Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Условная схема формации «продукт» познания

Содержание главы

Современное познание отличает и представление о таких любопытных формах квалификации, чем и обращается нечто мера «оценки значимости» достижений познания, но странным образом природа такой характеристики не предполагает иных «операторов» подобного свойства меры, кроме как указания ряда косвенных признаков. К примеру, прямое подтверждение подобной оценки и составит собой содержательное начало такой меры значимости достижений познания, чем и правомерно признание характеристики «частоты цитирования». То есть, положим, если мотивом использования ссылки или цитаты и возможно признание фундаментального смысла решения, обращаемого объектом цитирования, то есть, если решение познания и отличает нечто недвусмысленно «фундаментальное» качество, то его, скорее всего, и ожидает порядок «прямого включения» в культуру фактически «без указания источника». И в подобном отношении показательно, что предметным «мотивом цитирования» равно дано послужить и нечто реальности «сопутствующих моментов», таких как «провокативность» идеи или остроумие хода решения, одновременно налагаемых на ту же «невысокую значимость» предмета, необычной наглядности, применению методологии, любопытной самой ее методологической посылкой и т.п. Или - некоему решению познания при явно «проходной» теоретической ценности тогда уже по нечто «сопутствующим» обстоятельствам и дано явиться источником повышенного интереса для некоей области практики или его равно дано отличать и возможности применения одновременно во множестве направлений практической деятельности. И тогда и воздействие одновременно целого ряда аналогичных факторов и определит ту специфику частоты цитирования, из чего непосредственно и следует, что наиболее востребованным видом продукта познания и возможно признание нечто «средне-теоретического», практически важного или интересного в смысле определенной отрасли научной культуры или даже широкой формы культуры. И здесь же следует допустить, что одновременно и некоему теоретическому решению, уже составляющему собой синтез нового концепта, но не мешающему применению распространенных схем, не столь существенному для практики и не привлекательному на взгляд той или иной культуры, не дано ожидать и сколько-нибудь значимого признания от подобного рода практик констатации значимости. Тем более что в философском понимании и собственно мысль о способности определенных идей или представлений допускать оценку благодаря значимости неких косвенных способов задания не предполагает и признания неприемлемой. Но философия также не в состоянии и противопоставить такому «косвенному» способу оценки значимости и сколько-нибудь внятной альтернативы, поскольку явно переживает характерный момент «недостатка предложения» каких-либо теорий вероятных здесь «объективных» критериев, собственно и предполагающих приложение в целях оценки достаточности решений познания. Отсюда нашу задачу и следует видеть не в предложении подобных критериев, но всего лишь в предложении возможных ориентиров для некоего лишь предстоящего определения подобного плана критериев.

Огл. Решение познания как «оформление»: прямое и переоформление

Так или иначе, но квалификацию «решения познания» все же невозможно адресовать одной лишь событийной схеме акта указания или отождествления некоей эмпирики. Акт указания эмпирики - это всего лишь свидетельство о наличии свойства, специфики или даже коллекции свойств и отдельных видов специфики, если, положим, и трактовать такую специфику как простое множество «валов и шестеренок». Следовательно, решением познания непременно и следует понимать признание именно такого рода указания определенной эмпирики или «в расширенном смысле» эмпирики, что и обращается приданием такой эмпирике еще и характерного «оформления». Здесь тогда и возможно представление определенных элементов машин, в частности, шестеренок или пружин, тогда уже как понимаемых не просто нечто формами материальных структур, но уже нечто «предназначенным для» определенного использования - пружинами на растяжение или сжатие, шестеренками с характерным зацеплением, либо обеспечивающими передачу мощности, либо всего лишь применяемых при снятии данных. То есть решение познания, даже если оно и носит лишь «описательный» характер, положим, представляет собой описание неизвестного вида животного, - то это уже не одно лишь описание внешних признаков, но и описание тех же поведенческих признаков и признаков систематики. Или такое решение любым образом и следует характеризовать как «встроенное» - что в те или иные практики или системы упорядочения признаков или показателей, что и в некие комплексы систематики, наподобие таксономий. Иными словами, даже на самом по себе уровне «описательной» формы решению познания непременно и дано знать еще и нечто характерный «порядок оформления» - соотнесение отдельных признаков с теми или иными стандартами составления коллекций таких признаков или связей принадлежности - с типами отношений принадлежности или же, типологической интеграции - с определенными практиками подобной интеграции. Более того, еще и каждой из линий или общих комбинаций, включаемых в данный порядок оформления, следует обнаружить и специфику пересечения с другими линиями или общими комбинациями в составе данного порядка. В таком случае решение познания даже не более чем уровня «описания» и следует характеризовать как логически и предметно осмысленное воссоединение множества элементов изначально в группы, и далее - и во взаимные связи таких групп и определение для каждого элемента условий простой, опосредованной и многовекторной зависимости от условий «порядка» подобного «системного» единства. Таким образом, всего лишь «простое» описание в его качестве решения познания и следует определять как непременный подбор нечто любым образом «полной» выборки неких элементов, далее их типологической унификации и образование на основе подобной унификации еще и системного единства и, наконец, и переопределение подобных элементов уже на нечто началах «системной принадлежности». Отсюда всего лишь «простое» описание непременно и позволит обращение тем специфическим циклом описательной реконструкции, в чем и собственно выход на определенные уровни обобщения непременно и предусмотрит известную ревизию исходных посылок. Иными словами, даже всего лишь «простое» описание и следует определять как допускающее обращение и тем же образованием нечто «оформленного» представления, где уже собственно порядок обретения подобной завершенности как «оформления» и будет означать прохождение ряда стадий переоформления. Отсюда и решение познания «уровня описания», если и судить о нем с позиций характерной онтологии, и следует отождествлять как нечто предложение той картины комплекса связей, обращенного на некое исходное множество элементов, где в процессе построения картины и происходит снятие всех адресуемых нечто комплексу посылок «претензий по оформлению» данной картины.

Но предметом решений познания равно следует понимать не только описание объектов или, с общих позиций, «готовых» форм, но тогда уже и описание «не готовых» форм, или, проще, описание возможности обретения следующего содержания посредством модификации или выявления характера условной «самоактивности» нечто изначально лишь «неполно» заданного содержания. Но здесь, прежде чем приступить к данному этапу анализу, мы все же понимаем необходимым и предложение неких существенных определений. Итак, в нашем понимании анализом «готовых форм» и следует понимать возможность совершения акта или построения описания нечто, что и позволяет совершение посредством заведомо формализованной процедуры тестирования. Или - здесь определенно и имеет место возможность приложения к некоему условному «препарату» всей суммы неких уже непременно формализованных процедур испытания, и выведение полученных данных в форме заранее ожидаемой сводки результатов подобных испытаний. Причем данная специфика будет отличать любые формы препарата, что физического, что мыслимого или логического. Но уже в отличие от подобного как бы «очевидного» порядка, нам будет доступна и возможность проведения испытаний, где собственно действия их проведения не смогут следовать никакому заведомо известному пониманию, собственно и определяющему, какой же объем процедур тестирования и следует понимать достаточным для отождествления нечто лишь предполагаемого содержания. В том числе, здесь также будет иметь место и отсутствие представления о предмете присущего подобной задаче тестирования «внутреннего» порядка модификации содержания, что и позволял бы обращение тем же образованием определенного продукта, обязательного для проведения той или иной стадии тестирования. Причем важно, что в смысле тестирования уже известных «готовых» форм подобного рода «внутренняя» модификация уже определенно не будет позволять представление как нечто существенное условие тестирования. Положим, если нам предстоит проведение тестирования того же процесса выпечки или химического синтеза, известных во всем объеме исполняемых стадий, то для подобного порядка тестирования собственно события модификации и следует определять как не более чем тривиальные объекты снятия характеристик. Иными словами, условия «готовности» и «не готовности» в смысле познания - это никоим образом не условия совершения или не совершения определенной модификации, но это непременно условия определенности в выборе стратегии тестирования или, напротив, все еще действия условия не устраненной неопределенности в выборе подобной стратегии. Чтобы иллюстрировать существо описанной здесь схемы, нам и следует обратиться к рассмотрению двух условно «биологических» примеров.

Положим, что во времена «до ламаркизма», до момента обретения осознанного истолкования такой таксономической единицы, как «биологический вид», кто-либо и предпринял попытку описания бульдогов и спаниелей. Здесь такой исследователь пока явно не располагает каким-либо достаточным аппаратом категорий, характерно необходимым для отождествления предмета его анализа. Для него бульдоги и спаниели это некие, положим, если и мыслить в русле «учительной традиции», то разновидности «зверей» для которых их доминанту тождественности непременно и определяет фактор внешнего вида, но никак не способность принесения потомства в виде так же плодовитых гибридов. Он, конечно, лишен всякой возможности причисления таких существ к типу лютиков, но во многом в осознании их реальности ему все же не заказан и характерный волюнтаризм, и если практика того времени знала бы пуделя, по экстерьеру повторяющего спаниеля, то и условная выстраиваемая им типология тогда уже вынуждена работать «вхолостую». То есть здесь он в описании таких существ еще будет занят и поиском возможности задания тех или иных запретов, дабы возможная ошибка в выборе критерия идентификации не обращалась бы и ошибкой опознания. И здесь он и вынужден искать пути преодоления неопределенности, предпринимая в «опытном порядке» выбор то одного, то другого критерия идентичности. Или - здесь он непременно и вынужден следовать не путем заполнения заведомо известной таблицы «занесения результатов» сугубо формального тестирования, но изначально обращается к решению задачи собственно поиска формы такой таблицы. Но еще более любопытным примером и следует признать идею скорее все же иллюзорного случая неожиданного обнаружения биологической жизни, основанного на некоей иной схеме дупликации, или - иначе устроенной, чем уже известный генетический способ. Положим, подобная жизнь построена в такой странной форме, когда одно поколение подобных существ может существовать только в форме куколки, когда другое - только бабочки и т.п. Иными словами, чуть ли не каждая форма идентичности в подобной схеме чуть ли не имеет ничего общего с формами идентичности, известными из схемы генетической дупликации. Причем, что естественно, и объект здесь как бы не знает идентичности по форме, но, скажем, знает идентичность лишь по нечто заряду «жизненной инерции» и т.п. И тогда исследователь и будет вынужден «забыть все, что он знал», и предпринять попытку поиска хотя бы какой-то зацепки, что и могла бы привести к обретению хотя бы каких-то начал требуемой типологии. И лишь вслед этому перед ним и откроется перспектива постановки задачи, насколько некие определяемые им начала и позволяют отождествление как достаточные для образования некоей итоговой сводки и т.п.

В результате здесь и возможно признание правомерности такой оценки - и задачу исследования не готовых форм также следует понимать подобной и задаче исследования готовых форм и при этом знающей и ту же форму окончательного результата - итоговую сводку, но тогда уже дополнительно осложняемой и задачей синтеза формы тестирования. То есть исследование не готовой формы и будет предполагать дополнение еще и решением вспомогательных задач - задания комплекса признаков лишь ожидаемой готовой формы и, при необходимости, порядка приведения некоторой не модифицированной формы к состоянию готовой формы именно как к состоянию серии актов, «выводящих на» становление данного объекта. При этом и как таковая квалифицирующая позиция «готовая форма» не будет знать и каких-либо ограничений, что она есть, - такой «готовой формой» можно понимать и то же событие модификации, если и обладать пониманием, какой именно порядок тестирования и комплементарен данному акту.

Более того, для случая «не готовой» формы и поиск ее «вида готовности» и поиски вспомогательных для данного поиска возможностей модификации и следует признать предполагающими и взаимное обогащение. Они в известном смысле явно предполагают и возможность переплетения, обнаруживая и способность взаимного стимулирования, но равно не исключено, что и некоторые предустановки как бы уже «ожидаемой» итоговой сводки и некие установки на использование вполне определенных методов модификации и будут создавать здесь ненужные препятствия один для другого. И тогда с учетом такой специфики и возможно определение, что процесс познания не готовой формы и предполагает обращение воссозданием тех или иных «параготовых» форм, где каждая из них и предполагает построение как образование той «готовой» формы, что далее и подлежит дисквалификации в «не готовую». Но по характеру процесса, с учетом особенностей, указанных для «не готовой» формы, процесс познания все же будет носить тот же характер, что и характерен познанию «готовой» формы. То есть подобный процесс и будет представлять собой тот же процесс выхода к обретению «оформленного» состояния, непременно и продолжающегося до достижения положения «полного снятия всех претензий по оформлению». При этом и собственно обращение не готовой формы в готовую форму также предполагает отождествление в известном отношении все тем же «переоформлением», но теперь уже не просто предполагающим исключение тех или иных претензий, но задающим и иные контуры той платформы, что и подлежит отождествлению как состояние «не готовой» формы.

Огл. «Домашнее хозяйство» познания, рудименты и полезности

Чтобы понять, насколько познание все же не ожидает полного перехода на «теоретические рельсы» и следует напомнить о реальности тех «полигонов эксперимента», что, казалось бы, определенно напрасны для сфер того «вдоль и поперек» исследованного мира, что и по сей день странным образом держится за те же опытовые бассейны или аэродинамические трубы. Да и конструирование современного автомобиля странным образом подразумевает и стадию дорожных испытаний, хотя и до того каждый модуль автомобиля непременно и подлежит той же стадии стендовой проверки. То есть практике лабораторных испытаний и дано любопытным образом удерживать позиции даже в области, где, казалось бы, во всех своих ипостасях «обсосанная» теория уже преуспевает с определением полной коллекции факторов, существенных для предсказания возможной реакции системы. Хотя в отношении подобного рода «традиционных» систем вряд ли правомерны ожидания, что на их поведении могли бы сказаться воздействия со стороны фундаментальной структуры материи или других обстоятельств, описываемых современной физикой, но все равно характерное действительности богатство комбинаций даже в таких «традиционных» пределах все одно обращается порождением и непредсказуемых последствий.

Отсюда и фактическое «доминирование теории» в той же «вдоль и поперек» исследованной реальности не отменяет и дополнения таких комплексов представлений и подкреплением «со стороны» экспериментальной базы, фактически сохраняющейся в таких условиях в правах как бы «когнитивного рудимента». Или здесь возможна и та оценка, что актуальность задачи технического «вылизывания» конструкций все еще не обращается возможностью «полнейшего доверия» теории, но непременно и вынуждает на постановку прямого эксперимента, быть может, лишь по причине невозможности объединения посредством представления некоего описания уже полного многообразия значимых факторов. Иными словами, такие когнитивные «рудименты» познания как лаборатории в сфере «традиционно исследованного» опыта и будут предполагать признание той «неустранимой производной» неизбежной оптимизации теории как все же предполагающей ограничение нечто «рационально достаточным» числом принимаемых во внимание факторов. В сферах традиционного опыта теория практически «полностью» описывает мир, но уже не описывает его «до мельчайших подробностей», и поэтому и нечто «неожиданные» формы влияний и подлежат выявлению лишь посредством как бы «рудиментарного» для подобного уровня развития познания прямого эксперимента. Возможно, здесь вероятно определение и некоторых других причин обращения к «рудиментарной» в данных условиях экспериментальной практике, но ни одна из таких причин уже не будет предполагать определение как сомнение в достаточности принципиальных положений используемой теории. Например, возможно, что такой теории все же дано описать некие процессы «не для всех» видов режимов, и дополнение ее «теоретического капитала» тогда и описанием следующего режима не подлежит определению без экспериментальной проверки, но и подобное описание таких ранее не исследованных режимов уже не составляет собой какой-либо ревизии такой теории. Тогда и сохранение таких «когнитивных рудиментов» как традиционные лаборатории и следует объяснять положением, что непременным образом «рационально компактная» теория не допускает углубления в предмет подлежащей ее описанию реальности как бы «на всю возможную глубину».

В силу подобных причин и решения познания обретают перспективу оценки уже и в части собственно определения нечто признака «способности углубления» базовой теории в как таковые отношения рассматриваемой реальности. Теория определенно ограничивает свою «задачу представления» подлежащей ее описанию реальности лишь достижением некоей «глубины детализации», а обрастание предложенных решений частными моментами уже представляется здесь проблематикой, характерно лежащей «вне» такой теоретической практики. Или - перспективой своего рода «метрологии решений» и следует определять и поиск решения задачи теперь уже определения специфики того «пространства», относительно чего и возможно указание координат той границы, что и позволяет отделение «области компетенции» теории тогда уже от избыточного для нее «шлейфа детализации». Отсюда как таковое решение познания и позволит определение еще и в значении принимаемого на условиях признания за используемой теорией и специфики нечто области «теоретической компетенции».

Познание равно следует определять как многозначное и в приносимой им полезности. Первое, познание дано отличать полезности уровня полезности «прямого» рода - то есть получения в порядке ведения определенной когнитивной деятельности важных предсказаний, нового опыта или оптимизации структуры интерпретации, что иногда экономит не одни лишь умственные усилия. Второе, результаты познания способна отличать и специфика «полезности познанию», то есть полезности в смысле возможности такого совершенствования собственно интерпретации, что, главным образом, и обеспечивает синтез теперь уже куда более строгих форм соответствия теоретической схемы тем же реалиям отвечающей ей области действительности. Здесь уже и как таковое ведение расчета будет предполагать перенесение на использование более строгих формул, а схематические описания структур или процессов будет ожидать идентификация уже куда более тонкими и адресными типологическими маркерами. В общем, «познание полезно познанию» даже только лишь тем, что здесь и предполагается обретение куда более четкой фокусировки собственно «точки вмешательства» в отношения действительности, причем равно, что на практике, что и непосредственно в научном эксперименте. И третье - познание полезно и в широком смысле области опыта благодаря привитию с его стороны и куда более строгих методов синтеза интерпретации. То есть в обиходном мышлении, скажем, и тот же широкий потребитель привыкает мыслить категориями «нехватки витаминов» или «воздействия стресса», что и придает его стратегии поведения большую целенаправленность, хотя в подобном отношении он и не избегает той же гипертрофии, столь свойственной обиходному мышлению.

Здесь уже решения познания и позволяют задание им таких признаков, как объем и специфика шлейфа полезности. Или - решение познания также дано отличать и специфике различной «практической» полезности, включая сюда и возможность предсказательного эффекта, а также и эффекта расширения систематики и области опыта и - эффекта унификации некоторого комплекса схем при помощи общей, но здесь же и более структурированной теории. Решению познания также дана и возможность обладания нечто «внутрипознавательной» полезностью, полезностью в смысле придания большего уровня четкости и большей степени адресности само собой практикам постановки задач познания. Или - для самого себя познание и обнаруживает пользу в обращении корпуса представлений познания тогда уже более совершенным средством навигации в отношении большей четкости указания предмета тех же предстоящих задач познания. И, наконец, познание полезно и возможностью заимствования представлений в корпусные коллекции категорий обыденного опыта. В последнем смысле решения познания и следует оценивать в качестве привлекательных для заимствования не только в те или иные категории общих форм обыденного опыта, но и в различные комплексы категорий специальных направлений практики.

Наконец, внутри себя главным образом именно познание и способствует синтезу собственно корпуса нечто «представлений познания». А существенным в подобном синтезе и следует понимать отнюдь не его качество обращения, положим, нечто как бы «свободным множеством» представлений, но его качество обращения лишь непременно структурированной формой множества представлений. Познание в присущей ему практике синтеза представлений непременно и обнаруживает приверженность практике разнесения отдельных позиций по группам характерных ролевых функторов, где лишь и возможно то же выделение нечто лонообразующих форм, наподобие физического пространства, всякого рода потенциалов, ресурсных, импульсных и кумулятивных, и, конечно же, ролевых позиций собственно «концентрических» условностей. Конечно, здесь вряд ли каждую условность будет ожидать закрепление в определенной роли, где та же нефть и позволит признание и источником энергии, и источником химического сырья, но уже ролевую позицию - «нефть - источник сырья» тогда и будет ожидать закрепление в определенной рубрике тогда уже на условии невозможности наделения другой типологией. Потому решения познания еще и дано отличать признаку «продвижения в части усугубления ролевой схемы», когда посредством некоего решения некое описание и позволяет признание как допускающее отдаление от реализации в феноменологической форме и предполагающее усугубление теперь уже в качестве некоей «сценарной» схемы. Чем дальше, тем познание все более утрачивает свободу оперирования категориями феноменального порядка, все более замещаемых на использование ролевых категорий; и собственно подобная причина и вознаграждает решение познания своего рода спецификой возможности ролевой «подчистки» явно избыточного для него «феноменологического мусора».

Огл. Артефакты - решения на началах «обратной схемы»

Следует повторить, что в отношении артефактов неизбежно следование принципу, собственно и понимающему артефакты реализацией ранее не реализованного потенциального, когда альтернативу подобному «миру потенциального» тогда и образуют нечто «запрещенные» состояния, тот же злополучный философский камень или же вечный двигатель. Или, скажем, природой артефактов тогда и следует понимать присущую им недвусмысленную возможность, но, одновременно, и характерную невозможность, положим, для воспроизводства средствами неживой природы. На потенциальном уровне возможность артефактов определенно не подлежит сомнению, но и неживая природа не есть тот «кандидат в творцы», что и обнаружил бы способность воспроизводства артефактов. Но что тогда и следует понимать спецификой тех решений познания, что и предполагают признание в качестве определяющих синтез артефактов?

Любым образом артефакту дана возможность рождения либо в формате идеи, либо - в формате «находки», то есть равно идеи, но тогда уже не рожденной посредством совершения спекуляции, но осознанной как смысл определенной картины, раскрываемой уже посредством наблюдения. Но в подобном отношении и идею следует толковать как явно «не обязательно» реальность артефакта, поскольку ее подлинное становление в собственно значении «идеи реализации» артефакта и допускает закрепление лишь в случае реализации артефакта. Но одновременно подобная не самодостаточность само собой «последовательности становления» не отменяет и ее реальности - так, не каждому «кандидату в последовательности» становления артефакта и открывается возможность обращения такой последовательностью, однако и каждое становление артефакта непременно будет знать за собой такую последовательность. То есть здесь и следует указать на наличие нечто вторичности или, пусть, иной раз лишь псевдовторичности воспроизводства некоей реалии по отношению некоей идеи, всегда первоначальной в данном процессе, что, все же, не отменяет и необходимости в следующем пояснении - отменяет ли это собственно ту «схему оформления», о чем мы рассуждали выше?

Скорее всего, никакой ревизии «схемы оформления» здесь уже не следует ожидать, но непременно и следует ожидать выделения нечто нового «уровня неготовности». То есть артефакт перед его созданием не готов еще и в том отношении, что элементарно «отсутствует», и мы в условном «простом» случае предполагаем лишь случайный исход в отношении возможности его «воплощения в металл», что уже не так в ситуации действия на основе опробованных теории или корпуса практического опыта. Но далее в случае успеха мы все равно будем следовать в направлении снятия всех «претензий по оформлению», теперь уже обращаясь к установлению в реализованном артефакте полного перечня присущих ему возможностей или состояний неспособности и уровня ограничений. Другое дело, что на момент наличия только идеи некоего лишь «ожидаемого» артефакта нам неизбежно и следует допустить правомерность таких явно возможных «претензий по оформлению» как сомнение в самой возможности такого артефакта; собственно говоря, «из незнания» подобная претензия еще не предполагает возможности отклонения. На наш взгляд, важно понимать, что «для незнания» синтез артефакта - это непременно случайный исход, а для наличия неких опережающих решений в виде теории или комплекса практического опыта - предполагающий и высокую долю вероятности. Иными словами, на стадии после воспроизводства артефакта роль «основного игрока» все же будет принадлежать традиционной для познания схемы «снятия претензий», а до момента его воспроизводства таким основным игроком все же следует понимать возможности навигации «в поле предположений», собственно и восходящих к наличию опыта, интуиции и развитого воображения. Но и навигацию в подобном «поле предположений» не следует понимать чем-то экстраординарным и заслуживающим особой теории - это различным образом упорядоченный поиск, зависимый, главным образом, от объема осведомленности в части вероятных возможностей и дерзости в отношении риска их использования. Но, в том числе, в случае сложных систем продукт такого поиска еще равно следует рассматривать и как нечто очевидное порождение той же развитой способности спекуляции. Для нас же в смысле специфики продукта познания артефактам будет дано добавить лишь единственный элемент - собственно условие решения, непременно и состоящего в том «успешном выделении» комбинации в поле предположений, что далее, обращаясь реальностью, и предполагает тот же порядок познания, что и любой иной объект познания.

Другое дело, что собственно специфика артефакта будет отличать и такой существенный инструментарий познания, чем и возможно признание того же лабораторного оборудования. Или - как таковые возможности лабораторного оборудования и составят собой тот специфический инструментарий, что и обеспечивает проникновение в те связи действительности, что уже закрыты от возможностей чувственного восприятия или каких-либо иных «подручных средств». А собственно подобная возможность тогда и обращается поводом для обретения иллюзии, что само по себе лабораторное оборудование самой характерной ему изощренностью и выступает в качестве средства синтеза нечто «новой реальности». Тем не менее, и лабораторному оборудованию, как и всякому артефакту, не избежать подчинения фундаментальной норме - предполагать возможность на уровне потенциального. Точно так же и та реальность, что явно недоступна для фиксации простыми инструментами регистрации, никуда не исчезает, если не предполагает сопоставления ей и того лабораторного оборудования, что, собственно, и позволяет ее фиксацию. Иными словами, ситуация с лабораторным оборудованием больше будет описывать социальную реальность процесса познания, нежели менять действительность, если и характеризовать последнюю собственно в широком смысле «комплекса потенциально возможного». Но уже в смысле комплекса актуально данного действительность и обнаружит корреляцию со спецификой вооруженности познания средствами лабораторного оборудования, и здесь наличие лабораторного оборудования для познания и обретет значение определенного «самостимула» его развития.

Другое дело, что в том же «уровне совершенства» лабораторного оборудования познанию дано обнаружить и такой важный признак идентичности, как нечто мера тонкости и деликатности способности познания. Фактически при выходе познания за пределы практики коллекционирования перцептивных коррелятов сам уровень развития познания - это непременно уровень развития лабораторного оборудования. Здесь уже познание и будет отличать та глубина осознания разнообразия содержания мира, в какой оно и преуспеет в разработке подобающего оборудования. Но для типологии решений познания подобная зависимость не несет ничего нового - им и здесь дано сохранить специфику тех же практик «снятия претензий по оформлению», что адресованы и представлению характеристик нечто непременно «готовых» форм. И точно так же и здесь некие уровни неготовности будут предполагать приведение к такому же состоянию, как они предполагали приведение и для реалий, доступных для перцептивной регистрации.

Конечно, «обратная схема» решений в случае артефактов может представлять собой и нечто форму сложно переплетенного порядка подобной «обратной последовательности», когда усложнение частей или дополнительных устройств некоего артефакта и обращается причиной пересмотра представления о характерной ему действительности на уровне «готовой формы». Например, именно такой характер и носило открытие двигателя внутреннего сгорания, где в его схеме уже выпал особый теплоноситель, действующий в роли нечто «вторичного» тела расширения. Но подобная сложность комбинации, которую определенно не следует сбрасывать со счетов, не будет представлять собой никакой ревизии того порядка исследования, что уже был определен просто для случая познания «готовой формы». Здесь, скорее всего, на смену однократного или локального опыта уже дано будет встать нечто форме «организованного» опыта, но как опыт и ей дано предполагать построение посредством тех же принципов, что и исследование «готовой формы» с включением в него и собственно процесса обретения самоё «уровня готовности».

Следующая глава: Познание в его качестве особенной стихии

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru