Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Познание и наследующий ему медийный эффект

Содержание главы

Скорее всего, оптимальной исходной точкой анализа порождаемого познанием реактивного медийного эффекта и возможно избрание той же способности успехов познания едва ли не «до основания» потрясать ментальные начала человеческой экзистенции. Познанию определенно дано порождать результат, когда взамен привычной романтически приукрашенной картины человеческой особости наше воображение неизбежно принуждается рисовать и картину действия неких механизмов, тем более что и мир в целом равно ожидает приведение к системе как бы «большого механизма». Причем отторжения в типичной психике нередко дано ожидать и тем же эпизодическим решениям, пожалуй, правомерной следует понимать и оценку, что подобное отношение равно присуще обществу едва ли не по адресу и тех же «робких шагов» в направлении обретения представлений о действительности подобного механизма. Отсюда и само собой форму сопротивления прогрессу познания следует определять как принимающую в известном отношении «сумбурно-консервативный» характер, когда реальностью медийной среды и возможно признание той же консервации прежних и зарождение множества новых иллюзий, прямо способствующих маскировке или замещению неких выводов познания. То есть «естественной» формой реакции медийной среды на прогресс познания тогда и возможно признание попыток облагораживания распространенного и создания нового нарратива, что любыми средствами и закреплял бы романтический флер, облекающий в представлениях обыденного сознания как таковое человеческое существование.

Причем и наиболее успешным способом разрешения проблемы порождаемого познанием «когнитивного диссонанса», столь существенной для медийной сферы, этой сфере непременно и свойственно видеть тот же синтез «концепций», обустраиваемых по принципу бега белки в колесе. То есть в любом случае здесь дано иметь место попыткам построения схем, где некие основания порождают следствия, а последние предполагают признание и очевидной причиной собственно выбора оснований. Подобные схемы равно способны знать и вариант реализации, явно исключающий и всякую возможность образования комплекса связей «сквозной интеграции», когда самому становлению в мире чего-либо непременно и следует знать некую экосистему, по отношению чего функциональный потенциал такого нечто и предполагает приведение к объему, достаточному для действия в такой экосистеме. Иными словами, характерной чертой медийной сферы и возможно признание того варианта отклика на успехи познания, что и предполагает синтез категорий по схеме «автокатегоризации» и потому непременно нарушает установленный Барри Смитом принцип «ошибочного априоризма». Отсюда нашей задачей и правомерно признание теперь и проблемы само собой механизмов «холостого пробега» и ряда им подобных, чему, главным образом, и дано составить те же формы отклика медийной сферы на часть успехов познания, что, так или иначе, но «угрожают» нарушением важной для социальной стабильности условной «среды» ментальной «устойчивости».

Но начать наш анализ все же следует с предмета известного беспорядка, столь привычного для организации познания, что и обращается условием, влекущим существенные последствия уже не для как такового познания, но для нечто же области его своего рода «близкого окружения».

Огл. Познание как не выработавшее привычку «убираться за собой»

Процесс получения решения познания неизбежно предполагает формулировку и нечто «избыточного числа гипотез», что странным образом допускают удержание статуса «гипотез» и вслед фактического отклонения. По сути, то же утверждение равно правомерно и в отношении тех же допущений, форм «грязного» опыта, неаккуратных описаний и прочих подобного плана «издержек» познания. Важно, что тем или иным образом познанию не избежать и неких издержек, но и усвоенная человечеством картина продвижения познания все же не лишена и привычки «пренебрежения» реальностью таких издержек. Конечно, эта оценка не предполагает распространение на все без исключения издержки познания, где, вполне возможно, часть из них все же достойны и «подчеркнутого» внимания, когда собственно обучение определенной науке и предполагает предостережение от совершения замеченных ошибок.

