Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Закладка «зерна познания» в «социальную почву»

Содержание главы

Если и обратиться к попытке осознания предмета условной меры теперь уже возможности «закладки» познания в нечто в широком понимании «социальную почву», то тогда как бы интуитивно «естественной» идеей такого представления и возможно признание той же многообразной практической пользы познания. Познание тем и полезно человечеству, что и обеспечивает расширение круга возможностей одновременно с избавлением от части лишнего бремени, откуда и порядок воспроизводства чуть ли не каждой формы адресной активности уже практически невозможен вне подкрепления некими решениями познания. Но в собственно подобном рассуждении нельзя пренебречь и таким условием - как таковое конструирование поведения на началах обучения уже обращается и существенной стороной экзистентного мира тех же высших животных, тем более что и примитивному человеку свойственно знакомиться с приемами характерной ему простой деятельности, охоты и собирательства через опыт предшествующих поколений. То есть если познание и понимать нечто познанием «в широком смысле», то его и следует определять как бы «фундаментальным» для человеческого существования, и тогда наш анализ и следует адресовать познанию лишь «в узком смысле», то есть представлению о возможности закладки в «социальную почву» уже непременно изощренного и совершенного знания. Или - предметом нашего анализа и возможно признание проблемы, в какой именно мере тот опыт познания, что никак уже не позволяет признание каким-то «обобщением практического опыта», но непременно и составляет собой высокоорганизованную и опирающуюся на систематику форму познания, и допускает признание как нечто подлежащее закладке в «социальную почву». Здесь можно представить такую картину, что относительно некоей частной практики те же отдельные практически значимые вещи, к примеру, владение навыком практического расчета, вполне позволяли бы отождествление в значении «второстепенных» составляющих, обеспечивая лишь улучшение, но - не порождая здесь какого-либо «решительного» прогресса. И собственно углубленно систематическое познание практически всегда таково - по отношению к условному «круговороту повседневности» оно и подлежит выделению в нечто «параллельную» реальность, что, тем не менее, не мешает ему в порождении и таких существенных для повседневности последствий, как «революции» в виде последовательного замещения одной на другую «схемы» подобного круговорота. Но и событие подобной «революции» в структурах повседневности - это одно, а рутинный ход событий уже явно совершенно иное, и в соизмерении с подобным «рутинным» ходом событий познание как бы непременно и предполагает отнесение к этой самой «параллельной» реальности. Тем более что далеко не всякое решение познания отличает и возможность выхода в подобную «повседневность», и тогда познание для социальной реальности это уже тем более не сама повседневность, но нечто непременно иное и как бы «самодостаточное». То есть нам тогда и следует понять предмет той суммы обстоятельств, когда для социальной реальности, с одной стороны, познание будет отличать специфика перспективно полезного паразита и, с другой, и специфика же нечто «оператора комплекса критериев», особенно важного при обращении адресных форм социальной активности непосредственно «сложными» видами практики. Или познанию здесь и дано будет предполагать обращение нечто условностью «выделенного» или того не более чем «параллельного» тренда социального развития, когда социальная действительность либо воспринимает его целиком «на положении тренда», либо отбирает из него те или иные «линии», но равно же целиком на положении особенных «линий». Тогда нам и следует рассмотреть момент, когда как таковое убеждение в полезности познания и выстраивает практику познания в значении особого, самодостаточного и непременно субсидируемого тренда в составе общей тенденции социального развития.

Огл. Познание в значении «волшебства» в понимании утилитарного ума

Исторические свидетельства непременно и указывают, что не только ученого, но часто и простого кузнеца могла ожидать «слава колдуна», и, можно сказать, подобной же теме принадлежит и тот банальный литературный сюжет, когда в глазах малообразованного человека научная деятельность так же принимает характерный облик «колдовства». Однако и предметом нашего рассмотрения следует понимать не нечто «яркую» иллюстрацию, но тот факт, что для человека, обретающегося вне сферы познания последнее хотя бы на интуитивном уровне непременно наделено спецификой в известном отношении «колдовства», причем подобное понимание отличает и представителей одного направления познания в отношении некоего незнакомого направления. Потому непременной обязанностью философии и следует признать оценку мотивов, порождающих подобные представления и, в рамках подобной задачи, исследование предметов, собственно и обращающихся в представлениях стороннего наблюдателя в известном отношении «орудиями колдовства». Причем если той же деятельности математика и дано обходиться «карандашом и ластиком», то здесь точно такими же «орудиями колдовства» возможно признание и тех же «загадочных значков», а в случае неких теоретизирующих дисциплин - тогда уже неотъемлемых от них «мудреных понятий». Итак, наука, собственно и прибегая к неизвестным для обихода средствам, и создает благодаря этому нечто «загадочные» формы практик, уже исключающие возможность унификации непосредственно в рамках «традиционных» форматов характерно усвоенных категорий обычной «широкой» практики. Тогда нам и следует понять, чем же тогда дано обращаться подобного рода «колдовству», и чем же следует понимать нечто как бы своего рода «орудия колдовства».

Но начать здесь все же следует другим - тем качеством коммерческого продукта, что и обращает его каким-то образом объектом персональной атрибуции. Коммерческий продукт определенно невозможен и вне адресации коммерческому успеху, то есть - вне адресации и функции «персональной атрибуции» или способности личности к формированию индивидуального облика. Напротив, уже любой научный или, точнее, лабораторный инструментарий и обнаруживает ту самую «грубость исполнения», что и не позволяет признание каким-либо объектом индивидуализирующей атрибуции. То есть первое, чему для практического ума и дано обратиться источником блокировки его восприятия отвлеченных форм познавательной активности - это нечто, что никак и не связано с содержанием познания, но уже определенно замкнуто на реальность психологически иной атмосферы, собственно и отличающей деятельность познания. Для практического ума само отсутствие в лабораторных аксессуарах тех же привычных признаков персональной атрибуции - это уже существенный признак принадлежности параллельной реальности. Причем сейчас имеет место и некая инверсная ситуация теперь уже удивления представителей технического и научного мира от наделения, как им видится, неких сугубо функциональных устройств и собственно спецификой персональной атрибуции.

Иными словами, наука в ее создании «лабораторной реальности», где формой подобной лаборатории и следует определять практику теоретической спекуляции, прежде всего и достигает той глубины антипсихологизма, что для представителя культуры повседневности и обращается образом чуждой среды уже одним лишь характерным обликом. А далее наука, уже овладевая искусством выездки на таком излюбленном ею «коньке антипсихологизма» и обустраивает систему теперь уже сугубо типологических начал унификации, что тогда и еще более препятствует ее понятности для наблюдателя из «среды повседневности». В таком случае важным состоянием собственно «бытия науки» и следует признать построение особого мира, где типологический источник задания условий связи и следует понимать доминирующим или вообще устраняющим психологический источник. Но и обществу, если и рассматривать общества, что собственно и подпитывают само развитие науки, равно дана и возможность понимания подобной «антипсихологической» установки научного познания и потому и согласия на выделение сферы занятия наукой уже в качестве нечто особенной сферы деятельности. А из этого тогда и возможно то следствие, что если наука и получает возможность выхода из-под безусловного подчинения установкам широкой практики, то уже одним этим и вознаграждает себя мощным стимулом в части концентрации на развитии необходимых средств и методов исследования. И здесь же, пусть не со стороны общества в целом, но со стороны менее образованной части общества наука и обращается адресатом встречной реакции в виде признания ее в некотором отношении «колдовством». Иными словами особым источником развития науки и формирования ее специфической научной «вооруженности» тогда и следует определять исходящее со стороны общества понимание научной деятельности как некоей «особенной реальности». Если общество все же не созревает до подобного понимания, то одним этим оно и устраняет некий чуть ли не наиболее мощный мотив к развитию науки.

Огл. Решения познания и ситуация их «экспорта»

Как бы познание не изолировало себя от реалий широкой практики посредством создания собственного комплекса приоритетов, оно все же вынуждено идти на компромисс с той же широкой практикой уже в случае попытки предложения ей полученных решений. То есть одно дело, когда в пределах науки решения познания ограничены реализацией установки типологической достаточности, и совершенно иное, когда во взаимодействии со структурами широкой практики подобные решения непременно и предполагают придание им обязательного «товарного вида». И, положим, если речь идет о такой области практики, где уже имеет место использование неких решений познания, то тогда уже наука более свободна в коммуникации с такой формой практики именно в части, что для нее не возбраняется использование и собственной системы понятий, но не понятий широкой практики. Напротив, если наука и предлагает прорыв в некую новую область и развертывание под такую перспективу и характерной области практики, то она фактически и обращается к исполнению функции мага, что своим «искусством магии» уже способен убедить общество в самой возможности и эффективности новой области практики.

Отсюда выход решений познания в область широкой практики и следует понимать либо происходящим посредством действия уже некоего налаженного «аппарата конверсии», либо - лишь предполагающим создание средств конверсии для взаимодействия с широкой практикой. В первом варианте, когда аппарат конверсии отработан, и сама практика включает в себя и осознание «узких мест», и, одновременно, и наука посредством ее поиска также не лишена осознания недостатков, собственно и предполагающих отождествление в значении ожидающих разрешения проблем. Во втором варианте, когда еще отсутствует какая-либо схема подобной конверсии, то науке и приходится прибегать к тому неизбежному порядку, что непременно и представляет собой поступок заявления научного достижения еще и в значении вероятной «проблемы» широкой практики, где само разрешение такой проблемы и предполагает отождествление как нечто «обогащающее практику». То есть здесь наука фактически и подряжается на режиссуру условного «спектакля», чему и дано развернуть перед широкой практикой своего рода панораму непременной полезности некоего предлагаемого решения. Тем не менее, для науки также не исключена и возможность такого варианта выхода в широкую практику, чему уже дано исходить из признания в широкой практике и позитивного эффекта как таковой научной любознательности. Подобающим примером здесь и следует признать предложение Дарвином теории происхождения видов, что, хотя и разрешала определенные теоретические затруднения, но напрямую вряд ли предполагала выход в широкую практику. Раскрывая подобные реалии, наука будет открывать уже не собственную способность к искусству магии, но фактически ту же способность как характерную и непосредственно действительности, и тогда наука и увидит возможность удовлетворения своего рода тяги к психологическому шоку в том, что и за собственно действительностью дано проглядывать в известном отношении проявлениям «волшебства».

Собственно подобные посылки и обращаются основаниями для построения схемы «многообразия возможностей» поглощения решений познания широкой практикой. Либо решениям познания дано поступать в широкую практику тривиальным образом посредством использования отлаженного аппарата конверсии «наука - практика», либо им будет доступна возможность усвоения посредством той же театрализованной формы культурного шока, либо, напротив, возможность подобного усвоения и обеспечит нечто в известном отношении «имплицитный» вариант культурного шока. Но в наше время комплекс подобных схем следует дополнить и своего рода схемой «патентного хищничества», когда уже правомерно признание факта ведения деятельности специальной разведки и адаптации решений познания на предмет использования в технической сфере. И собственно для теории познания здесь и существенно следующее: как и в коммерческом экспорте, так и решения познания будет отличать возможность выхода в широкую практику далеко не в одной и той же ипостаси. Либо это своего рода «сырой продукт», когда задача его доводки до потребностей практики собственно и отдается на произвол практики-потребителя, или, как теперь принято говорить, это научный «продукт oem», либо это настоящим образом продукт ритейла, что собственно на стороне науки и предполагает доводку до состояния товарности. В любом случае в своем взаимодействии с практикой наука не избегает той «расширенной» схемы купли-продажи, где она определенным образом и выступает как источник предложения продукта определенного качества. А тогда, соответственно, наука, пусть и не регулярным образом, но организует себя и под ожидаемое вовлечение в подобное взаимодействие, собственно углубляясь в само познание предмета либо всего лишь на уровне типологии, либо, напротив, и на уровне сопутствующих особенностей, что и обращают решения науки настоящим образом «привлекательным продуктом». Но и обращение науки к подобной коммерции все же, в большей мере именно эпизодическое, хотя в наше время нередко воплощаемое и в некоей последовательности подобных «эпизодов». Соответственно и практике дано обнаружить манеру понимания науки своего рода «мерцающим» контрагентом, время от времени предлагающим продукт, нередко изменяющий и собственно структуру рынка.

Огл. Когнитивные структуры в роли объектов статусной стратификации

Для непосредственно познания вряд ли имеет значение тот же фундаментальный, частный, теоретический или эмпирический смысл отдельных решений познания, поскольку ему скорее свойственно признание смысла двух вещей - само собой состоятельности решения познания и его предметной направленности. Если свойство инерции проявляет себя едва ли не в каждом физическом явлении, а свойство упругости - только в определенной области, то это не говорит ни о какой возможности, положим, более тщательного описания свойства инерции и менее тщательного - свойства упругости. Распространенность и важность неких формы или условия бытования - это явно не как таковой предмет когнитивного воспроизводства этих формы или условия, но уже предмет социального или как-то связанного с условной «научной конъюнктурой» значения подобной специфики. Иными словами, по факту социальной репрезентации неких сугубо когнитивных конструкций тогда уже сам порядок тем или иным образом связанных или замкнутых на познание социальных отношений и обретет возможность формирования неких своих производных порядков, собственно и связывающих когнитивные принципы согласно некоей адресуемой им специфики «важности».

Тогда в результате задания подобных порядков и имеет место становление в известном смысле «позументной» схемы, скажем, столь склонной к определению одних положений познания непременно в значении «фундаментальных законов», когда других - уже не более чем в качестве норм, всего лишь и адресованных отдельной «узкой» области. И тогда такое своего рода «растение» социальной стратификации знания и пускает такие «побеги», чем и следует понимать разделение деятельности познания на формы «фундаментальной» и «прикладной» науки, или - разделение на универсальные принципы и частные положения, что и пренебрегает неизбежной перспективой той или иной конверсии положений познания. Отдельные положения познания вместо куда более рационального позиционирования в универсальной онтологии собственно посредством подобной стратификации и будут предполагать помещение каждого в особенный «кокон», где подобное решение познания уже на положении «постояльца» подобной «кельи» и обретет возможность наделения спецификой значимости. А вслед за этим и взаимодействие решений познания между собой будет предполагать построение уже не по «типологической линии», но тогда уже «по линии значимости», где «фундаментальные законы будут порождать частные положения», хотя, главным образом, на деле фундаментальное положение - это нечто «чистая линия», а частный аспект - уже непременно комбинация. То есть социальная стратификация решений познания тогда и будет предполагать обращение и очевидным препятствием в наделении универсальной онтологии свойством открытости для комбинации или наличия у нее специфики своего рода «типологически тотальной» синтетичности.

Но если в сугубо спекулятивном смысле явно чуждая архитектуре действительности социальная стратификация решений познания определенно контрпродуктивна, то собственно в смысле практической задачи совершения акта познания она уже характерно «результативна». Как таковая социальная стратификация тогда и позволит признание своего рода «архитектором» здания «комплекса научных институтов», где не только выделение лабораторий и кафедр, но и непосредственно сфер интересов познания определенно и будет следовать из понимания статусной важности предмета исследования.

Но помимо собственно значения как источника обустройства научной инфраструктуры социальная стратификация области решений познания также будет обращаться и источником разграничения между направлениями познания. Хотя направления познания в историческом смысле все же непременно восходят к порядку феноменологического выделения, для них это не исключает и возможности выделения не по основаниям характерных феноменологических проявлений, но, положим, по основаниям воспроизводства в определенной реальности неких начал абстрагирования. В частности, здесь ничто не мешает и ранжированию направлений познания по такому признаку, как подчинение порядку той или иной математической модели. Другими словами, в основном не меняя порядка разделения, собственно и восходящего к феноменологической установке, статусная стратификация тогда и дополняет подобный порядок разделения и теми формами дифференциации, чему и дано восходить к статусной значимости, когда, положим, нет общей «физики вещества», но есть в отдельности атомная физика и кристаллография. Собственно подобную практику и следует понимать причиной странной вещи - в частности, того же описания кристалла в понятиях молекулярной структуры, уже явно упускающего из виду, что подобная схема организации собственно оптимальна для газовой фазы, а даже уже для жидкой фазы определенно не должным образом достаточна. То есть стратификацию и отличает способность порождения таких последствий «инфраструктурного метода» становления познания, чем и следует понимать образование своего рода «постинфраструктурных лакун» в комплексах представлений познания.

Иными словами, познание равно же позволяет признание еще и фактически капитулирующим перед социальным прессингом, когда вместо построения структур типологической интеграции действительности оно следует за порядком дифференциации области ведения, уже явно следующим из социального разделения, непременно и понимающего познание комплексом специфических форм деятельности. Тогда уже внутри подобного разделения разные объекты познания и будут предполагать наделение значением различных «по мощности» объектов или предметов интереса познания, что и породит странную картину комплекса сущностей, уже знающих не типологическую привязку, но привязку к ценности применения или востребования. Именно отсюда паразитическая флора социальной стратификации познания и начнет свой рост в направлении построения не типологической, но сугубо ценностной модели самого корпуса знания, чем тогда и возможно признание той же современной версии системы упорядочения знаний. Допускай система упорядочения знаний собственно типологическое начало, ей все же куда больше пришлось исходить из процедурной и абстрактно-структурной специфики, а никак не из принятых в наше время классов объектных форм и форматов. Тем более что при типологической унификации знаний явно большее значение отличало бы и универсальные порядки, имеющие место в характерных предметных областях вне зависимости от характерной им предметной специфики. Но пока что в основе унификации знания все же продолжает находиться фигура деятеля и его позиционирование внутри социума, что и придает картине результатов познания никак не типологическую, но вполне определенно «отраслевую» структуру.

Огл. Социальные роли, заявляемые познанием

Как уже нам удалось понять, скорее общество наделяет оператора познания признаком исполнителя той или иной социальной роли, чем оператору познания открывается возможность как-то навязать обществу стереотип некоей более гармоничной в его понимании социальной роли. Но и собственно свойственную оператору познания претензию на право исполнения определенной социальной роли невозможно рассматривать как заявляемую в сугубо «пассивном» порядке, в как бы полном подчинении воле общества - здесь оператору познания все же дано исходить и из некоего присущего ему представления о необходимых правах. В таком случае, какие именно требования в части предоставления необходимых прав и склонен заявлять оператор познания, и в какой именно части и обществу дано признавать справедливости подобных требований?

Познание в человеческом обществе определенно невозможно без закрепления за ним и таких существенных возможностей, как своего рода «производственная база», выделенная среда коммуникации и существование специальных систем расширенной меморизации и трансляции опыта познания. Более того, не следует забывать, что подобные системы - как правило, это не системы свободного рынка, но системы, поддерживаемые благодаря возможностям институционального потребления, хотя в последнее время науке также дано присутствовать и на свободном рынке в смысле рынка ноу-хау, а равно оперировать и на псевдосвободном рынке финансирования институционального происхождения. Отсюда оператора познания и будут отличать такие характерные формы социальных ролей, как роли работника сферы «производства знания», участника и организатора специальной коммуникации, а также и занятого либо в системах меморизации, либо - трансляции опыта познания. В части аспекта занятости в системах меморизации и трансляции и следует упомянуть тот любопытный факт, что ненависть Ленина к распространителям чуждых ему идей именно и адресовалась «профессуре» в значении коммуницирующих в пользу определенных представлений или просто распространяющих подобные представления, что уже означало понимание им очевидной несамостоятельности систем меморизации знания. Здесь Ленин как бы допускал мысль, что сама система меморизации устроена настолько бестолково, что определенно не предполагает такой возможности навигации, в которой по ключевому слову «материализм» и открывалась бы возможность получения всего необходимого опыта. И при этом и собственно события коммуникативного свойства, наподобие написания текстов или работы философской школы оказывались более существенными факторами становления познания, чем собственно наличие знания. Если обобщить, то согласно «подсознательно» выработанной ленинской оценке для познания как таковой фактор «преподнесения» и приобретал значение куда более значимого, нежели фактор или собственно состояние способности контроля качества утверждений на основе обращения к наполнению корпуса существующих представлений.

Тогда нам и следует продолжить подобную «невысказанную мысль» Ленина и тем утверждением, что познание явно предполагает и такой очевидно не исключающий и известного «паразитизма» вектор, чем и следует понимать принятие на себя функцией преподнесения знаний еще и недвусмысленно «самостоятельной роли». Отсюда можно думать, что социальные роли в области деятельности познания наделены как бы «двоякой природой» - составляющей участия в воспроизводстве знания, и составляющей участия в донесении знания. При этом составляющая «участия в воспроизводстве» как бы куда больше существенна для самой действительности знаний, а составляющая «участия в донесении» - уже явно более важна для всякого рода социальной репрезентации знания. Тогда как таковое подобное положение и порождает то следствие, что сфера воспроизводства знания, а нам следует исключить отсюда проблему фальсификации научных результатов, - это по большей части сфера всего лишь «подлежащая контролю» общества, но здесь же и непременно поддерживаемая и собственно практикой познания. Признание чего-либо в качестве «научного результата» - это любым образом признание только со стороны познания, согласного в том, что некий результат и допускает понимание как «предполагающий воспроизводство», но никак не признание со стороны общества. Напротив, сфера «преподнесения знания» - это своего рода область неустойчивого равновесия, где собственно влиянию деятельности познания уже дано как-то соревноваться с влиянием социальных предпочтений, и где успех акта коммуникации - это не обязательно успех действительного достижения познания. Таким образом, если познание все же пытается заявить себя «как познание», то оно уже куда меньше будет обеспокоено возможностью влияния в сфере «преподнесения» знания, кроме, пожалуй, области специального образования, и куда больше будет обеспокоено проблематикой «когнитивной независимости» области воспроизводства знания.

Собственно подобная специфика и порождает то положение, когда само познание будет рисовать себе одну картину распределения социальных ролей в своей области, а широкая общественная среда - уже несколько иную. Непосредственно внутри познания положение наиболее существенной социальной роли и будет отведено роли «специалиста» в его статусе лица, способного к самостоятельному получению решения специфической задачи или наделенного широкими возможностями контрольного воспроизводства предложенного кем-либо решения. С позиций же специфической проблематики задачи «преподнесения» знания наиболее существенное значение все же будет отличать специфику «социального эффекта» не только от собственно решения познания, но и от просто предложения идеи. Область «преподнесения» тогда и будет предполагать обращение такой формой обустройства социальных ролей, что и будет означать перспективу их возможного упорядочения уже посредством наложения и нечто иерархии ролей, функционально специфичных для практики продвижения знания или того, что и предполагает осознание в качестве «знания». Здесь уже автора «сенсационного» открытия и будет ожидать перспектива осознания куда более «весомым» авторитетом, нежели систематика, способного к предложению более обстоятельной типологии. В самом же познании подобную «весомость» уже скорее будет определять сумма факторов и собственно научной состоятельности, и, равно, способности «сообщения импульса», когда некое отдельное решение чуть ли не обнаружит и способность задания «вектора развития» познания.

Тогда мы и приходим к тому, что миру познания известен и еще один дуализм социальной роли. С одной стороны, это роль «статусного мудреца», то есть - носителя формального статуса, а с другой - это роль «неформального лидера», автора наиболее перспективного решения. И если за роль «статусного мудреца» можно конкурировать благодаря использованию системы формальных процедур, то за роль «лидера» - исключительно посредством возбуждения внутри сферы познания своего рода «медиа-эффекта» или, быть может, нечто «вторичного» эффекта. Отсюда и собственно комплекс характерной познанию реализации условности «социальной роли» невозможно понимать каким-либо «одномерным» пространством, и здесь явно не каждого «ординарного профессора» следует понимать еще и лидером определенной исследовательской программы. Но в чем именно некий оператор познания и делает упор на обретение им той или иной социальной роли и следует понимать существенным признаком не только данной личности, но и своего рода признаком и как таковой «когнитивной конъюнктуры» сложившейся в некоей социальной среде.

Огл. «Экспортные рынки» познания

Теперь наиболее существенным «экспортным рынком» познания уже правомерно признание нечто «технической сферы», если и предполагать возможность ее широкого понимания, соотнося с этим представлением не только «привычные» виды техники, но и агрономию, медицину и даже нечто «технологическую базу» фундаментальных исследований. Тем не менее, и подобная оценка будет характерна лишь сугубому прагматику, кому уже явно чуждо то понимание познания, что вслед за пониманием познания в значении оператора «чистого» экспорта, оно еще позволит представление и оператором «внутреннего» экспорта, из одного направления познания в другое. Традиционно философию отличала привычка определения всего лишь двух сфер ведения познания - области опыта и теоретического анализа, и насколько подобное понимание состоятельно и по сей день, нам и следует определить посредством настоящего анализа.

Во-первых, здесь непременно следует допустить, что далеко не всякую спекулятивную конструкцию, выдвигающую идею определенного обобщения все же следует характеризовать как «теорию». «Теория» - это все же любым образом нечто верифицированная спекулятивная конструкция, доказавшая достаточность для воспроизводства возможности прогностически состоятельного или типологически непротиворечивого представления данных. В таком случае и всякая иная спекулятивная конструкция, внешне «напоминающая» теорию - это любым образом не более чем гипотеза. Тогда если и признавать правомерность предложенного здесь допущения, то не следует ожидать и различий в части возможности представления данных между теми же теорией и опытом, если, конечно, исключить составляющую различий в возможности расширения объема данных, предоставляемых теорией и опытом. В частности, теория явно «линейна» и потому ограничена пределами подобного рода «линейной» проекции, что, однако, не мешает наличию у нее и способности задания таких позиций подобного «тренда», что в настоящих обстоятельствах все еще ожидают получение на опыте. Опыт, напротив, отличает специфика «близостного» расширения, когда помимо собственно представления характеристик определенного «фокусного» среза он равно обращается и источником данных, характеризующих и некие соседние, налагающиеся или смежные явления. Но если устранить аспект своеобразия подобного расширения, то и теория и опыт - это практически то же самое.

Тогда что именно и следует понимать предметом обмена данными между теорией и опытом? Теорию тогда и следует понимать осведомляющей опыт о некоторых возможных адресатах тестирования в некотором данном ряду сходных или структурирующих форм, что еще не «проверены» или не установлены на опыте. Опыт же следует понимать источником данных о той части явлений, что еще либо не получили должной теоретической систематизации, либо они уже как-то систематизированы, но пока еще в известном отношении «неполным» образом. Или - теория тогда и предполагает обращение нечто рекомендующим опыту постановку неких следующих «контрольных опытов», а опыт - рекомендующим теории дальнейший поиск корней, связей или комплекса следствий явлений, что еще сохраняют специфику не нашедших себе должной или должным образом полной систематики. Здесь явно возможно предположение различных структур и порядков подобного рода обмена, нередко включающих в себя и важные в подобном отношении «положительные обратные связи», но, собственно, не в этом суть. Существо же подобной проблемы и следует видеть в как таковом процессе фактического слияния теории и опыта, когда в том же типовом проектировании создаваемая конструкция уже реализуется как «стопроцентное» воплощение теории или ряда теорий, что просто не предполагают необходимости в какой-либо опытной проверке. Очень и очень редко подобного рода практика и позволяет выделение некоего дополнительного фактора или условия, вносящего известную неопределенность в регулярный порядок воспроизводства характерных форм согласно представлениям некоей теории.

Но чем же тогда и составляет собой как таковой экспорт достижений познания в область широкой практики? Прежде всего, здесь следует отдавать отчет, что в широкую практику познание и передает некое решение, ранее определенно «неизвестное практике», тогда и инициирующее расширение некоей области практики, хотя в части случаев это расширение и обращается устранением или поглощением неких прежних направлений практической деятельности. Иными словами, экспорт достижений познания в сферу широкой практики - это нечто непременно «изменение конфигурации» собственно тех или иных форм практики. И здесь тогда и следует указать на наличие двух наиболее важных «экспортных рынков» познания - рынка инновационного продукта и рынка рационализации устоявшейся практики. Эти два рынка все же несколько различно взаимодействуют с когнитивной систематикой, но в смысле прогресса познания по существу они тот же рынок - рынок приведения практики в соответствие с порядками более совершенной типологической схемы. Или познание, предлагая новационный продукт, собственно и придает более универсальный характер и непосредственно типологии, либо собственно некоторым образом придавая ей большую глубину, либо - расширяя конкурентные возможности достижения уже известного результата.

Огл. Социальная мера «успеха познания»

Если судить с позиций представлений в известном отношении «широкого» истолкования, то особый успех познания все же следует констатировать в случае предложения потрясающей воображение идеи, хотя теперь уже в некоем систематическом представлении подобный критерий вряд ли будет предполагать признание состоятельным. С другой стороны, когда результат познания будет порождать существенный прогресс в собственно возможностях изменения природы, подобный прорыв все же не будет порождать впечатление «грандиозного шага», поскольку те или иные новые возможности будут предполагать признание просто нечто новыми формами практики. Интеграция подобных новаций в определенные структуры повседневности определенно в состоянии снимать с них всяческий «шарм новизны». Иными словами, отличительной особенностью общества все же и возможно признание собственно двусмысленности реакции на развитие познания - очарование от сенсации в случае воздействия на воображение и фактическую индифферентность в случае насыщения новыми возможностями широкой практики. В таком случае нам и следует обратиться к попытке определения предмета или природы различных форм реакции общества - его подспудной, неосознанной или просто «не проявленной» реакции на новые шаги продвижения познания.

Скорее всего, подобную идею следует признать многообещающей и потому и предложить следующий критерий выделения подобной реакции, чем и возможно признание ситуации осознания в широких слоях общества своего рода необходимости в «ремобилизации». То есть обществом, что и в современной ситуации широкого насыщения робототехникой, что и непосредственно в предыдущие десятилетия - полной цифровизации и дано владеть тому же сознанию необходимости перевода всех составляющих его поведения как бы «на новые рельсы». Иными словами, общество, хотя и поспешит здесь с заявлением определенных деклараций, но обнаружит и признаки известного беспокойства, а также и озаботится адаптацией к новым реалиям его непременной повседневности. И собственно подобные проявления и следует понимать очевидным, хотя никоим образом и не заявляемым признанием в обществе успешности познания - общество самим своим осознанием готовности к «устремлению за» познанием и подтверждает его фактическую успешность.

Но в подобной связи невозможно не указать и такую форму зависимости общества от познания, чем и следует понимать «техническое рабство». Или проблему здесь следует видеть не в зависимости человека от работоспособности технически сложной инфраструктуры или нечто иного, но ее предмет определенно дано составить характерному обществу непониманию природы техники, когда устройства, создаваемые одной частью общества, будет отличать характер «черного ящика» в понимании другой и более широкой части общества. Причем спецификой современной ситуации следует признать и явление «когнитивного диссонанса» формирующегося и собственно внутри сообщества специалистов, когда смысл решений, закладываемых в специфику определенной группы устройств уже не вполне доступен для осознания основной массы специалистов данного профиля. Собственно рассмотрение предмета подобного рода реалий и позволяет признание возможности и непосредственно вывода уже как таковой схемы или концепции успешности познания, что и определяет его как нечто «прорыв» на определенном направлении, осознаваемый отнюдь не в широкой социальной среде, но всего лишь узкой группой «знающих предмет» специалистов.

То есть успеху познания для неких форм социальной организации явно дано носить и смысл «нового опыта», но уже само осознание подобной перспективы или новой свободы тогда будет обнаруживать очевидность не более чем для узкой группы лиц, собственно и располагающих возможностью углубленного осознания подобного рода «предметно специфичной» действительности. Тогда уже в смысле свободы суждения, присущей носителям определенного дискурса, познание и следует понимать достигающим успеха в развитии комплекса представлений о существе определенной формы природы или системы связей. Иными словами, и в социальном измерении познанию также дано будет знать «успех» и в собственном роде, но только авторитетную среду для вынесения суждения о подобном успехе здесь сформирует лишь узкая группа лиц, и подлинное осознание подобного успеха как непременного достижения будет отличать лишь возможных участников некоей специализированной коммуникации. Хотя и остальной части общества не будет заказано восприятие подобного представления как идеи некоторого успеха познания, но для нее само осознание существа подобного достижения уже явно будет ограничено пределами авторитарной ссылки. Конечно, здесь невозможно исключение и того вполне вероятного варианта, что собственно в отсутствие осознания самого «момента достижения» широкая часть общества будет осознавать само достижение по типу уже описанного выше «медийного эффекта». Или здесь также дано иметь место и нечто «квазимедийному» эффекту, когда особые качества нового предложенного познанием продукта будут обнаруживать себя и в практической области.

Таким образом, в социальном смысле у познания будет отсутствовать какой-либо «универсально общий» признак достигаемого им успеха, но будет иметь место несколько разных по специфике форм его признания, тогда каждая и знающая за собой действие характерного механизма. Отсюда познание сквозь призму «социальной меры» и будет выступать ни в коем случае не в значении однородного, но непременно комплексного явления, где уже о собственно результатах познания можно будет судить лишь на основании интегрального, но никоим образом не просто регулярного представления. По существу, общество все же будет отличать нечто способность понимания сложности познания «как явления», но подобному пониманию все же дано будет приходить далеко не на каждой стадии общественного развития и даже допускать подавление каким-либо «марксизмом» или его историческим двойником «кальвинизмом».

Следующая глава: Познание и наследующий ему медийный эффект

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru