлежащих разрешению проблем, все же и вполне состоятельных схем. Хотя здесь и неизбежно исключение тех же определенно контрпродуктивных попыток подобного рода имплантации, то же традиционное обращение картины мира лишь картиной чувственных ощущений, но если локомотивом подобной имплантации и обращается идея поиска решения ранее не имевших решения задач, то и подобный подход дано отличать и известной полезности. Во всяком случае, сам способ разрушения привычной картины мира посредством задания нового представления вряд ли сам собой деструктивен, деструктивно лишь его использование вне выделения должного или достаточного объема данных, собственно и предопределяющих состоятельность подобного допущения.

А далее и само собой психическому дано ожидать понимания тогда и как нечто «надпонятию», непременно и вступающему в мир «на его собственных» условиях. Для современных представлений, уже обязанных исходить из реальности не только рецепторных, но и эффекторных имплантов, эта установка уже определенно позволит признание анахронизмом, но и мир автоматов все еще не равнозначен характерно биологическому функционалу «технологии самовоспроизводства», и потому и психике дано сохранить за собой и некую ценностную самодостаточность. То есть для мира представлений функция той же идеи психического это и есть функция нечто идеи «гиперимпланта», полноправно дополняющего собой весь оставшийся объем содержания уже непременно и на собственных условиях. Собственно подобная любопытная концепция и позволит порождение тогда и той следующей идеи, что психическое и его продукты «лишены бытования», или - психическое и следует рассматривать как нечто претерпевающее состояние «вечного полета», никогда не знающего приземления. И здесь, как и в отношении внешней отсылки, возможно предположение и позитивного, и негативного эффекта. Позитивным здесь все же возможно признание и того же выделения психического в некую самостоятельную онтологию, а негативным следует видеть и его характерную изоляцию от любой аналогии с любыми сугубо «природными» проявлениями. В любом случае психическое, даже если ему и дано следовать особой «логике» психического, все одно в следовании такой логике не отменит и ее направленности на объект, даже, положим, если это и сугубо иллюзорный объект. Таким образом, познание, если оно имплантирует психическое в действительное именно как «само собой» психическое, для всякой мотивированной постановки вопроса все же будет принуждено к признанию за ним и некоей функциональности, а, следовательно, к отклонению представления о присущей ему самодостаточности, а отсюда и пониманию всякой имплантации психического всего лишь спекулятивным приемом. Действительная «имплантация психического», если она и возможна, то - лишь в значении «имплантации всего мира на положении психического».

Огл. Рефлексные позиции как семантическая альтернатива перцепции

Семантический синтез допускает выражение не только в образовании семантических операторов или разделении понятийных форм по условию «происхождения», но равно подобную форму дано принимать и синтезу понятий, прямо задаваемых со стороны рефлексии и потому альтернативных феноменологическому представлению. Здесь всякая задаваемую условность уже ожидает представление не в порядке фиксации при образовании эмпирических пространств, но в порядке, следующем из возможности описания в теории. Так, в наше время мы определенно знаем не элементарно «свет», как понимало такое явление еще эмпирическое представление, но подставляемую на место этой феноменологии физическую форму электромагнитное поле некоего частотного диапазона.

Тогда если характеризовать представления, отмечающие современное состояние познания, то весь комплекс признаков подобного подхода и показывает тот порядок, чем и дано предстать той же практике постановки серии или последовательности экспериментов. Здесь собственно концепцию эксперимента и образует принцип, что эксперименту не просто следует быть нечто «произвольной возможностью» констатации явления, но, благодаря теории, допускающей существование и нечто «системного» порядка действительности, вознаграждать экспериментатора и возможностью целенаправленного поиска некоей формы в нечто же вероятной области нахождения. Возможно, начало такой практике и положило предсказание неизвестных химических элементов, что в наше время и нашло продолжение в практике предсказания элементарных частиц, а любопытное применение такому подходу довелось обрести и палеонтологии, обращающей объектом предсказания и те эволюционно промежуточные формы, что напрямую все еще не выделены в отложениях.

Тем не менее, хотя подобное моделирование и позволяет признание как-то восходящим к той же феноменальной первичности, но одновременно ему прямо дано полагаться и на действительность нечто теоретического конструкта, собственно и возможного в силу теоретического предположения некоего устройства мира. И здесь уже не реальности дано задавать «методологию обращения» к ней самой, но тогда и методологии в известном отношении «задавать» реальность. То есть сам собой мир, как и следует из данной ситуации, и обнаружит то упорядочение, что единственно и позволит становление реальности теперь и в значении нечто «форм и разновидностей» такого упорядочения. Конечно, в подобную прогностику все же непременно дано вмешаться и проблеме случайного влияния, не обязательно позволяющего обращение в актуальное любому потенциальному, но здесь же и всякому действительному дано предполагать понимание уже непременно в значении именно потенциального, и лишь впоследствии актуального. А отсюда и собственно пониманию мира дано прирасти теперь и нечто семантикой актуализации в ее специфическом значении некоего состояния, тогда уже внешнего тому порядку, что прямо обеспечивает становление такого «потенциально возможного» уже на определенном уровне полноты его воспроизводства как порядка.

А далее и собственно противоположности двух линий - рефлексивно и феноменологически формируемой семантики и дано получить выражение в специфике оператора спекулятивного происхождения представлять собой именно нечто «чистые» принципы, как и в специфике феноменологического оператора с характерной ему «бородой» тогда и нечто ситуативно-специфических частностей. Отсюда же и роль арбитра вынуждена принимать на себя и нечто установка деятельностной программы - если нам существенно положение элемента или формы внутри «линии порядка», то здесь и очевидное преимущество переходит к оператору спекулятивного происхождения. Если же нам существенно явление уже во всем обрастании частными составляющими - то здесь победу дано одержать и оператору с «феноменологическими корнями». И познание, пусть и не на уровне эпистемологической модели, но посредством некоей интуитивной оценки также способно открываться и пониманию природы такого соотношения, поскольку оно и прибегнет здесь к выбору той же «более удобной» структуры семантических средств, собственно и предполагающих применение при воссоздании некоей раскрываемой им картины.

Огл. Символические маркеры

Пусть не философии в условно «завершенной» форме, но, скажем, нечто не традиции, но тенденции дано обнаружить и пристрастие к широкому использованию символических маркеров. В смысле принципов, «исповедуемых» такой «традицией», тогда и следует понимать чуть ли не обязательным отнесение, скажем, мыслителя к нечто школе, линии, практике и т.п. Напротив, тогда на взгляд пунктуально жестких практик познания символические маркеры если и возможны, то представляют собой не более чем вспомогательное средство совершения познания, собственно и предполагая ответные меры жесткой дискриминации тогда и со стороны безусловного в подобном познании требования абсолютной верификации. Но что именно тогда и позволит признание и нечто же природой «меры полезности» само собой символического маркера?

Положим, если развитие познания и предполагает постановку такой задачи, как доверие не собственно данным, но - нечто источнику данных, то и задание символического маркера избавляет от «ненужных хлопот». Причем в подобном отношении не только метод мышления, но, более того, и характерная практика эмпирического поиска также позволит признание как приемлющая отождествление и посредством наложения символического маркера. Или, положим, если для некоей манеры теоретизирования и будет характерно выделение ее подлежащего спекуляции уже в значении ограниченного нечто контуром или рамками, то равно ее следует понимать и приемлющей отождествление ее «подлежащего» уже посредством наложения символического маркера. Иными словами, символический маркер и обнаружит присущую ему уместность в собственно случае, когда некая установка и позволит возложение на нее еще и функции корректора не собственно отбираемых данных, но всего лишь управления отбором. То есть символический маркер собственно и позволит увидеть сам собой отбор данных как таковым «отбором», и лишь в развитие подобных соображений предполагать возможность и «перехода границ» этого отбора. Более точно - символический маркер уже определенно позволит признание как нечто средство реконструкции условия «предела» или «горизонта» отбора данных.

Среди всех прочих символических маркеров особый интерес дано вызывать и символическому маркеру, чему тогда довелось приобрести широкую известность под именем «чистой науки». Здесь, опять же, проблему следует видеть в том, что именно и составляет собой собственно признак такой «чистоты»? Или, положим, таким признаком и возможно признание той же четкой установки на поддержание порядка строгой верификации, или, в другом случае, нечто иллюзии безусловности форм или порядков когнитивной инерции, когда, допустим, если и «правит бал» классическая механика, то и вне предлагаемых ею схем дано «исчезнуть и самой физике». С одной стороны подобного рода иллюзия «чистой» науки явно позитивна в той же способности приведения науки к строгости принимаемых положений, с другой стороны - равно же она и источник ограничения, налагаемого на развитие познания уже в части распространения в направлении, не подлежащему описанию в представлениях, определяемых как допустимые для «чистой» науки. «Чистая наука» в любом случае и позволит отождествление уже как идея представления науки «как целого», что и ожидает судьба любым образом «целого», но ни в коем случае не конгломерата, или - такого целого, что и обнаруживает способность становления лишь непременно в качестве целого, и прекращения существования исключительно всему «вместе». То есть маркер «чистой» науки - это маркер рамок или границ некоего объема опыта, целостного на взгляд некоего же характерного представления.

Огл. Средства, обращаемые познанием своим «семантическим багажом»

Собственно познанию в присущей ему самооценке тогда и дано обнаружить еще и возможность понимания самоё себя здесь же и как нечто практики «комплектования багажа» требуемых средств. Подобного рода «багаж» тогда и дано будет составить различного рода коллекциям семантических средств - научных понятий, единиц измерения, структурных шаблонов, порядков задания зависимостей, установочных посылок и т.п.

В частности, познание явно пристрастно к тому же построению нечто «корпуса процедур», из чего оно и склонно признавать уместным использование лишь вполне определенных событийных маркеров, подобных известным механике растяжению, сжатию и прогибу, как и таким же образом жестко определенных форм фазовых переходов, форм перетекания и аннигиляции зарядов и т.п. Иными словами, здесь и само собой описание в присущей ему нарративной реализации «как описания» и ожидает судьба вытеснения со стороны такой формы, как «описание в формате маркера», когда течение события, его условия и последствия и предполагают отождествление как непременно «подлежащие распределению» собственно согласно практике отождествления посредством приложения маркера. В подобном отношении и сам собой фрагмент мира равно ожидает задание еще и посредством нечто схемы связи нечто же заведомо заданного набора идентификаторов, что подобно кусочкам смальты тогда и обеспечит возможность перекладки из одной комбинации в другую. Таким образом, здесь собственно тайне возможности «предвосхищения» или «тайне начал» явления и дано предполагать устранение в пользу задания корпуса элементов комбинации, прямо знающего и характерное разнообразие видов комбинации, а потому и свободе эмпирического синтеза на фоне действительности подобных начал уже дано распрощаться и со смыслом хоть сколько-нибудь «уместной» постановки вопроса.

В силу этого и саму собой «семантически правомерную» форму представления объектов познания и дано составить такой возможности представления, что уже позволит приведение подобных объектов и к нечто картине «механизмически закрытых операторов ‘видимых’ функциональных качеств». Но здесь же эта форма механизмической «закрытости» равно предполагает обращение и той же констатацией «наличия механизма» как всего лишь только здесь закрытого от возможности реконструкции. По существу, подобного рода моменту «закрытости» и дано означать не более чем возможность упорядочения фактологической базы и создания средств навигации для поиска следующих явлений. Но по отношению к самому себе некоему данному уровню проникновения познания и дано предполагать отождествление как характерно «закрытому» для рассмотрения «своими средствами», хотя тогда же и нечто уровень «большей осознанности» уже непременно предоставит и ту же возможность устранения данного ограничения. В подобном отношении и правомерно признание уместности того же представления психики как нечто понимаемого как субъект подобного рода «закрытости», из чего и возможно следование многочисленных спекуляций, по сути устраняющихся от всякой возможности компаративного исследования психики «как функции». Но, с другой стороны, собственно эта «закрытость» и обращается источником построения своего рода «метрического пространства», ориентированного на некий уровень обобщения; так, если та же лингвистика изначально и предполагала бы построение тогда и в формате «релятивной» лингвистики, то, быть может, мы и не знали грамматики. Во всяком случае, перенос «фокуса» практик означения на нечто «так или иначе релятивные» когнитивные структуры уже ставит под сомнение и безусловную ценность той же грамматической детализации речи. Другими словами, применение семантических операторов, в чем определенно и предполагается воспроизведение установки «механизмической закрытости», и позволит признание той же наилучшей возможностью построения формальных систематик, возможно, что и пренебрегающих некими условиями онтологической достаточности.

Но, тем не менее, источниками формирования «семантического багажа» познания дано послужить не только лишь механизмически «закрытым» операторам, равно такой багаж дано образовать тогда и нечто корпусу метрологических форм. Хотя практика формирования характерного метрологического инструментария все же отличает не всякую форму познания, и где-то такой инструментарий предполагает наделение спецификой и «более» существенной, а где-то - и «менее весомой» значимости, но и вне локальной принадлежности, или с позиций всеобщей ценности познания подобный инструментарий и позволит отождествление как нечто «существенный» итог познания. Тем не менее, если собственно мера, в смысле специфической онтологии, можно сказать, окончательно не понята познанием, на что и указывает смелость предложения своеобразных «формул» подобных идее «перехода количества в качество», то картина областей приложения меры тогда уже прямо будет предполагать признание и как нечто существенная «мера» присущей познанию способности различения. Вполне возможно, что, несмотря на свойство неких реалий предполагать отождествление лишь «непременно» мерой, когда некие другие формы и обнаружат расположенность к исследованию посредством качественных маркеров, такую относительность все же не следует понимать и собственно отменяющей «семантику меры» как семантику определенного аппарата познания. Другими словами, тогда собственно «мера» и позволит признание как источник порождения и той существенной семантики, что, несмотря на непременную односторонность меры, все же будет позволять обращение и в существенный семантический аспект способности познания в целом.

Еще одну специфическую форму семантического багажа познания равно дано составить и формам заместительных и подстановочных абстракций. То же построение спекуляции уже определенно адресовано никоим образом не феноменальным данностям, но непременно абстракциям - центру тяжести, материальной точке, оптической оси, валентной пропорции и т.п. Собственно действительность данных абстракций и обращает спекуляцию как таковой спекуляцией, и собственно подобные абстракции, дополняя багаж познания своим присутствием, и позволяют становление ученых в само собой качестве теоретиков. Отсюда заместительные и подстановочные абстракции и следует определять как семантический багаж познания уже как собственно багаж теории, где как таковым источником развития теории и возможно признание тогда и собственно свободы становлении таких категорий. Отсюда и становление теории позволит признание еще и как становление специфической семантики, где построение структуры определенно исключает всякую перспективу использования феноменальных конкреций, но сама эта возможность и есть возможность построения абстрактных зависимостей теперь уже между нечто «функциональными» формами абстракций.

Но, кроме того, семантическому «багажу» познания дано прирастать тогда и посредством сбора коллекции «порядков представления» объектов познания; и на практике каждое направление познания уже непременно предполагает наличие и присущей ему способности выделения в любом случае «собственного» порядка представления объектов познания. К примеру, для той же математики характерен такой порядок представления объектов познания, как представление лишь в значении комбинаторных и ассоциативных расширений исходных допущений. Напротив, направления познания, так или иначе восходящие к описательной манере представления получаемых результатов тогда уже следует признать тяготеющими к использованию форм различимости, тогда и характерно открытых перед возможностью чувственной и метачувственной фиксации. Отсюда и естествознание равно позволит отождествление как явно «прямо ориентированное» на представление объектов познания посредством величинного и пропорционального воспроизведения уже любым образом посредством задания в значении нечто «проекции эталона». А отсюда дано обрести актуальность и проблеме применения измерений и математического расчета в познании или - проблеме следующей из опыта идеи «однородности» материи иначе - идеи однородности физического объекта. Или - функционал меры и влечет за собой становление нечто в известном смысле «конфликта» специфики порядковой достаточности и, напротив, специфики содержательной диверсификации объекта познания. Но уже в смысле «прямой» задачи познания все же определенно следует отдать предпочтение той же возможности величинного и пропорционального воспроизведения некоего комплекса содержания.

Огл. Семантический оператор «интеллектуальный мусор»

Познанию не уклониться от приобретения и такого неприятного багажа, что по его же признанию знает отождествление и как явные «ошибки» познания. Подобным идеям, к чему закономерно отнесение идей «философского камня» и целого ряда «собратьев по заблуждению», наподобие вечного двигателя и машины времени, а также множества мифологических монстров уже заведомо дано обнаружить специфику и прямо «неуместного» содержания познания. Но что же позволяет признание теперь и «природой» подобного рода непременно «неуместных» допущений?

Дело в том, что если и следовать накопленному опыту познания, то здесь вряд ли возможно ожидание строгого ответа. Если и позволить себе мыслить посредством действующих представлений, то каждая такая ошибка позволит осознание и как предполагающая особую историю и в подобном отношении особенная. С другой стороны, дополнение онтологии такими представлениями, как энергетическая пирамида, модель идеального газа в бесконечном пространстве или отделение функции материальной координации от тогда уже материально независимой меры этой координации, как правило, и обусловит наделение таких ошибок еще и спецификой ошибки несоразмерности. Или - благодаря осознанию существа данных положений как таковые характерно «мусорные» допущения и позволят осознание как нечто недопустимое отождествление некоей форме организации тогда и ресурса возможностей нечто не совпадающей с ней смежной формы организации. Другое дело, пусть и в несистематическом представлении, но ошибкам познания дано обнаружить и ту же возможность исполнения функции немаловажных предупреждений о риске подверженности заблуждению, и формирования отсюда и нечто семантики «красной черты». Для познания само собой знание существа вероятной ошибки тогда и позволит обращение собственно знанием предела, где «пересечение» подобного предела и позволит признание тогда и непременным источником порождения заведомо недостаточных гипотез.

Но важно и то, что в ряде случаев совершение ошибки познания, конечно, не в смысле признания правомерности предложенной идеи, также обращается и в источник определенной пользы. Например, источниками этой пользы и возможно признание тех же представлений о реальности «эфира» или флогистона, собственно и побудивших познание к определению более точных квалификаций уже ставших им на замену электромагнитного поля или энергетического обмена. Иными словами, временное принятие ошибочной схемы равно не исключает и принесения пользы тогда и в части формулировки в известном отношении «заявки» на переустройство такой концепции теперь и в нечто «не заключающую ошибки» систему связей.

Потому в дополнение равно следует упомянуть и то обстоятельство, что некие действующие и, вроде бы, любым образом научно достаточные представления, как можно думать, равно же способны ожидать и возможного изменения. По крайней мере, тем же фундаментальным констуитивам физики «энергия» и «масса» определенно не избежать коррекции, что, возможно, и найдет выражение в замене таких универсальных характеристик тогда и на нечто комплекс взаимозаменяемых признаков. Энергия и сейчас предполагает разделение по форме хранения или «связывания» - энергия химической связи или энергия электромагнитного поля, и, как следует понимать, это далеко не предел, и здесь следует ожидать и определенного развития такой классификации, причем не только в отношении энергии, но и в отношении массы. Во всяком случае, здесь возможно указание и тех принципиально значимых посылок, что, скорее всего, и послужат основанием для такого развития. Тогда, если существо подобных понятий и будет подлежать пересмотру, то и прежней излишне упрощенной схеме равно не избежать и отнесения к тому же перечню очевидных «упущений» познания.

Наконец, на условно «простом» уровне познанию не избежать и своего рода «элементарных» ошибок. Из того, что уже предлагает литература, это такие представления, как идея «движения без материи» или следующая из похожих посылок идея «мысли без мозга». Однако подобные заблуждения все же допускают и относительно простой способ преодоления, чего невозможно сказать о столь полюбившейся философии «психофизической проблеме». Дело в том, что постановка подобной проблемы практически бессмысленна вне рассмотрения предмета эластичности биологической памяти как места хранения данных. Если человек изучает с детства один национальный язык, то это определенно не означает, что попади он куда-то еще и начни изучение другого языка, то он не преуспеет в освоении и этого языка. И дело в том, что приданная биологическому мозгу система памяти, пусть подобная характеристика и предполагает приложение лишь к части ее модулей, практически открыта для наполнения любого рода данными, то есть - не зависима от характера данных, пусть и в известных, далеко не бесконечных пределах. И тогда без ответа на вопрос, что такое эластичность системы памяти, невозможен и ответ на вопрос, что такое «психофизическая проблема». Но познание пока не спешит с очевидным признанием имеющего место забвения постановки подобной проблемы, или - недвусмысленного упущения познания.

То, что познание готово знать его ошибки и закреплять их «как ошибки» не следует понимать каким-то «минусом», но определенно следует признать и тем же прямым достоинством познания. Без осознания в познании и собственно ограничений для возможности приложения, познанию не обнаружить и понимания самоё себя тогда и как формы рациональной деятельности «познание».

Следующая глава: Условная схема формации «продукт» познания

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.