Но если позволить себе обобщение, то по большому счету познание все же «мало интересует» проблематика собственных ошибок, и тогда по достижению некоего важного решения мы практически не наблюдаем никаких обобщающих резюме той картины ошибок, что и имели место на пути к обретению решения. Возможно, что само собой подобные ошибки вряд ли особо интересны, но они все же важны и в том же смысле вероятной угрозы отклонения хода решения от выбора правильного направления. Иными словами, познанию отчего-то не характерно углубление в анализ совершенных ошибок на предмет определения тех возможных «соблазнов», что, положим, и подстерегают мысль на пути к обретению достаточной схемы. А если подобные «соблазны» не исключают сохранения и как не знающие разъяснения и остающиеся не расследованными «как соблазны», то они и порождают желание «поддаться соблазну».

Более того, даже такая очевидная польза от анализа ошибок, как построение шаблонов для возможной аналогии или, положим, «теории ошибок» не вдохновляют ученых мужей на исследование способа поиска и на предмет определения «фактора влияния» уже отвергнутой «неверной» перспективы. В развитие анализа подобной «склонности» здесь равно следует упомянуть и характерное познанию пренебрежение решением и такой задачи, как масштабирование найденных решений. Положим, тот же механический мир явно «существует без» релятивистских эффектов, а существование отдельной особи скорее существенно для стабилизирующего отбора, чем для дивергирующего. Познание может настаивать на том, что релятивистский дефект массы существует, но забывать добавить, что для механического «медленного мира» он практически ничтожен.

В силу этого упреком познанию и возможно признание того обстоятельства, что оно как бы не проявляет должной заботы в части лишения вполне возможной «пищи для ума» условного «когнитивного падальщика». Вслед за обретением достаточного решения ошибочные гипотезы утрачивают всякий смысл тогда уже внутри познания, но равно им удается сохранение и некоего смысла теперь и как бы «вне» познания. А собственно познание практически мало делает для того, чтобы обозначить подобные гипотезы тогда и в значении нечто «непотребной пищи» для ума. А отсюда подобные идеи каким-то образом и обретают поддержку теперь и во внешней для познания «медийной области», что и инициирует там нечто «волну» фантазийной спекуляции. И подобной практике странным образом фактически нечего противопоставить, поскольку уже в систематическом смысле эти представления и не знают оценки, если и признавать правомерность подобного определения, то оценки «в объеме присущей им ущербности».

Огл. Решения познания как материал «идеологического строительства»

В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин уделил достаточно внимания предмету той же способности физического атомизма представлять собой в известном смысле «добротный материал» для предпринятого им идеологического строительства, когда, напротив, физическую энергетику в его понимании уже странным образом не дано отличать такому важному качеству. Но здесь нам все же следует затронуть не предмет возможного препятствия со стороны науки использованию ее решений в идеологическом строительстве, но важно рассмотреть теперь уже предмет способности научных решений представлять собой и подобающий материал для идеологического синтеза. Если наука приходит к пониманию, что некий порядок организации и есть основа или «начало» некоей формы действительности, то почему бы и идеологии не принять на вооружение такой порядок организации тогда уже и в целях построения ее системы ценностей? Некий предложенный наукой порядок организации явно позволяет признание как подтвердивший присущую ему существенность, так почему не использовать такую форму и для реорганизации системы ценностей? Тем не менее, наш анализ подобного рода «утилизации» решений познания в целях идеологического строительства все же следует открыть заданием и некоего существенного ограничения. Дело в том, что подобные модели, даже в их функции утверждения определенного представления в значении ценностного начала явно не обнаруживают и той же способности «держать марку», что фактически и проявляется в условной и определенно неполной практике приложения задаваемой ими меры. Сколько бы марксизм и не усердствовал твердить о «материальности» в этом он фактически и обнаруживает бессилие не только в предложении онтологически достаточного конструктива такой категории, но - и в построении тех же конструкций репрезентации такой категории теперь и для множества частных случаев. То есть, хотя идеология и покушается на использование достижений науки, но непременно обнаруживает и «нехватку возможностей» для полноценного приложения той или иной формы или категории ко всему множеству интересующих ее явлений. Отсюда нам и следует прибегнуть к способу ведения анализа предмета «взятия на вооружение» некоей идеологией нечто решения познания здесь же непременно и из пренебрежения спецификой фактически поверхностного использования идеологией собственно и «принимаемой на вооружение» категории. То, что идеологии просто не дано «качественно использовать» некое решение познания - это одно, но и как таковая присущая ей способность «покушения» на такое использование - совершенно иное, и тогда и сам собой момент «покушения» и позволит признание нечто предметом нашего анализа вне принятия во внимание и аспекта состоятельности этого использования.

Итак, вслед за предложенным наукой изменением картины мира и некий существенный фрагмент или основание подобной картины нередко будет ожидать востребование и со стороны некоей идеологии тогда уже в значении основания или наполнения предлагаемой ею шкалы ценностей. Мир, как его понимает идеология, непременно таков, что допускает соизмерение исключительно с подобной «значимой» ценностью и - никак не с каким иным условием или обстоятельством. Первая ошибка подобного представления - это забвение того, что мир все же многоначален, и не просто как бы «банально» многоначален, но предполагает неоднородность начал тогда и в собственно «системе начал». Тогда и второй ошибкой подобного представления следует признать склонность к попыткам трансформации компонента, характерно иноначального для подобной формы ценности тогда уже и в нечто предполагающее воспроизводство из условий избранного начала. И, в дополнение, и третьей группой ошибок подобного представления еще возможно признание и того же искажения топологии типологического «пространства», когда всякое условие или условность будут лишены и такого существенного для них потенциала, как собственно объем внешних связей.

Но здесь нам удалось представить содержимое блока лишь систематических или типологических ошибок идеологии, использующей некое научное достижение для построения реализуемой системы ценностей. Но одновременно не следует забывать и о такой форме ограниченности этой установки, как неизбежно агрессивное неприятие внешней критики, поскольку подобное представление также отличает и явный недостаток тех же возможностей систематической или логической защиты. То есть идеологии, принимающая на вооружение в качестве ценностной установки некую научную идею, уже неизбежно дано обнаружить и характерную нетерпимость, хотя собственно в сфере познавательного применения такая научная идея все же позволит признание и прямо достаточной. Но эта идея все же не «настолько эластична», чтобы допускать распространение и на любые формы или порядки присущих миру отношений, хотя в собственно характерной ей области она таки в подлинном смысле «достаточно комплементарна» к определенному множеству квалифицируемых ею казусов.

Отсюда идеологию в ее качестве построителя ценностной схемы из «материала» некоего решения познания, вполне достаточного в своей области приложения и следует признать инициатором попытки неправомерного расширения значимости подобной сущности. А если это и так, то следует указать и на собственно факт «недоработки» исходного решения познания - познание, указывая некую возможность, явно пренебрегает проблемой определения контура той экосистемы, что, собственно и позволяет укоренение такой возможности. Далее творец идеологии, как правило, только литератор, отбрасывая все ограничения и установки научной верификации, и выдает свое кажущееся за истинное, хотя здесь и само начало в виде решения познания все же предполагает и наличие определенной, но не более чем частной истины. Здесь также возможны и разнообразные связи, пересечения и зависимости, но важно другое - в глазах носителя представлений, не обремененного соблюдением должного порядка верификации, принятого в отношении решений познания последние тогда и видятся как нечто «лакомый кусок» для совершения неких не вполне очевидных спекуляций.

Огл. Теория познания - пример «философского легкомыслия»

Философская теория познания иногда позволяет признание за ней таких концептуальных «истоков», что невозможно понять иначе, кроме как признавать характерным выражением непременной субъективности. В частности, причиной построения той или иной версии философской теории познания тогда и возможен выбор того же факта представления как бы «убедительных» доказательств состоятельности некоей внешней доктрины - например, религии, идеологических представлений или даже неких решений познания. Конечно, здесь явно дано иметь место тогда и использованию далеко не полного объема фактических данных, а самому ведению спекуляции уже определенно предполагать однобокость, как неизбежно пренебрегать и аргументацией внешней критики, а собственно форме дискуссии о подобном предмете больше дано обращаться задачей риторики, но - не задачей разъяснения проблемы. Но любопытно и то, что оппоненты подобного подхода, искатели как бы «достаточной» теории познания равно неуспешны и в выходе из круга затверженных свидетельств, известных исключительно из философского текста или даже само собой лишь литературных источников, без обращения к неким столь существенным, но странным образом не пребывающим «на слуху» фактам. Общий смысл подобной практики это скорее то же «традиционное» отрицание за биологией или за биологическим развитием какой-либо «креативной способности», когда и перцептивный аппарат обнаруживает качество одного из органов тела, и, в согласии с универсальной конституцией любых таких органов, еще и соразмеряющим развитие с тем же образом жизни носителя. Тогда и получается, что хотя человек, крот или пустельга каждый и знает «свой собственный» подход к достаточности зрительной функции, подобное обстоятельство уже «подлежит вынесению» за пределы ведения тех же творцов философской теории познания.

То есть даже заявляющей «претензию на солидность», но обычно так и выраженной в «легкомысленной форме» философской теории познания уже дано пренебречь и существенным значением таких факторов, как диапазон когнитивной способности, диапазон изощренности построения спекуляции или, положим, «диапазон систематичности», где уровень подобной возможности далеко не одинаков для различных направлений познания. Или - «легкомысленно философская» теория познания собственно и легкомысленна в части, что «легким движением руки» ей так и дано отбросить всякий момент «технического качества» познания, чем, собственно, она блокирует и то же понимание предмета ведения познавательной деятельности тогда предполагающим и владение характерной техникой. Конечно, необходимо осмысленному состоянию само собой отношения мыслителя к проблеме познания равно дано препятствовать и как таковой сложности подлежащей осмыслению проблемы, но здесь скорее следует признать и действие такого фактора как предопределяемое принадлежностью самой философии литературному миру своего рода состояние «эйфории озарения». Философ, все же куда более понимающий себя непременно автором, но не аналитиком именно в самоё «манере автора» и обнаруживает склонность к переживанию состояния «озарения» некоторой овладевающей им идеей, что и находит выражение в само собой плодах подобного рода «мышления».

Иными словами, философии и дано обнаружить уже непременно большую склонность к тому же погружению в корпус нечто «литературно обобщенных» представлений, что тогда прямо отражается и в характере построения и в целом содержания той же философской теории познания. Философия в своем синтезе теории познания определенно не выделяет никакой «эмпирической» платформы для предпринимаемого рассуждения, непременно и предполагающей признание как нечто «настоящее состояние» и собственно множества фактов решения познания, но напротив, исключительно и исходит из наличия нечто «традиционных» для литературной традиции философствования характерно отмечаемых фактов. В таком случае и как таковая воссоздаваемая философским рассуждением картина уже не позволяет признания как должным образом достаточная панорама само собой состояния «продвижения» познания, но непременно и обращается нечто картиной «ситуации в философской литературе» по поводу неких, но далеко не полного объема решений познания. Тогда и ожидание от философии анализа всех сторон развития познания - бесспорных находок, потенций и ошибок познания вряд ли следует признать правомерным, поскольку философа, если и позволить себе подобное «смягчение» формулировки, все же отличает тот особый «склад ума», что просто не предполагает никакой возможности решения подобной задачи.

Но тогда философская теория познания так и позволит признание как та же самая форма «медийного эффекта», но только более углубленная в предмет или комплекс отношений прогресса познания в сравнении с другими формами такого рода эффектов. Или философии странным образом присуще не рассмотрение проблематики «существа» познания, но тогда уже нечто рассмотрение той же проблематики «воздействия» прогресса познания на саму философию. В подобном отношении тогда и следует признать существенным понимание действительности человеческой психики в характерной для нее «подлинности», поскольку наша психика, не как в естественной природе во взаимодействии с «естественными» явлениями, где она и позволяет выделение лишь в значении специфического явления, и обнаружит себя как нечто внутрифилософская «мера всего». Но если теория познания и выбирает для себя подобную «точку отсчета», то одним лишь этим и утрачивает качества той же «теории познания», поскольку познанию явно дана возможность выбора любой возможной точки отсчета, в том числе, и пренебрегающей фактором «действительности философии».

Более того, и возможные попытки своего рода тщательно «бухгалтерского» представления картины познания также как бы определенно «не находят отклика» в философской среде. Собственно потому философия и способна обнаружить как склонность к пониманию, так и предпочтение характеризовать самоё себя не собственно исследованием свободного множества фактов, данных «как факты», но, напротив, видением себя как нечто «продолжение традиции», где форма традиции и составляет собой то «вечно живое» начало, что прямо исключает утрату такой способности самовоспроизводства. Собственно потому философия и не в состоянии знать какого-либо «релятивистского переворота» и для нее, скорее всего, и напрашивающееся возведение «функциональной и человеческой» способности когниции к условию же нечто «биологической креативности» непременно и предполагает выход за рамки дискуссии.

Собственно анализ претензий «философской теории» познания следует дополнить рассмотрением и никоим образом не простых «отношений философии и семантики». Философ, как правило, странным образом склонен сохранять приверженность характерно «возвышенной» манере ведения рассуждения, что явно исключат принятие во внимание и тех «приземленных» сущностей, что, собственно, и предполагают возвращение на грешную землю. В частности, синтез философских категорий странным образом устраняется и от проблематики тривиальной омонимической многосмысленности имен, и тогда и получается, что и «опыт» в значении опыта индивида и опыта направления познания - это, по меркам подобной трактовки, не более чем «та же» категория. Равным образом и «мышлению», определенным образом допускающему бездну омонимических разновидностей, философский текст равно позволяет гарцевать как просто «мышлению» уже вне уточнения, что это, - или само собой нейрофизиологическая реакция или, напротив, спекулятивный синтез высокого уровня. Если для философии, собственно и строящейся в порядке синтеза вербальных комбинаций и ассоциаций не существенна семантическая достаточность как таковых предлагаемых категорий, то чего же следует ожидать от развиваемой ею «теории познания»? Философии даже не приходит на ум и собственно идея мыслителя как собирателя характерного пространства интерпретации, то есть идея индивида, непременно и ограниченного присущими ему возможностями - что осознания характера проблемы, что - выражения предмета интересующей проблемы посредством характерного категориального аппарата.

Собственно отсюда и возможно то определение, что «философская теория познания» - это не более чем панорама воссоздаваемой в повествовании интересной для самой философии части решений познания, но никоим образом не кропотливая работа со всем множеством подобных решений как реальным «капиталом» познания. В этом смысле философскую теорию познания и следует определять той формой вызванного развитием познания медийного эффекта, что все же обнаруживает наличие и некоторым образом предвзятого истолкования некоторой части решений познания.

Огл. «Карнавал масок» в области представлений о познании

Не только площадка философской дискуссии, но и площадка «широкой дискуссии» определенно заполнена множеством фигур носителей различного рода концептуализма, так или иначе, но восходящего к неким решениям познания. Здесь дабы не перегружать анализ перечислением всех подобного рода цветов и оттенков, достаточно упомянуть избитых «материалистов и идеалистов», шеренгу которых определенно и дано продолжить приверженцам всякого рода иных штандартов и флагов. Тогда какой именно смысл как для непосредственно познания, так и для сферы обыденного сознания, при дополнении этого последнего и особенной «литературно-художественной площадкой» и могло бы иметь подобное наследующее познанию его «продолжение в концептуализме»? Подобной проблемой определенно не следует пренебрегать уже в силу важности той причины, что, равно, и множество выдающихся ученых, и - мыслителей явно видели некие смысл и пользу в собственно возможности в известном смысле «присяги» подобного рода «флагам».

И первое, на что следует указать, это обстоятельство, что выбор для себя определенного «флага» - это еще и выбор некоего «фильтра». То есть если подобный «выбор флага» и предполагает серьезную почву, то он и означает принятие того порядка осознания явлений, что и вынуждает их понимание уже непременно под неким углом зрения. Иными словами, если в определенном «серьезном» смысле мы присягаем «флагу» материализма, то и наш интерес предполагает обращение на определение того «атома», что и следует предполагать за всяким проявлением действительности. Напротив, если наш выбор - очевидное присоединение к когорте идеализма, то здесь мы и обнаружим склонность к отождествлению всякого проявления действительности непременно как нашего субъективного опыта, и не более того. Тому же самому дано иметь место и в случае «энергетизма», где каждое явление уже позволит измерение и присущей ему «мерой активности», и в случае феноменологии, возможно, что и использующей извилистый путь для приведения рентгеновского излучения к реальности наших чувственных ощущений, и т.п. Но, следует подчеркнуть, такая специфика взгляда на мир - это собственно специфика серьезного или убежденного выбора характерной модели, что уже непременно допускает и обращение заданием характерной дисциплины мышления, хотя в данном случае невозможно отбросить и некие иные явно возможные варианты.

Но дело в том, что нельзя предполагать принципиальных препятствий и не более чем «декларативному» выбору флага. Если взять здесь просто более близкий нам пример марксизма, то он почему-то в дополнение к его материалистическому фундаменту обнаруживает и склонность к использованию того же понятия «сознательности». Это «странное для марксизма» понятие уже вряд ли может найти для себя хоть сколько-нибудь должный атомарный фундамент. То же самое и религия, что уже вряд ли заслуживает признание собственно в значении «духовного» явления в силу той же странной приверженности к использованию непременно многообразно развитой и явно сугубо «материальной» литургической атрибутики. Но что тогда может означать подобный выбор «флага», если он определенно не предполагает и сколько-нибудь строгой выверки общего контура картины мира? Здесь, скорее всего, можно говорить о нечто практике «бизнеса на ожиданиях», когда собственно характеру коммуникации и предполагается сообщение нечто «наигранной» тональности. Здесь именно коммуникация и позволяет построение посредством явно ханжеского принятия неких условностей, хотя ей же в реальной подоплеке уже явно дано оборвать ее связь с подобными условностями. Однако участников коммуникации собственно данное требование все же обязывает к нечто «соблюдению этикета», когда понимание любой сущности и рассмотрение любого предмета и возможно лишь на условиях принятия подобного рода «культурной нормы».

Другими словами, «выбору флага» и дано порождать две формы социальных последствий - последствия для познания и последствия для социальной организации. Последствия для познания определенно и проявятся в наличии того или иного «уклона» в собственно направлении поиска, когда одни связи и зависимости и позволят признание заслуживающими интереса, когда другие - прямо ожидает признание и чем-то не столь существенным. И преодоление сдерживающего влияния подобных установок будет возможно лишь в случае, когда те же нарочито выводимые из поля зрения условия уже в их анализе будут порождать и своего рода «революционные» прорывы в развитии познания. Последствия для социальной организации - это своего рода «инквизационные» тренды, когда от коммуникации по тематике познания определенно и ожидается соблюдение неких «правил хорошего тона», что в общем и целом также нередко прямо угрожает познанию, но и подобному воздействию на само познание все же суждено оказывать лишь ослабленное влияние. Таким образом, «выбор флага» следует понимать несколько «неприятным» познанию и необходимым социуму, но по большому счету фактически безобидным. Познание с целями верификации тогда все равно сохранит верность выбору критерия прогностической перспективы, а социум - скорее будет видеть выбор флага уже как элемент «пространства спектакля».

Следующая глава: Заключение

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru