Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Условная схема формации «продукт» познания

Содержание главы

Характерной спецификой современного познания равно возможно признание и бытующего там представления о таких любопытных формах квалификации, чем и обращается нечто мера «оценки значимости» достижений познания, но странным образом природе такой характеристики не дано предполагать и каких-то иных «операторов» такой «материи меры», кроме как указания неких косвенных признаков. В частности, прямым подтверждением подобной оценки и возможно признание собственно содержательного начала такой меры значимости достижений познания, чем и дано явиться такой характеристике, как «частота цитирования». Напротив, можно допустить, что если мотивом использования ссылки или цитаты и возможно признание фундаментального смысла решения, обращаемого объектом цитирования, то есть, если решение познания и отличает нечто недвусмысленно «фундаментальное» качество, то, скорее всего, его и ожидает порядок «прямого включения» в культуру фактически «без указания источника». И в подобном отношении показательно, что предметным «мотивом цитирования» равно дано оказаться и нечто реальности «сопутствующих моментов», таких как «провокативность» идеи, остроумие хода решения, одновременно налагаемых и на ту же «невысокую значимость» предмета, необычной наглядности, применению методологии, любопытной самой методологической посылкой и т.п. Или - некоему решению познания при явно «проходной» теоретической ценности тогда уже по нечто «сопутствующим» обстоятельствам и дано обращаться источником повышенного интереса для некоей области практики или его равно способна отличать тогда и возможность применения одновременно во множестве направлений практической деятельности. И тогда воздействие одновременно ряда факторов и определяет специфику частоты цитирования, из чего и следует, что наиболее востребованным видом продукта познания и возможно признание нечто «средне-теоретического», практически важного или интересного в смысле некоей отрасли научной культуры или даже широкой формы культуры. И здесь же следует допустить, что одновременно и некоему теоретическому решению, уже составляющему собой синтез нового концепта, но не мешающему применению распространенных схем, не столь существенному для практики и не привлекательному на взгляд той или иной формы культуры, не ожидать и сколько-нибудь значимого признания от такого рода практик констатации значимости. Тем более что в философском понимании и собственно мысль о способности неких идей или представлений допускать оценку благодаря значимости неких косвенных способов задания не предполагает и признания неприемлемой. Но философия равно не знает ответа, а что же следует противопоставить такому «косвенному» способу оценки значимости, поскольку ее же следует понимать переживающей и характерный период того же «недостатка предложения» каких-либо теорий вероятных здесь «объективных» критериев, собственно и предполагающих приложение в целях оценки достаточности решений познания. Отсюда нашу задачу и следует видеть не в предложении искомых критериев, но лишь в предложении возможных ориентиров для лишь предстоящего определения подобных критериев.

Огл. Решение познания как «оформление»: прямое и переоформление

Так или иначе, но квалификацию «решения познания» все же невозможно адресовать лишь событийной схеме акта указания или отождествления некоей эмпирики. Акт указания эмпирики - это не более чем подтверждение наличия свойства, специфики или коллекции свойств и отдельных видов специфики, если, положим, и трактовать такую специфику лишь непременно как множество «валов и шестеренок». Следовательно, решением познания тогда и возможно признание уже такого рода указания некоей эмпирики или «в расширенном смысле» эмпирики, что и обращается приданием такой эмпирике тогда и нечто характерного «оформления». В подобном отношении и возможно представление неких элементов машин, тех же шестеренок или пружин, уже не просто как материальных форм, но и как нечто «предназначенных для» определенного использования - пружины на растяжение или сжатие, шестеренки с характерным зацеплением, либо передающие мощность, либо лишь обеспечивающие снятие данных. То есть решение познания, даже если оно и носит лишь «описательный» характер, положим, представляет собой описание неизвестного вида животного, - то это не только описание внешних признаков, но и описание поведенческих признаков и признаков систематики. Или такое решение любым образом и следует характеризовать как «встроенное» - что в некоторые практики или системы упорядочения признаков или показателей, что и в некие комплексы систематики, наподобие таксономий. Иными словами, даже на самом по себе уровне лишь «описательной» формы решению познания непременно дано знать и нечто характерный «порядок оформления» - соотнесение отдельных признаков с определенными стандартами составления коллекций таких признаков или связей принадлежности - с типами отношений принадлежности или типологической интеграции - с некими практиками интеграции. Более того, здесь же и каждой из линий или общих комбинаций, включаемых в данный порядок оформления, следует обнаружить и специфику пересечения с другими линиями или общими комбинациями в составе подобного порядка. В таком случае решение познания даже не более чем уровня «описания» и следует характеризовать как логически и предметно осмысленное воссоединение множества элементов изначально в группы, а далее - во взаимные связи групп и определение для каждого элемента условий простой, опосредованной и многовекторной зависимости от условий «порядка» такого «системного» единства. Таким образом, всего лишь «простое» описание в его качестве решения познания и следует определять как непременный подбор уже любым образом «полной» выборки неких элементов, далее их типологической унификации и формирования на такой основе еще и системного единства и, наконец, переопределение подобных элементов тогда и на началах нечто «системной принадлежности». Отсюда же и не более чем «простое» описание непременно и позволит обращение тем специфическим циклом описательной реконструкции, в чем и собственно выход на некие уровни обобщения непременно и предусмотрит известную ревизию исходных посылок. Иными словами, даже всего лишь «простое» описание и то позволит отождествление как нечто допускающее обращение и тем же образованием нечто «оформленного» представления, где собственно порядок обретения подобной завершенности как «оформления» и будет означать прохождение ряда стадий переоформления. Отсюда решение познания не более чем «уровня описания», если и судить о нем с позиций характерной онтологии, и обращается в нечто предложение той картины комплекса связей, обращенного на некое исходное множество элементов, где в процессе построения картины и происходит снятие всех адресуемых нечто комплексу посылок «претензий по оформлению» такой картины.

Но предметом решений познания равно дано послужить не только описанию объектов или, с общих позиций, «готовых» форм, но и описанию «не готовых» форм, или, проще, описанию возможности обретения следующего содержания посредством модификации или выявления характера условной «самоактивности» нечто изначально лишь «неполно» заданного содержания. Но здесь, прежде чем приступить к настоящему этапу предпринятого нами анализа, нам потребуется предложение и неких существенных определений. Итак, в нашем понимании анализом «готовых форм» тогда и правомерно признание той же возможности совершения акта или построения описания нечто, что позволяет совершение посредством заведомо формализованной процедуры тестирования. Или - в подобном случае уже определенно дано иметь место и нечто возможности приложения к нечто условному «препарату» тогда и всей суммы неких непременно формализованных процедур испытания, а также и выведение полученных данных тогда и в форме заранее ожидаемой сводки результатов испытаний. Причем такая специфика будет характерна любым формам препарата, что физическому препарату, что - мыслимому или логическому. Но в отличие от подобного как бы «очевидного» порядка, не исключен и такой порядок проведения испытаний, где собственно действия проведения не смогут следовать никакому заведомо известному пониманию, собственно и определяющему, какой объем процедур тестирования и следует определять достаточным для отождествления нечто пока лишь предполагаемого содержания. В том числе, здесь дано иметь место и отсутствию представления о предмете присущего подобной задаче тестирования «внутреннего» порядка модификации содержания, что позволял бы обращение и тем же образованием определенного продукта, обязательного для проведения той или иной стадии тестирования. Причем существенно, что в смысле тестирования уже известных «готовых» форм подобного рода «внутренняя» модификация уже определенно не составит собой никакого существенного условия тестирования. Положим, если нам предстоит проведение тестирования того же процесса выпечки или химического синтеза, известных во всем объеме составляющих стадий, то для подобного порядка тестирования собственно события модификации и следует определять как не более чем тривиальные объекты снятия характеристик. Иными словами, условия «готовности» и «не готовности» в смысле познания - это никоим образом не условия совершения или не совершения определенной модификации, но это условия определенности в выборе стратегии тестирования или, напротив, все еще важность условия реальной неопределенности в выборе такой стратегии. Чтобы иллюстрировать существо описанной здесь схемы, нам и следует обратиться к рассмотрению двух условно «биологических» примеров.

Положим, что во времена «до ламаркизма», до момента обретения осознанного истолкования такой таксономической единицы, как «биологический вид», кто-то и предпринял попытку описания бульдогов и спаниелей. И здесь в распоряжении такого исследователя пока явно отсутствовал какой-то достаточный аппарат категорий, характерно необходимый для отождествления исследуемого предмета. Для него бульдоги и спаниели это некие, положим, если и мыслить в русле «учительной традиции», - разновидности «зверей» для кого их доминанту тождественности и определяет фактор внешнего вида, но - не способность принесения потомства в виде так же плодовитых гибридов. Он, конечно, лишен всякой возможности причисления таких существ к типу лютиков, но во многом в осознании их реальности ему не заказан и характерный волюнтаризм, и если практика того времени знала бы пуделя, по экстерьеру повторяющего спаниеля, то и условная выстраиваемая им типология уже работала «вхолостую». То есть здесь в описании таких существ он вынужден уделить внимание и тому же поиску возможности задания тех или иных запретов, дабы возможная ошибка в выборе критерия идентификации не обращалась бы и ошибкой опознания. И здесь он и вынужден предпринять поиск путей преодоления неопределенности, предпринимая в «опытном порядке» выбор то одного, то другого критерия идентичности. Или - здесь он непременно вынужден следовать не путем заполнения заведомо известной таблицы «занесения результатов» сугубо формального тестирования, но прямо начинать с попытки решения задачи поиска этой таблицы. Но еще более любопытным примером и возможно признание идеи, скорее, все же иллюзорного случая обнаружения биологической жизни, основанного на иной схеме дупликации, или - иначе устроенной, чем известный генетический способ. Положим, подобная жизнь построена в такой странной форме, когда одно поколение подобных существ может существовать только в форме куколки, когда другое - только бабочки и т.п. Иными словами, чуть ли не каждая форма идентичности в подобной схеме едва ли не лишена чего-либо общего с формами идентичности, известными из схемы генетической дупликации. Причем, что естественно, и объект здесь как бы не знает идентичности по форме, но, скажем, знает идентичность лишь по заряду «жизненной инерции» и т.п. И тогда исследователь и вынужден «забыть все, что он знал», и - заняться поиском хотя бы какой-то зацепки, что и могла бы привести к обретению хотя бы каких-то начал требуемой типологии. И лишь вслед этому перед ним и откроется перспектива постановки задачи, насколько определяемые начала и позволяют отождествление как достаточные для образования итоговой сводки и т.п.

В результате здесь и возможно признание правомерности оценки - и задача исследования не готовых форм равно позволит признание и как подобная задаче исследования готовых форм и при этом знающая и ту же форму окончательных результатов - итоговую сводку, но - равно же дополнительно осложняемой и задачей синтеза формы тестирования. То есть исследование не готовой формы - это такое же исследование готовой формы, но дополняемое и решением вспомогательных задач - задания комплекса признаков лишь ожидаемой формы и, при необходимости, порядка приведения некоей не модифицированной формы к состоянию готовой формы собственно как к состоянию серии актов, «выводящих на» становление данного объекта. При этом и как таковая квалифицирующая позиция «готовая форма» не будет знать и каких-либо ограничений, что она есть, - такой «готовой формой» возможно признание и того же события модификации, если и следовать пониманию, какой именно порядок тестирования и комплементарен такому акту.

Более того, для случая «не готовой» формы и поиск ее «вида готовности» и поиски возможности модификации, лишь вспомогательные в таком поиске равно будут предполагать и взаимное обогащение. В некотором отношении они и обнаружат возможность переплетения, собственно и порождая эффект перекрестного стимулирования, хотя и не исключено, что некие предустановки как бы «ожидаемой» итоговой сводки и некие установки на использование вполне определенных методов модификации и породят здесь ненужные препятствия один для другого. И тогда с учетом такой специфики и возможно определение, что процесс познания не готовой формы и предполагает обращение воссозданием неких «параготовых» форм, где каждая из них и предполагает построение как образование той «готовой» формы, что далее и подлежит дисквалификации в «не готовую». Но по характеру процесса, с учетом особенностей, указанных для «не готовой» формы, процессу познания все же дано носить такой же характер, что отличает познание и «готовой» формы. То есть подобному процессу равным же образом дано сохранить характер процесса выхода к обретению «оформленного» состояния, непременно продолжающегося до достижения положения «полного снятия всех претензий по оформлению». При этом и собственно обращение не готовой формы в готовую форму также предполагает отождествление в известном отношении тем же «переоформлением», но теперь не просто предполагающим исключение неких претензий, но задающим и иные контуры той платформы, что изначально и подлежала отождествлению как состояние «не готовой» формы.

Огл. «Домашнее хозяйство» познания, рудименты и полезности

Чтобы понять, насколько познание все же не ожидает полного перехода на «теоретические рельсы», то и следует сослаться на реальность тех «полигонов эксперимента», что, казалось бы, явно напрасны для сфер «вдоль и поперек» исследованного мира, что и по сей день странным образом не пренебрегает теми же опытовыми бассейнами или аэродинамическими трубами. Да и конструирование современного автомобиля странным образом не минует стадии дорожных испытаний, хотя и до того каждый модуль конструкции непременно проходит и стадию стендовой проверки. То есть практике натурных испытаний любопытным образом и дано удерживать позиции даже в области, где, казалось бы, во всех своих ипостасях «обсосанная» теория уже преуспевает с определением полной коллекции факторов, существенных для предсказания возможной реакции системы. Хотя в отношении подобного рода «традиционных» систем вряд ли правомерны ожидания, что на их поведении могли бы сказаться воздействия со стороны фундаментальной структуры материи или других обстоятельств, описываемых современной физикой, но все равно присущее действительности богатство комбинаций даже и в таких «традиционных» пределах все одно позволяет порождение и «непредсказуемых последствий».

Отсюда и фактическое «доминирование теории» в той же «вдоль и поперек» исследованной реальности не отменяет и дополнения таких комплексов представлений и подкреплением «со стороны» экспериментальной базы, фактически сохраняющейся в таких условиях как бы в правах «когнитивного рудимента». Или здесь возможна и та оценка, что актуальность задачи технического «вылизывания» конструкций все еще не позволяет той же возможности «полнейшего доверия» теории, но непременно и вынуждает на постановку прямого эксперимента, быть может, лишь по причине невозможности объединения посредством априорного представления еще и некоего описания тогда и полного многообразия значимых факторов. Иными словами, такие когнитивные «рудименты» познания как лаборатории в сфере «традиционно исследованного» опыта и позволяют признание как та «неустранимая производная» неизбежной оптимизации теории как все же исходящей из ограничения и нечто «рационально достаточным» числом принимаемых во внимание факторов. В сферах традиционного опыта теория практически «полностью» описывает мир, но уже не описывает его «до мельчайших подробностей», и поэтому и нечто «неожиданные» формы влияний и подлежат выявлению посредством лишь как бы «рудиментарного» для такого уровня развития познания прямого эксперимента. Возможно, здесь вероятно определение и ряда других причин обращения к «рудиментарной» в данных условиях экспериментальной практике, но ни одна из таких причин уже не будет предполагать определение как сомнение в достаточности принципиальных положений используемой теории. В частности, вполне возможно, что такая теория все же описывает некие процессы «не для всех» видов режимов, и дополнение ее «теоретического капитала» тогда и описанием следующего режима и не подлежит определению без экспериментальной проверки, но это описание ранее не исследованных режимов уже не составит собой и какой-либо ревизии этой теории. Тогда и сохранение таких «когнитивных рудиментов» как традиционные лаборатории и следует объяснять положением, что непременным образом «рационально компактная» теория не допускает углубления в предмет подлежащей ее описанию реальности как бы «на всю возможную глубину».

В силу подобного рода причин и само собой решениям познания тогда и дано обрести перспективу оценки теперь еще и в части как такового задания и нечто признака «способности углубления» базовой теории в собственно отношения рассматриваемой реальности. Для теории нет ничего более естественного, чем ограничивать ее «задачу представления» подлежащей ее описанию реальности лишь достижением определенной «глубины детализации», а обрастанию предложенных решений частными моментами тогда уже дано подлежать определению как проблематике, характерно выносимой за рамки теоретической схемы. Или - перспективой своего рода «метрологии решений» тогда и возможно признание собственно поиска решения задачи в данном случае определения специфики того «пространства», относительно чего и возможно указание положения той границы, что и позволяет отделение «области компетенции» теории тогда от избыточного для нее «шлейфа детализации». Отсюда и собственно решение познания следует характеризовать и как нечто признание за используемой теорией и специфики нечто области «теоретической компетенции».

Равно познанию дано предполагать отождествление еще и как многозначному в приносимой им полезности. В подобном отношении, в первую очередь, познанию дано обладать и полезностью уровня полезности «прямого» рода - то есть получения в порядке ведения некоей когнитивной деятельности важных предсказаний, нового опыта или оптимизации структуры интерпретации, что иногда экономит не одни лишь умственные усилия. И во вторую очередь результаты познания дано отличать и специфике «полезности познанию», то есть полезности в смысле возможности такого совершенствования самой интерпретации, что, главным образом, и обеспечивает синтез уже куда более строгих форм соответствия теоретической схемы тем же реалиям отвечающей ей области действительности. Здесь и как таковое ведение расчета будет предполагать перевод на использование более строгих формул, а схематические описания структур или процессов будет ожидать идентификация уже куда более тонкими и адресными типологическими маркерами. В общем, «познание полезно познанию» даже лишь тем, что здесь и предполагается обретение куда более четкой фокусировки собственно «точки вмешательства» в отношения действительности, причем равно, что на практике, что - непосредственно в эксперименте. И третье - познание полезно и в широком смысле области опыта благодаря привитию с его стороны куда более строгих методов синтеза интерпретации. То есть в обиходном мышлении, скажем, и тот же широкий потребитель привыкает мыслить категориями «нехватки витаминов» или «воздействия стресса», что и придает его стратегии поведения большую целенаправленность, хотя в подобном отношении ему же не избежать и гипертрофии, столь характерной обиходному мышлению.

Но решения познания равно дано отличать и такой специфике, как объем и качество нечто «шлейфа полезности». Или - решения познания также дано отличать и специфике уже явно различной «практической» полезности, включая сюда и возможность предсказательного эффекта, а также и эффекта расширения систематики и области опыта и - эффекта унификации некоего комплекса схем посредством общей, но здесь же и более структурированной теории. Решения познания также способна отличать и специфика нечто «внутрипознавательной» полезности, полезности в смысле придания большего уровня четкости и большей степени адресности само собой практикам постановки задач познания. И, наконец, познание будет отличать и качество полезности уже как той же возможности заимствования представлений в корпусные коллекции категорий обыденного опыта. В последнем смысле решения познания и следует оценивать как привлекательные для заимствования не только в те или иные категории общих форм обыденного опыта, но и в различные комплексы категорий специальных направлений практики.

Наконец, уже на само собой «кухне познания» прогресс познания также способствует и синтезу «корпуса представлений» познания. Здесь же существенным моментом подобного синтеза следует видеть не присущее ему качество обращения как бы «свободным множеством» представлений, но - его качество обращения лишь непременно структурированной формой множества представлений. Познание в присущей ему практике синтеза представлений непременно и обнаружит приверженность практике разнесения отдельных позиций по группам характерных ролевых функторов, где лишь и возможно выделение как нечто лонообразующих форм, наподобие физического пространства, так и всякого рода потенциалов, ресурсных, импульсных и кумулятивных, и, конечно же, ролевых позиций собственно «концентрических» условностей. Конечно, здесь вряд ли каждую условность будет ожидать закрепление в определенной роли, где та же нефть и позволит признание и источником энергии, и источником химического сырья, но уже ролевую позицию - «нефть - источник сырья» тогда и будет ожидать закрепление в определенной рубрике тогда уже на условии невозможности наделения другой типологией. Потому решения познания так же будет отличать и специфика «продвижения в части усугубления ролевой схемы», когда посредством некоего решения некое описание и позволит признание как допускающее отдаление от реализации в феноменологической форме и предполагающее усугубление теперь уже в качестве некоей «сценарной» схемы. Чем больший уровень совершенства будет отличать решения познания, тем таким решениям все более дано утратить и ту же свободу оперирования категориями феноменального порядка, все более замещаемыми на использование ролевых категорий; собственно подобная причина уже вознаграждает решение познания и своего рода спецификой возможности ролевой «подчистки» явно избыточного для него «феноменологического мусора».

Огл. Артефакты - решения на началах «обратной схемы»

Следует повториться, что реальность артефактов - неизбежным образом порядок, указывающий на нечто реализацию ранее не реализованного потенциального, когда альтернативу подобному «миру потенциального» и образуют нечто «запрещенные» состояния, те же философский камень или вечный двигатель. Или, скажем, природой артефактов и правомерно признание присущей им недвусмысленной возможности, но, одновременно, и характерной невозможности, положим, для воспроизводства средствами неживой природы. На потенциальном уровне возможность артефактов не подлежит сомнению, но и неживая природа - далеко не «кандидат в творцы», что и предъявил бы способность воспроизводства артефактов. Но тогда чему именно и дано составить специфику тех решений познания, что обращаются идеями синтеза артефактов?

Здесь следует начать тем, что само зарождение артефакта - это либо непременно формат идеи, либо - формат «находки», то есть равно идеи, но рожденной не посредством совершения спекуляции, но осознанной как смысл некоей картины, раскрываемой посредством наблюдения. Но в подобном отношении и идею следует толковать как явно «не обязательно» реальность артефакта, поскольку ее подлинное становление в собственно значении «идеи реализации» артефакта и допускает закрепление тогда лишь в случае реализации артефакта. Но одновременно такая не самодостаточность само собой «последовательности становления» не отменяет и ее реальности - так, не каждому «кандидату в последовательности» становления артефакта и открывается возможность обращения такой последовательностью, однако и каждое становление артефакта непременно будет знать за собой и эту последовательность. То есть тогда здесь и следует указать на наличие нечто вторичности или, пусть, иной раз лишь псевдовторичности воспроизводства некоей реалии по отношению некоей идеи, всегда первоначальной в таком процессе, что, тем не менее, не отменяет необходимости в следующем пояснении - отменяет ли такое условие и представленную выше «схему оформления»?

Скорее всего, картину синтеза артефакта все же не следует видеть какой-либо ревизией предложенной выше «схемы оформления», но ей дано дополнить подобную схему здесь же и посредством выделения и нечто особенного «уровня неготовности». То есть артефакт перед моментом создания еще и не готов в отношении, что тривиально «отсутствует», и тогда в условном «простом» случае только и остается, что предполагать случайный исход в отношении его «воплощения в металл», что уже не так в ситуации действия из посылок опробованной теории или практического опыта. Но далее в случае успеха мы все равно будем следовать в направлении снятия всех «претензий по оформлению», теперь уже обращаясь к установлению в реализованном артефакте и полного перечня присущих ему возможностей или состояний неспособности и уровня ограничений. Другое дело, что на момент наличия лишь идеи некоего лишь «ожидаемого» артефакта мы равно вынуждены допустить и правомерность таких явно возможных «претензий по оформлению» как сомнение в самой возможности такого артефакта; собственно говоря, «из незнания» подобная претензия еще не предполагает возможности отклонения. На наш взгляд, важно понимать, что «для незнания» синтез артефакта - это непременно случайный исход, а для наличия неких опережающих решений в виде теории или комплекса практического опыта - предполагающий и высокую долю вероятности. Иными словами, на стадии после воспроизводства артефакта роль «основного игрока» все же дано исполнять традиционной для познания схемы «снятия претензий», а до момента его воспроизводства таким основным игроком все же следует понимать и возможность навигации «в поле предположений», собственно и восходящих к наличию опыта, интуиции и развитого воображения. Но и навигацию в подобном «поле предположений» не следует понимать чем-то экстраординарным и заслуживающим особой теории - это различным образом упорядоченный поиск, главным образом, зависимый от осведомленности в части вероятных возможностей и дерзости в отношении риска их использования. Но, в том числе, в случае сложных систем продукт такого поиска равно следует рассматривать и как нечто очевидное порождение той же развитой способности спекуляции. Для нас же в смысле специфики продукта познания артефактам дано добавить лишь единственный элемент - собственно условие решения, непременно и состоящего в том «успешном выделении» комбинации в поле предположений, что далее, обращаясь реальностью, и предполагает тот же порядок познания, что и любой иной возможный объект познания.

Другое дело, что собственно специфика артефакта будет отличать и такой существенный инструментарий познания, чем возможно признание и собственно лабораторного оборудования. Или - как таковые возможности лабораторного оборудования и составят собой тот специфический инструментарий, что и обеспечивает проникновение в те связи действительности, что уже закрыты от возможностей чувственного восприятия или каких-то иных «подручных средств». А собственно подобная возможность тогда и обращается поводом для обретения иллюзии, что само по себе лабораторное оборудование самой присущей ему изощренностью и выступает нечто средством синтеза и нечто же «новой реальности». Тем не менее, и лабораторному оборудованию, как и всякому артефакту, не избежать подчинения фундаментальной норме - предполагать возможность на уровне потенциального. Точно так же и та реальность, что недоступна для фиксации простыми инструментами регистрации, никуда не исчезает, если не предполагает сопоставления ей и того лабораторного оборудования, что, собственно, и обеспечивает ее фиксацию. Иными словами, ситуация с лабораторным оборудованием больше будет описывать социальную реальность процесса познания, нежели менять действительность, если и определять последнюю как в широком смысле нечто «комплекс потенциально возможного». Но уже в смысле комплекса актуально данного действительность и обнаружит корреляцию со спецификой вооруженности познания средствами лабораторного оборудования, и здесь наличие лабораторного оборудования для познания и обретет значение определенного «самостимула» его развития.

Другое дело, что в том же «уровне совершенства» лабораторного оборудования познанию дано обнаружить и такой важный признак идентичности, как нечто мера тонкости и деликатности способности познания. Фактически при выходе познания за пределы практики коллекционирования перцептивных коррелятов сам уровень развития познания - уже непременно уровень развития лабораторного оборудования. Именно здесь познанию и дано обнаружить ту глубину осознания разнообразия содержания мира, в какой оно сможет преуспеть в той же разработке подобающего оборудования. Но для типологии решений познания и подобной зависимости все же не дано нести ничего нового - они и здесь успешно сохраняют специфику все тех же практик «снятия претензий по оформлению», что адресованы и представлению характеристик нечто непременно «готовых» форм. И точно так же и здесь некие уровни неготовности будут предполагать приведение к такому же состоянию, как они предполагали приведение и для реалий, доступных для перцептивной регистрации.

Конечно, «обратная схема» решений в случае артефактов может представлять собой и нечто же форму сложно переплетенного порядка подобной «обратной последовательности», когда усложнение частей или дополнительных устройств некоторого артефакта и обращается причиной пересмотра представления о той же его действительности на уровне «готовой формы». Например, такой характер и носило открытие двигателя внутреннего сгорания, где в его схеме и дано было выпасть особому теплоносителю, действующему в роли нечто «вторичного» тела расширения. Но подобная сложность комбинации, которую определенно не следует сбрасывать со счетов, не будет представлять собой никакой ревизии того порядка исследования, что определен и просто для случая познания «готовой формы». Здесь, скорее всего, на смену того же однократного или локального опыта и дано будет встать нечто форме «организованного» опыта, но как опыт и ей дано предполагать построение посредством тех же принципов, что и исследование «готовой формы» с включением в него и собственно процесса обретения самоё «уровня готовности».

Следующая глава: Познание в его качестве особенной стихии

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.