Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Закладка «зерна познания» в «социальную почву»

Содержание главы

Теперь если попытаться осознать предмет условной меры тогда и само собой возможности «закладки» познания в нечто в широком понимании «социальную почву», то своего рода интуитивно «естественной» идеей такого представления и возможно признание многообразной практической пользы познания. Познанию именно в том и дано обнаружить прямую полезность, что ему дано расширить и само собой круг доступных человеку возможностей, одновременно избавляя и от совершенно избыточных форм обременения. Но решение такой задачи равно невозможно и в отсутствие оценки теперь и такой специфики, что и само собой конструирование поведения на началах обучения уже представляет собой существенную сторону и экзистентного мира высших животных. Также очевидным развитием такой специфики равно возможно признание и обстоятельства, что и примитивному человеку равно дано осваивать приемы его простых форм деятельности непременно посредством заимствования опыта старших поколений. То есть если познание и понимать познанием «в широком смысле», то оно и позволит отождествление как бы «фундаментальным началом» человеческого существования, и тогда наш анализ и следует адресовать лишь познанию «в узком смысле», то есть представлению о возможности закладки в «социальную почву» тогда непременно изощренного и совершенного знания. Или - предметом нашего анализа и возможно признание проблемы, в какой именно мере тот опыт познания, что никак не позволяет признания каким-либо «обобщением практического опыта», но непременно и составляет собой высокоорганизованную и опирающуюся на систематику форму познания, и допускает признание как нечто подлежащее закладке в «социальную почву». Именно здесь и возможно представление такой картины, что относительно некоей частной практики те же отдельные практически значимые вещи, к примеру, владение навыком практического расчета, вполне позволяли бы отождествление в значении «второстепенных» составляющих, обеспечивая лишь улучшение, но - не порождая и какого-либо «решительного» прогресса. И собственно углубленно систематическое познание практически всегда таково - по отношению к условному «круговороту повседневности» оно и подлежит выделению в нечто «параллельную» реальность, что, однако, не мешает ему в порождении и таких существенных для повседневности последствий, как «революции» в виде последовательного замещения одной на другую «схем» подобного круговорота. Но здесь и собственно событие подобного рода «революции» в структурах повседневности - это одно, а рутинный ход событий - совершенно иное, и в соизмерении с «рутинным» ходом событий познание как бы непременно предполагает отнесение к той самой «параллельной» реальности. Тем более что далеко не всякому решению познания дано обнаружить и собственно возможность выхода в подобную «повседневность», и тогда познание для социальной реальности это уже тем более не сама повседневность, но нечто непременно иное и как бы «самодостаточное». То есть нам тогда и следует понять предмет той суммы обстоятельств, когда для социальной реальности, с одной стороны, познание будет отличать специфика перспективно полезного паразита и, с другой, и нечто специфика «оператора комплекса критериев», особо важного при обращении адресных форм социальной активности как таковыми «сложными» видами практики. Или познанию здесь и дано предполагать обращение нечто условностью «выделенного» или того не более чем «параллельного» тренда социального развития, когда социальная действительность либо воспринимает его целиком «на положении тренда», либо отбирает из него те или иные «линии», но равно же целиком на положении особенных «линий». Тогда нам и следует рассмотреть момент, когда как таковое убеждение в полезности познания и выстраивает практику познания в значении особого, самодостаточного и непременно субсидируемого тренда в составе общей тенденции социального развития.

Огл. Познание в значении «волшебства» в понимании утилитарного ума

Если следовать неким историческим свидетельствам, то им дано представлять, что не только ученый, но часто и простой кузнец не миновал и «славы колдуна», и, можно сказать, той же теме принадлежит и литературный сюжет, когда в глазах малообразованного человека той же научной деятельности равно дано принимать и характерный облик «колдовства». Однако предметом нашего рассмотрения правомерно признание отнюдь не «яркой» иллюстрации, но тогда уже факта, что для человека, обретающегося вне сферы познания последнему хотя бы на интуитивном уровне непременно дано обнаружить специфику еще и как бы «колдовства», причем подобное понимание отличает и представителей одного направления познания в отношении незнакомого направления. Потому непременной обязанностью философии и возможно признание той же оценки мотивов, порождающих подобные представления и, в рамках данной задачи, исследование предметов, собственно и видимых в представлениях стороннего наблюдателя теми же в известном смысле «орудиями колдовства». Причем если той же деятельности математика и дано обходится «карандашом и ластиком», то теми же самыми «орудиями колдовства» возможно признание и тех же «загадочных значков», а в случае теоретизирующих дисциплин - тогда и неотъемлемых от них «мудреных понятий». Итак, наука, собственно и прибегая к неизвестным для обихода средствам, и создает с их помощью нечто «загадочные» формы практик, уже исключающие возможность унификации собственно в рамках «традиционных» форматов характерно усвоенных категорий обыкновенной «широкой» практики. Тогда нам и следует понять, чем именно уже дано обращаться подобного рода «колдовству», и чем возможно признание и нечто как бы «орудий колдовства».

Но начать нам все же следует иным - тем качеством коммерческого продукта, что и обращает его каким-то образом объектом персональной атрибуции. Коммерческий продукт определенно невозможен и вне адресации коммерческому успеху, то есть - и вне адресации функции «персональной атрибуции» или способности личности к формированию индивидуального облика. Напротив, любой научный или, точнее, лабораторный инструментарий и обнаруживает ту самую «грубость исполнения», что и не позволяет признание каким-либо объектом индивидуализирующей атрибуции. То есть первое, что для практического ума тогда и обращается в нечто источник блокировки его восприятия отвлеченных форм познавательной активности - это нечто, что прямо и не связано с содержанием познания, но определенно замкнуто на реальность психологически иной атмосферы, собственно и отличающей деятельность познания. Для практического ума само отсутствие в лабораторных аксессуарах тех же привычных признаков персональной атрибуции - это и есть существенная мера отнесения к параллельной реальности. Причем сейчас имеет место и некая инверсная ситуация теперь и удивления представителей технического и научного мира от наделения, как им видится, и сугубо функциональных устройств спецификой персональной атрибуции.

Иными словами, наука в создании своей «лабораторной реальности», где формой такой лаборатории равно возможно признание еще и практики теоретической спекуляции, прежде всего и достигает той глубины антипсихологизма, что для представителя культуры повседневности и обращается образом чуждой среды из одного лишь характерного облика. А далее наука, овладевая и искусством выездки на непременно предпочитаемом «коньке антипсихологизма» и обустраивает систему теперь сугубо типологических начал унификации, что и еще более препятствует ее понятности для наблюдателя из «среды повседневности». В таком случае важным состоянием собственно «бытия науки» и возможно признание той же практики построения особого мира, где типологический источник задания условий связи и позволит признание уже как нечто доминирующее начало или вообще как средство устранения всякой психологии. Но и обществу, если и рассматривать общества, что собственно и подпитывают развитие науки, тогда равно же доступна и возможность понимания подобной «антипсихологической» установки научного познания и потому и согласия на выделение сферы занятия наукой тогда и как особенной сферы деятельности. А отсюда и возможно то следствие, что если наука и получает возможность выхода из-под безусловного подчинения установкам широкой практики, то одним этим и вознаграждает себя мощным стимулом в части концентрации на развитии необходимых средств и методов исследования. И здесь, пусть и не со стороны общества в целом, но со стороны менее образованной части общества наука и обращается адресатом встречной реакции в виде признания в известном смысле «колдовством». Иными словами особым источником развития науки и формирования ее специфической научной «вооруженности» тогда и возможно признание того же исходящего со стороны общества понимания научной деятельности как некоей «особенной реальности». Если общество все же не созревает до подобного понимания, то одним этим и устраняет нечто здесь едва ли не наиболее мощный стимул к развитию науки.

Огл. Решения познания и ситуация их «экспорта»

Как бы познание не исхитрялось в его изоляции от реалий широкой практики посредством создания собственного комплекса приоритетов, ему же равно приходиться идти на компромисс и с той же широкой практикой тогда и в моменты попыток предложения полученных решений. То есть одно дело, когда в пределах науки решения познания ограничены реализацией установки типологической достаточности, и совсем иное, когда во взаимодействии со структурами широкой практики подобные решения прямо и предполагают придание им обязательного здесь «товарного вида». И, положим, если речь идет о такой области практики, где уже стало правилом использование решений познания, то здесь наука явно более свободна в коммуникации с этой формой практики собственно в части, что для нее не возбраняется использование и собственной системы понятий, но не понятий широкой практики. Напротив, если науке дано предложить прорыв в новую область и развертывание под данную перспективу еще и характерной области практики, то фактически она уже обращается к исполнению «функции мага», кому своим «искусством магии» и дано убедить общество в как таковых возможности и эффективности такой новой области практики.

Отсюда и выход решений познания в область широкой практики тогда и позволит признание как происходящий либо посредством действия нечто «налаженного аппарата» конверсии, либо - лишь предполагающим создание пока что нечто «средств конверсии» для взаимодействия с широкой практикой. В первом варианте, когда аппарат конверсии отработан, и саму практику отличает то же сознание «узких мест», и, одновременно, науку посредством ее поиска отличает осознание и тех недостатков, что и предполагают отождествление как ожидающие разрешения проблемы. Во втором варианте, когда отсутствует и собственно схема конверсии, тогда науке и приходится прибегать к неизбежному в подобном случае поступку заявления научного достижения еще и в значении вероятной «проблемы» широкой практики, где само разрешение подобной проблемы и предполагает отождествление как нечто «обогащающее практику». То есть здесь наука фактически и подряжается на режиссуру условного «спектакля», чему и дано развернуть перед широкой практикой и своего рода панораму непременной полезности предлагаемого решения. Тем не менее, для науки равно не исключена и возможность такого варианта выхода в широкую практику, чему дано исходить и из признания в широкой практике того же позитивного эффекта как таковой научной любознательности. Подобающим примером здесь и следует признать предложение Дарвином теории происхождения видов, что, хотя и разрешала некие теоретические затруднения, но напрямую вряд ли предполагала выход в широкую практику. Раскрывая подобные реалии, наука будет открывать уже не присущее ей искусство магии, но фактически ту же картину условной «магии», что отличает и саму действительность, и тогда науке и дано видеть возможность удовлетворения своего рода тяги к психологическому шоку в том, что и за действительностью дано проглядывать нечто же проявлениям «волшебства».

Собственно подобные посылки и обращаются основаниями для построения схемы «многообразия возможностей» поглощения решений познания широкой практикой. Потому решениям познания и дано поступать в широкую практику либо тривиальным образом посредством использования отлаженного аппарата конверсии «наука - практика», либо равно им доступна возможность усвоения и посредством театрализованной формы культурного шока, либо, напротив, возможность подобного усвоения дано обеспечить и нечто в известном отношении «имплицитному» варианту культурного шока. Но в наше время комплекс подобных схем следует дополнить и своего рода схемой «патентного хищничества», когда правомерно признание и факта ведения деятельности специальной разведки и адаптации решений познания на предмет использования в технической сфере. И собственно для теории познания здесь и существенно следующее: как и в коммерческом экспорте, так и тем же решениям познания равно дано обнаружить и возможность выхода в широкую практику далеко не в одной и той же ипостаси. Либо это своего рода «сырой продукт», когда задача его доводки до потребностей практики и отдана на произвол практики-потребителя, или, как теперь принято говорить, это научный «продукт oem», либо это настоящим образом продукт ритейла, что собственно на стороне науки и предполагает доводку до состояния товарности. В любом случае в своем взаимодействии с практикой наука не избегает и той «расширенной» схемы купли-продажи, где она определенным образом и определяет себя как источник предложения продукта характерного качества. А тогда, соответственно, наука, пусть и не регулярным образом, но организует себя и под ожидаемое вовлечение в подобное взаимодействие, собственно углубляясь в само познание предмета либо всего лишь на уровне типологии, либо, напротив, и на уровне сопутствующих особенностей, что и обращает решения науки и настоящим образом «привлекательным продуктом». Но и обращение науки к подобной коммерции все же, в большей мере скорее эпизодическое, хотя в наше время нередко находящее воплощение и в последовательности подобного рода «эпизодов». Соответственно и практике дано обнаружить манеру понимания науки своего рода «мерцающим» контрагентом, время от времени предлагающим продукт, нередко изменяющий и как таковую структуру рынка.

Огл. Когнитивные структуры в роли объектов статусной стратификации

Непосредственно познанию вряд ли дано придавать столь уж существенную важность и тем же фундаментальному, частному, теоретическому или эмпирическому смыслу предлагаемых им решений, поскольку познанию скорее присуще признание смысла лишь двух вещей, где одна из них - состоятельность решения познания, другая - отличающая такие решения предметная направленность. Если свойство инерции проявляет себя едва ли не в каждом физическом явлении, а свойство упругости - лишь в отдельной области, то это не говорит ни о какой возможности, положим, более тщательного описания свойства инерции и менее тщательного - свойства упругости. Распространенность и важность неких формы или условия бытования - это явно не предмет когнитивного воспроизводства этих формы или условия, но предмет социального или как-то замкнутого на условную «научную конъюнктуру» значения подобной специфики. Иными словами, по факту социальной репрезентации неких сугубо когнитивных конструкций тогда уже собственно порядок тем или иным образом связанных или замкнутых на познание социальных отношений и обретает возможность формирования неких производных порядков, тогда и связывающих когнитивные принципы согласно нечто адресуемой им специфики «важности».

Отсюда естественное продолжение подобной социальной квантификации решений познания и дано образовать становлению в известном смысле «позументной» схемы, скажем, столь склонной к определению одних положений познания в значении «фундаментальных законов», когда других - не более чем норм, тогда лишь и адресованных нечто «узкой» области. И тогда это своего рода «растение» социальной стратификации знания и пускает такие «побеги», чем и возможно признание разделения деятельности познания на формы «фундаментальной» и «прикладной» науки, или - разделение на универсальные принципы и частные положения, что прямо исключает и неизбежную здесь перспективу некоей конверсии положений познания. Отдельные положения познания вместо куда более рационального позиционирования в универсальной онтологии собственно посредством подобной стратификации и позволяют помещение каждого в особенный «кокон», где подобное решение познания на положении «постояльца» такой «кельи» и обретает возможность наделения спецификой значимости. А вслед и взаимодействию решений познания между собой дано предполагать и построение не по «типологической линии», но уже «по линии значимости», где «фундаментальные законы будут порождать частные положения», хотя, главным образом, фундаментальное положение - это все же нечто «чистая линия», а частный аспект - уже непременно комбинация. То есть социальной стратификации решений познания тогда и дано составить еще и очевидное препятствие в наделении универсальной онтологии качеством открытости для комбинации или обладания спецификой еще и своего рода «тотальной» синтетичности.

Но если в сугубо спекулятивном смысле явно чуждая архитектуре действительности социальная стратификация решений познания определенно контрпродуктивна, то в смысле практической задачи совершения акта познания она же характерно «результативна». Как таковая социальная стратификация тогда и позволит признание своего рода «архитектором» здания «комплекса научных институтов», где не только выделению лабораторий и кафедр, но и собственно сфер интересов познания непременно дано исходить и из нечто же понимания статусной важности предмета исследования.

Однако и само собой помимо роли источника обустройства научной инфраструктуры той же социальной стратификации области решений познания равно дано обращаться и основанием того же разграничения направлений познания. Хотя направления познания в историческом смысле все же непременно восходят к порядку феноменологического выделения, для них это не исключает и возможности выделения тогда не по основанию некоей феноменологии, но, положим, по основанию воспроизводства в некоей реальности и неких начал абстрагирования. Другими словами, в основном не меняя порядка разделения, собственно и восходящего к феноменологической установке, статусная стратификация тогда и дополняет подобный порядок разделения тогда и такими формами дифференциации, чему и дано восходить к статусной значимости, когда, положим, нет общей «физики вещества», но есть в отдельности атомная физика и кристаллография. Собственно подобную практику и следует понимать причиной странной вещи - в частности, того же описания кристалла в понятиях молекулярной структуры, уже явно упускающего из виду, что подобная схема организации собственно оптимальна для газовой фазы, а даже для жидкой фазы уже не должным образом достаточна. Или - стратификации в таком случае и дано обнаружить такое качество, как порождение и такого рода последствий «инфраструктурного метода» становления познания, чем и возможно признание образования своего рода «постинфраструктурных лакун» в комплексах представлений познания.

Иными словами, познанию равно не чуждо принятие и того же «позорного акта» капитуляции перед социальным прессингом, когда вместо построения структур типологической интеграции действительности оно уже следует за порядком дифференциации области ведения, прямо и порождаемым тем сугубо социальным разделением, что и определяет познание как тот же комплекс особых форм деятельности. А отсюда внутри такого разделения различным объектам познания и дано испытать судьбу наделения теми же различиями «по мощности», чему дано порождать и ту же весьма странную картину комплекса сущностей, знающих уже не типологическую привязку, но привязку к ценности применения или востребования. Именно отсюда паразитическая флора социальной стратификации познания и начинает свой рост в направлении построения не типологической, но сугубо ценностной модели самого корпуса знания, чем и возможно признание той же современной версии системы упорядочения знаний. Допускай система упорядочения знаний собственно типологическое начало, ей все же куда больше пришлось бы исходить из процедурной и абстрактно-структурной специфики, а никак не из принятых в наше время классов объектных форм и форматов. Тем более что при типологической унификации знаний явно большее значение отличало бы и универсальные порядки, имеющие место в характерных предметных областях вне зависимости от присущей им предметной специфики. Но пока что прямым основанием унификации знания так и дано оставаться фигуре деятеля и его позиционированию в социуме, что прямо придает картине результатов познания тогда и не типологическую, но уже непременно «отраслевую» структуру.

Огл. Социальные роли, заявляемые познанием

Как нам уже довелось определить, скорее обществу свойственно наделять оператора познания признаком исполнителя некоей социальной роли, чем оператору обретать способность еще и как-то навязывать обществу нечто желательный формат с его точки зрения куда более гармоничной социальной роли. Но здесь и само собой характерную оператору познания претензию на право исполнения некоей социальной роли уже невозможно рассматривать как заявляемую в сугубо «пассивном» порядке, в как бы полном подчинении воле общества - оператору познания все же дано исходить и из некоего присущего ему представления о тех же желательных ему правах. В таком случае, какие именно требования в части предоставления необходимых прав и склонен заявлять оператор познания, и, здесь же, в какой части и обществу дано признавать справедливости предъявленных претензий?

Познание в человеческом обществе определенно невозможно без закрепления за ним и таких существенных возможностей, как своего рода «производственная база», выделенная среда коммуникации и существование специальных систем расширенной меморизации и трансляции опыта познания. Более того, не следует забывать, что подобные системы - как правило, это не системы свободного рынка, но системы, получающие поддержку благодаря возможностям институционального потребления, хотя в последнее время науке равно дано присутствовать и на свободном рынке в смысле рынка ноу-хау, как и оперировать и на псевдосвободном рынке финансирования институционального характера. Отсюда спецификой оператора познания тогда и возможно признание теперь уже тех характерных форм социальных ролей, как роли работника сферы «производства знания», участника и организатора специальной коммуникации, а равно и занятого или же в системах меморизации, либо трансляции опыта познания. В части аспекта занятости в системах меморизации и трансляции и следует упомянуть тот любопытный факт, что и ненависть Ленина к распространителям чуждых ему идей собственно и адресовалась «профессуре» уже как среде коммуницирующих в пользу неких представлений, что и означало понимание им очевидной несамостоятельности систем меморизации знания. Здесь Ленин и следовал мысли, что собственно система меморизации и устроена столь бестолково, что определенно не предполагает такой возможности навигации, в которой по ключевому слову «материализм» и открывалась бы возможность получения необходимого объема опыта. И при этом и собственно события коммуникативного свойства, наподобие написания текстов или работы философской школы уже в его поле зрения и рисовались как куда более существенные факторы становления познания, чем собственно наличие знания. Если обобщить, то согласно «подсознательно» выработанной ленинской оценке для познания как таковой фактор «преподнесения» и приобретал значение куда более значимого, нежели фактор или собственно состояние способности контроля качества утверждений на основе обращения к наполнению корпуса существующих представлений.

Отсюда же подобного рода «невысказанная мысль» Ленина и получает возможность продолжения в том, что познание предполагает и такой очевидно не исключающий и известного «паразитизма» вектор, чем и возможного признание того же принятия на себя функцией преподнесения знаний еще и недвусмысленно «самостоятельной роли». Отсюда можно думать, что социальные роли в области деятельности познания наделены как бы «двоякой природой» - составляющей участия в воспроизводстве знания, и - составляющей участия в донесении знания. При этом составляющая «участия в воспроизводстве» как бы куда больше существенна для самой действительности знаний, а составляющая «участия в донесении» - уже более важна и для всякого рода социальной репрезентации знания. Тогда как таковое рассматриваемое здесь положение и порождает то следствие, что сфера воспроизводства знания, а нам следует исключить отсюда проблему фальсификации научных результатов, - это сфера по большей части лишь «подлежащая контролю» общества, но здесь же и поддерживаемая собственно практикой познания. Признание чего-либо в качестве «научного результата» - это любым образом признание только со стороны познания, согласного в том, что некий результат и позволяет признание как «предполагающий воспроизводство», но - никак не признание со стороны общества. Напротив, тогда уже «преподнесение знания» - оно и образует область своего рода неустойчивого равновесия, где влиянию деятельности познания и дано как-то соревноваться с влиянием социальных предпочтений, и где успех акта коммуникации - не обязательно успех действительного достижения познания. Таким образом, если познание все же пытается заявить себя «как познание», то оно уже куда меньше будет обеспокоено возможностью влияния в сфере «преподнесения» знания, кроме, пожалуй, области специального образования, и куда больше будет беспокоиться тогда и о проблематике «когнитивной независимости» области воспроизводства знания.

Собственно подобная специфика и порождает положение, когда само познание будет рисовать себе одну картину распределения социальных ролей в своей области, а широкая общественная среда - тогда и явно иную. Собственно внутри познания положение наиболее существенной социальной роли тогда и позволит возложение на роль «специалиста» в его качестве лица, способного к самостоятельному получению решения специфической задачи или наделенного широкими возможностями контрольного воспроизводства предложенного кем-то решения. С позиций же специфической проблематики задачи «преподнесения» знания наиболее существенное значение все же будет отличать специфику «социального эффекта» не только от собственно решения познания, но и от просто предложения идеи. Область «преподнесения» тогда и позволит обращение такой формой обустройства социальных ролей, что уже будет означать перспективу и их возможного упорядочения посредством наложения и нечто иерархии ролей, функционально специфичных для практики продвижения знания или того, чему дано предполагать осознание тогда уже и «в значении» знания. Здесь и тому же автору «сенсационного открытия» дано ожидать признания в значении непременно куда более «весомого» авторитета, чем тот же систематик, способный к предложению и более обстоятельной типологии. В самом же познании подобную «весомость» скорее дано определять и нечто сумме факторов и собственно научной состоятельности, и, равно, и способности «сообщения импульса», когда некоему отдельному решению едва ли не дано обнаружить и способность задания «вектора развития» познания.

Отсюда предпринятый нами анализ и обретает возможность предложения оценки, что миру познания равно дано знать и еще один возможный дуализм социальной роли. С одной стороны, это роль «статусного мудреца», то есть - носителя формального статуса, а с другой - это и роль «неформального лидера», автора наиболее перспективного решения. И если за роль «статусного мудреца» можно конкурировать благодаря использованию системы формальных процедур, то за роль «лидера» - исключительно посредством возбуждения внутри сферы познания своего рода «медиа-эффекта» или, быть может, нечто «вторичного» эффекта. Отсюда и собственно комплекс характерной познанию реализации условности «социальной роли» невозможно понимать каким-либо «одномерным» пространством, и здесь явно не каждый «ординарный профессор» позволит признание и как фактический лидер нечто исследовательской программы. А отсюда и тот аспект, в чем именно некто оператор познания и делает упор на обретение им той или иной социальной роли и следует понимать существенным признаком не только данной личности, но и своего рода признаком теперь и формирующейся в некоей социальной среде «когнитивной конъюнктуры».

Огл. «Экспортные рынки» познания

В наши дни наиболее существенный «экспортный рынок» познания дано образовать той же «технической сфере», если не отрицать возможность и ее широкого истолкования, отождествляя с таким именем не только «привычные» виды техники, но и агрономию, медицину и даже нечто «технологическую базу» фундаментальных исследований. Тем не менее, признанию правомерности подобной оценки все же дано исходить лишь от кого-либо сугубого прагматика, что уже характерно чужд тому пониманию познания, что уже видит его не только оператором «чистого» экспорта, но и нечто оператором «внутреннего» экспорта, от одного направления к другому. К тому же философия традиционно следует привычке определения всего лишь двух сфер ведения познания - области опыта и теоретического анализа, и насколько подобное понимание состоятельно и сегодня, нам и следует определить посредством настоящего анализа.

В первую очередь, здесь непременно потребуется согласие с правомерностью допущения, что далеко не всякая спекулятивная конструкция, выдвигающая идею некоего обобщения, все же позволяет признание «теорией». «Теория» - любым образом это уже и нечто верифицированная спекулятивная конструкция, доказавшая достаточность для воспроизводства возможности прогностически состоятельного или типологически непротиворечивого представления данных. В таком случае и всякая иная спекулятивная конструкция, внешне «напоминающая» теорию - это любым образом не более чем гипотеза. Тогда если и признавать правомерность предложенного здесь допущения, то не следует ожидать различий и в части возможности представления данных между теми же теорией и опытом, если, конечно, исключить составляющую различий в возможности расширения объема данных, предоставляемых теорией и опытом. В частности, теория явно «линейна» и потому ограничена пределами ее «линейной» проекции, что, однако, не мешает наличию у нее и способности задания таких позиций подобного «тренда», что в настоящих обстоятельствах все еще ожидают получения на опыте. Опыт, напротив, отличает специфика «близостного» расширения, когда помимо представления характеристик нечто «фокусного» среза ему равно дано составлять собой еще и источник данных, что в состоянии характеризовать и некие соседние, налагающиеся или смежные явления. Но если устранить аспект своеобразия подобного расширения, то теория и опыт - это практически то же самое.

Тогда что же именно и позволяет признание тогда и как предмет обмена данными между опытом и теорией? Здесь теория тогда и позволит признание как осведомляющая опыт о неких вероятных адресатах тестирования в некоем же ряду сходных или структурирующих форм, что еще не «проверены» или не установлены на опыте. Опыт же следует понимать источником данных о той части явлений, что или же не получили должной теоретической систематизации, или - если каким-то образом и систематизированы, но пока еще в известном смысле «неполным» образом. Или - тогда теория и предполагает обращение нечто рекомендующим опыту постановку неких следующих «контрольных опытов», а опыт - рекомендующим теории дальнейший поиск корней, связей или комплекса следствий явлений, что еще сохраняют специфику не нашедших себе должной или должным образом полной систематики. Здесь явно возможно предположение различных структур и порядков такого обмена, нередко включающих в себя и важные в подобном отношении «положительные обратные связи», но, собственно, не в этом суть. Существо же подобной проблемы и следует видеть в как таковом процессе фактического слияния теории и опыта, когда в том же типовом проектировании создаваемая конструкция уже реализуется как «стопроцентное» воплощение теории или ряда теорий, что просто не предполагают необходимости в какой-либо опытной проверке. Лишь достаточно редко подобного рода практика и позволяет выделение нечто дополнительного фактора или условия, вносящего известную неопределенность в регулярный порядок воспроизводства характерных форм согласно представлениям теории.

Но, в таком случае, чему же именно и дано формировать «поток экспорта» достижений познания теперь и в сферу широкой практики? Прежде всего, здесь следует отдавать отчет, что и в широкую практику познанию равно дано передавать и некие решения, ранее определенно неизвестные практике, собственно самим своим заимствованием в практику и расширяющие ее пределы, хотя для неких ситуаций такое расширение уже обращается и устранением или поглощением неких прежних направлений практической деятельности. Иными словами, экспорт достижений познания в сферу широкой практики - это непременно и «изменение конфигурации» собственно неких форм практики. И здесь и следует указать на наличие двух наиболее важных «экспортных рынков» познания - рынка инновационного продукта и рынка рационализации устоявшейся практики. Эти два рынка все же несколько различно взаимодействуют с когнитивной систематикой, но в смысле прогресса познания они по существу единый рынок - рынок приведения практики в соответствие с порядками более совершенной типологической схемы. Или познание, предлагая новационный продукт, собственно и придает более универсальный характер и собственно типологии, либо же некоторым образом наделяя ее нечто и «большей глубиной», либо - расширяя конкурентные возможности достижения уже известного результата.

Огл. Социальная мера «успеха познания»

Если судить с позиций как бы условно «широкого» истолкования, то особый успех познания все же следует констатировать в случае предложения потрясающей воображение идеи, хотя в систематическом представлении подобный критерий уже вряд ли будет предполагать признание состоятельным. С другой стороны, когда результат познания будет порождать существенный прогресс в возможности изменения природы, подобный прорыв все же не будет порождать впечатление «грандиозного шага», поскольку те или иные новые возможности будут предполагать признание просто нечто новыми формами практики. Тем более что и как таковой интеграции подобных новаций в определенные структуры повседневности определенно дано снимать с них и всяческий «шарм новизны». Иными словами, характерная специфика собственно общества - в любом случае потенциально двусмысленная реакция на прогресс познания - очарование от сенсации в случае воздействия на воображение и фактическая индифферентность в случае насыщения новыми возможностями широкой практики. В таком случае нам и следует предпринять попытку определения предмета или природы различного рода форм реакции общества - его подспудной, неосознанной и иной раз просто и «не проявленной» реакции на новые шаги продвижения познания.

Скорее всего, подобная идея уже непременно дано ожидать признания и как-то многообещающей, что уже позволит предложение тогда и следующего критерия выделения такой реакции, чем и правомерно признание ситуации осознания в широких слоях общества и своего рода необходимости в «ремобилизации». То есть обществом, что и в современной ситуации широкого насыщения робототехникой, что и в предыдущие десятилетия - полной цифровизации и дано владеть тому же сознанию необходимости перевода всех составляющих его поведения как бы «на новые рельсы». Иными словами, общество, хотя оно и поспешит с заявлением неких деклараций, но обнаружит и признаки известного беспокойства, а также озаботится и адаптацией к новым реалиям его непременной повседневности. И собственно подобные проявления и следует понимать очевидным, хотя никоим образом и не заявляемым признанием в обществе успешности познания - общество самим своим осознанием готовности к «устремлению за» познанием и подтверждает его фактическую успешность.

Но в подобной связи невозможно не указать и такую форму зависимости общества от познания, чем и возможно признание того же «технического рабства». Или проблему здесь следует видеть не в зависимости человека от работоспособности технически сложной инфраструктуры или нечто иного, но ее предмет тогда определенно способно составить и нечто же присущее обществу непонимание природы техники, когда устройства, создаваемые одной частью общества, и обнаружат характер «черного ящика» в понимании остальной широкой части общества. Причем спецификой современной ситуации равно возможно признание и того же явления «когнитивного диссонанса» формирующегося тогда и внутри сообщества специалистов, когда смысл решений, закладываемых в специфику определенной группы устройств уже не вполне доступен для осознания и основной массы специалистов такого профиля. Собственно рассмотрение предмета подобного рода реалий и открывает возможность здесь же и вывода нечто само собой схемы или концепции успешности познания, что и определяет его как нечто «прорыв» на определенном направлении, осознаваемый отнюдь не в широкой социальной среде, но всего лишь в среде узкой группы «знающих предмет» специалистов.

То есть успеху познания для неких форм социальной организации явно дано носить и смысл «нового опыта», но и само осознание подобной перспективы или новой свободы все же способно заявить очевидность не более чем для узкой группы лиц, собственно и наделенных способностями углубленного осознания такого рода «предметно специфичной» данности. Тогда уже в смысле свободы суждения, присущей носителям определенного дискурса, познание и позволит оценку как достигающее успеха в развитии комплекса представлений о существе определенной формы природы или системы связей. Иными словами, и в социальном измерении познанию также дано будет знать «успех» и в собственном роде, но только авторитетную среду для вынесения суждения о подобном успехе здесь будет формировать тогда и нечто узкая группа лиц, и подлинное осознание подобного успеха будет отличать лишь вероятных участников лишь нечто особой коммуникации. Хотя и остальной части общества равно не заказано восприятие подобного представления как идеи некоего успеха познания, но для нее само осознание существа подобного достижения все же явно ограничено и пределами авторитарной ссылки. Конечно, здесь невозможно исключение и того вполне вероятного варианта, что в отсутствие осознания самого «момента достижения» широкая часть общества будет осознавать само достижение по типу уже описанного выше «медийного эффекта». Или здесь также дано иметь место и нечто «квазимедийному» эффекту, когда особые качества нового предложенного познанием продукта будут обнаруживать себя и в практической области.

Таким образом, в социальном смысле познанию не дано располагать и каким-либо «универсально общим» признаком достигаемого успеха, но оно равно способно к порождению и ряда различных по специфике форм признания, каждая знающая и действие характерного механизма. Отсюда познание сквозь призму «социальной меры» и будет выступать ни в коем случае не в значении нечто однородного, но непременно комплексного явления, где о результатах познания и следует судить лишь на основании интегрального, но никоим образом не просто регулярного представления. По существу, общество все же будет отличать нечто способность понимания сложности познания «как явления», но подобному пониманию все же дано будет приходить далеко не на каждой стадии общественного развития и даже допускать подавление каким-либо «марксизмом» или его историческим двойником «кальвинизмом».

Следующая глава: Познание и наследующий ему медийный эффект

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru