Общая теория оценки

Шухов А.

Содержание

Если и о самом снисхождении к очевидно грубой оценке не судить как о нечто показательно неуместном, то работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» и позволит оценку как охватывающая около полтора тысяч оценочных суждений, кстати, не обязательно исходящих от автора, но заполнивших и приводимое цитирование. В статистическом измерении столь «представительное» множество явно позволит признание либо образующим выборку, достаточную для построения типологии оценочных суждений, либо - пусть и условной «теории» оценки. Хотя наполнение такой выборки и позволит претензии в части непременно скромного представительства форм количественной и стоимостной оценки, но здесь же столь пестрое разнообразие актов оценивания как никогда достаточно для возможности обобщения. Отсюда настоящий анализ и обретает смысл попытки определения типологии, собственно и позволяющей наложение на такую столь «обещающую» выборку. Или - оказавшаяся в нашем распоряжении выборка и позволит попытку определения, что такое оценочное суждение, что ему дано привносить в познание и что в смысле результатов познания следует ожидать от возможности вынесения оценки. Но одновременно ведение данного анализа невозможно и собственно вне пренебрежения состоятельностью используемых примеров, и потому мы исследуем лишь те составляющие акта оценивания, чем и дано послужить условиям «формата и предмета» оценочного суждения.

Огл.  Экспериментальная проверка «идеи» задуманного эксперимента

На данный момент в нашем распоряжении лишь беспорядочное множество утверждений исходной выборки, и мы лишены и должного понимания способа и метода проведения анализа. Тогда нам и не помешает начать попыткой пока не более чем интуитивного рассмотрения содержимого лишь отдельных групп в составе взятой за основу выборки, а именно групп, что и предполагают образование по наличию у возможных кандидатов в их вероятный состав и неких характерных признаков. То есть первоначально мы предпримем попытку поиска решения не более чем задачи пробной проверки одной лишь возможности хотя бы какой-нибудь классификации оценочных суждений, прямо ориентируясь в получении данного решения на нечто условно «естественный» порядок выделения нечто непременно «различимых» групп, видимых как бы «невооруженным глазом». В таком случае нам и следует остановиться на трех таких группах - это, последовательно, прямые оценки персоналий, далее такие же «прямые» оценки коллективов и далее - и «оценки оценочных суждений». Тогда уже исследуя предмет состава или наполнения каждой из упомянутых групп, мы и постараемся прояснить, чему собственно и выпадает жребий подлежать обращению в «предмет утверждения» подобных оценок.

Тогда и следует начать с той группы таких предварительно отобранных оценок, чему, так или иначе, но дано выражать отношение к персоналиям. Собственно нашему интуитивному прочтению и посчастливилось с выявлением изрядного разнообразия подобных оценок, то есть такие оценки и обнаружили направленность на множество специфических составляющих личности. К примеру, в смысле обладания индивидом теми или иными личными качествами такие оценки и предполагали обращение к предмету характерной ему этической и психологической специфики, а, помимо того, специфики вины и ответственности. Так в смысле этики некто тогда и ожидала оценка как обнаруживающего и «чувство порядочности», когда вслед некто иному тогда и следовала оценка как отмечаемому печатью двуличия или признаваемому «заслужившим упрека». Кому-то среди адресатов оценки уже не удалось избежать признания как «говорящего пошлости», когда кого-то тогда и ожидало признание как «пустого хвастуна», и здесь же и следующий персонаж не избежал чести быть признанным за «блюстителя чистоты и невинности». В развитие данной темы, если судить с позиций объема примеров, то картине индивидуальной психологии уже дано обнаружить меньшее число вариантов, нежели чем этические квалификации, разве что, предлагая определение некоего персонажа как «страдающего ребячеством» непременно на том фоне, что некое другое лицо уже удостаивалось оценки как вольное «бросаться словами». Однако и некоей куда большей группе оценок персоналий в целом удалось отыграть свое уже в представлении характеристик вины и ответственности, где не только дано было вершиться признанию «виновными» и «неправыми», но и совершенно правыми и невиновными, но и - иметь место и возложению на кого-либо и достоинства «самого авторитетного свидетеля».

А далее если рассмотреть и такие важные начала личности, чем и возможно обращение таких ее составляющих, как характер мировоззрения или объем опыта, то, к примеру, и собственно специфику источника следует понимать причиной более тщательного представления тех же важных сторон мировоззрения. Подобную группу характеристик тогда и дано образовать таким формам мировоззренческой идентичности, как «агностик в модальности стыдливого материалиста», а равно и «представитель традиционных взглядов в физике» или физиологический идеалист. Равно указателями мировоззренческой идентичности возможно признание и тех же характеристик «представитель философской феноменологии, не чуждый волюнтаристического идеализма», а также и идентичности в качестве всякого рода «идущего» - или «если не теми же, что и махизм, но очень близкими путями», то тогда и «путями очень близкими самому Маху». На пространном полотне подобной картины кому-то не уйти и от признания «приблизившимся», - в одном случае к буддизму, и в некотором ином - непременно к махизму. Наконец, в смысле объема опыта некто тогда и заслужит признания как отмеченный «неосведомленностью в предмете материалистической философии», когда некто иной - уже как «лишний раз обнаруживший абсолютное незнание и материализма и диалектики».

Еще одной группой квалификаций, непосредственно адресуемых личности и заявляемых посредством вынесения оценки, тогда и возможно признание характеристик социальной интеграции, действий совершения поступка и, помимо того, и нахождения на положении «игрушки судьбы». Так в смысле специфики социальной интеграции кому-то и дано обрести оценку как заявившему себя «врагом существующих церквей», когда некто иному - как «главе направления», еще одному не избежать оценки как «великому русскому писателю», а двум другим - как учеников, - одному как «ученика, признанного учителем», а другому - уже как «правой руки» его учителя. В конце концов, здесь же возможна и встреча с «молодым исследователем, идущим если не теми же, что и Мах, то очень близкими путями». В части совершения поступка, если кому-то и дано заслужить признание как склонному «выступать с предложениями», то некто иному - уже быть признанным и как предлагающий новые понятия, в том числе, - и как совершающий акт «имплицитного называния». Но если некоему событию тогда и не выйти за пределы лишь предложения понятий, то в нем и следует видеть попытку «сближения врага фидеизма с прямым проповедником фидеизма и отъявленным реакционером», а также обнаружить и присущую некто способность к ведению деятельности по «завершению» чьего-либо дела. И здесь уже в дополнение ко всему этому не исключено и обнаружение способности к совершению таких деяний, как переустройство сочетания опыта и априори теперь уже в порядке, обратном нечто принятому порядку. И равно и собственно судьбе не избежать способности различным образом распорядиться личностью, положим, обращать «не первым и не последним создающим идеалистические системки на словечке опыт» или - обращать и тем же «неизбежно катящимся по наклонной плоскости вплоть до конечных причин и первых толчков». Ну, увы, и если кто-то и «мало выиграл от открытия элементов мира», то его тогда и следует утешить нашим добрым словом.

Наконец, оценке равно дано предполагать направление и на такой объект, как практически неотделимые от индивидуального начала способности мотивации, интенции или некоей направленности. Например, кому-то здесь в сравнении с кем-то и дано обнаружить непременно «большую» последовательность, а уже некто иному - преуспеть в проявлении свойства «в негативном смысле быть верным себе как любителю авторитарной ссылки». Кто-то здесь и позволит признание как обнаруживший стремление «удовлетворять всем запросам, предлагая на каждый особенный запрос свое ожидание», а кто-то иной - уже быть понятым как заявивший намерение в части «соединения вместе всех школ современной физики против фидеизма». Еще здесь в характерном достатке дано увидеть и всякого рода интенционально слабо выраженных лиц, включая и «не вполне последовательных в объяснении», и, более того, и «путающихся между двумя альтернативными решениями основного гносеологического вопроса», а также и «уклоняющихся от прямого изложения взглядов материализма и идеализма». Но если кому-то, уже чувствующему, что он «катится к идеализму» и приходит в голову предпринять «меры сопротивления собственному продвижению», то тогда и кому-то иному дано оказаться признанным как «одновременно и желающий пользоваться махизмом включая и махистскую путаницу с категорией опыт, и - не желающий отвечать за данную точку зрения».

Похожую картину равным же образом можно отметить тогда и в такой форме, как «оценка оценки», фактически в той же мере разнообразной, но все же заявляющей куда «меньшую прихотливость». Естественным образом, оценку определенно будет ожидать и собственно признание справедливости. В частности, характеристику «совершенно правильной» нашему источнику и дано адресовать «оценке употребляемого Авенариусом способа исследования высказываний», точно также и Э. Маху не дано ошибаться в оценке, «кто идет за ним в его оппонировании материализму» или же в том, что «большинство естествоиспытателей держится материализма». Но здесь же и некоей равно признаваемой правильной оценке, что, собственно и «исключает любые шансы теологии и спиритизма на использование 4-го измерения» одновременно не дано исключать и того, что ей же дано содержать и «вряд ли приемлемую гносеологическую позицию». Напротив, наш источник уже определенно не заявляет согласия с «оценкой имманентной школы как промежуточной формы между кантианством и эмпириокритицизмом» или с оценкой той же школы как «средней линии между Махом и Кантом». Тем не менее, состояние полной недостоверности оценки не исключает и состояния ее лишь частичной недостоверности, что и показывают примеры случаев, подобных оценке, содержащей «единственную неточность» или обнаруживающей и специфику «не совсем правильной». Но и квалификации «справедливая» и «несправедливая» - это далеко не все возможные квалификации, допускающие приложение к оценке; оценка определенно позволяет признание и тем или иным образом «лишенной состоятельности». В частности, оценка равно допускает и признание тем же проявлением «путаницы» или представлением, задающим некое «бессмысленное различение».

«Предмет оценки» также не исключает и его оценки не только «по существу» самоё содержания, но позволяет оценку и на предмет такой характерной особенности, как способность оценки к исполнению некоей «роли». В частности, оценке явно не чужда и такая роль, как способность исполнения некоей функции. Например, некая оценка тогда и обращается «формой защиты математиков от обвинений будто бы они повинны в чудовищных выводах из их исследований», как здесь же и еще одна оценка видится играющей роль критики за что-то или составляющей собой «попытку вскрытия тайной метафизики и разоблачения физического реализма». Равным же образом оценка позволяет признание и как представляющая нечто «выражение с полнейшей определенностью коренного расхождения материализма со всем широким течением позитивизма». Далее оценка также видится несущей в себе и явный эмоциональный заряд, если она и позволяет признание своего рода «презрительным замечанием», или же - как исполняющей функцию маркера, что и позволяет «установление связи чего-то с чем-то» или, наконец, как позволяющей отождествление «в качестве курьеза».

Далее мы откажемся от погружения в то множество аттестаций, что некие оценки уже адресуют не индивидам, но коллективам, лишь выделив здесь тот специфический момент, что и подобные оценки равно фиксируют такие особенности коллективов, как присущие им мировоззрение, уровень понимания, особенности социальной позиции и характерная психология.

Но что именно и удалось обнаружить такому сугубо предварительному и в определенном отношении явно «экспериментальному» анализу существа и «наполнения» рассмотренных здесь оценок? Собственно благодаря проделанному анализу и сам акт вынесения оценки тогда и позволил признание как нечто отождествление объекту оценки присутствия непременно же иррегулярных, иначе - любым образом «благоприобретенных» свойств, пожалуй, за исключением ряда случаев, где нечто подлежащее оценке и выступает в качестве некоторым образом изменяющим или утрачивающим подобные свойства. Тем или иным образом, но оценка уже определенно не знает наложения на свойства, отличающие объект оценки как бы в «безусловном» порядке, но непременно и характеризует специфику, что объект оценки тем или иным образом и усваивает в обстоятельствах ведения деятельности или неких прочих обстоятельствах. Если же оценка, что и имеет место в случае несправедливой оценки, и обращается введением некоей ложной связи, то она, скорее всего, и позволяет признание несостоятельной уже в самом ее «качестве оценки». Собственно использование выделенных здесь критериев и позволит их обращение основой теперь уже нашего последующего анализа неких более существенных или распространенных групп или комплексов оценок, чему уже непосредственно дано образовать и собственно основной объем нашей исходной выборки. Но по существу, как мы понимаем, кроме указанной выше направленности главным образом на «иррегулярные» свойства здесь вряд ли возможно какое-либо универсальное усреднение и потому наш анализ по преимуществу и обнаружит лишь эмпирический характер.

Огл.  Когорты оценок «скромных» размеров - событийности и меры

А теперь дабы приступить к исследованию следующих и явно более пространных групп оценок рассмотрением нечто все же «более доступного» материала, мы и предпримем анализ оценок, характеризующих такие формации или условности как мера и событийность. Хотя данные коллекции и исключают признание характерно «бедными», но им все же дано охватывать не столь мощный пласт суждений, что дано обнаружить коллекциям оценок, адресованных уже ряду следующих позиций.

Тогда, в первую очередь, нам и следует начать анализ с определения нашего понимания оценок, что и означают отождествление неких событий на положении как бы «пустых» событий. Событие вроде и состоялось, но и некто выносящий оценку исполнен и такого понимания смысла или содержания этого события, что и обращается заявлением им такой квалификации характеризуемого события как по существу «не состоявшегося». Собственно простой иллюстрацией такого толкования и следует понимать выражение «хлопать веслами по воде». Но, в таком случае, какой именно структуре или системе связей и дано отличать теперь уже некие «реальные» примеры? Так, в одном случае некое событие потому и позволяет понимание «пустым», что несет специфику карикатурности, нелепости и т.п. Собственно в собранной нами выборке это и есть признаки лицемерия, жалкой софистики, обращения смешным, примера нищенства духом, вздора и безбожного перевирания, догматичности, принадлежности субъектов события старому-престарому хламу, следования моде и обращения просто набором слов. С другой стороны, подобные оценки равно способны обнаружить и отрицание «содержательной» стороны события, а именно, признание неких действий бессмысленными, номинальными, иллюзорными, изначально негодными, получающими характер произнесения пустой фразы, представляющими собой глупое и бесплодное занятие, деструктивными, или несостоятельными вкупе с нелепостью, путаницей и фальшью. Наконец событиям равно дано лишаться смысла и не только по причине неспособности некоего действия «принести спасение», но и в силу развертывания самого хода событий уже как следования «по пути в болото». Что тогда и говорить, что некоему событию и дано ожидать признания не иначе как демонстрацией неспособности подобного акта «оторвать реакционных представителей от позорного столба». Уже как бы «более серьезный» вариант наделения событий отсутствием содержания нам удалось встретить в двух случаях - в одном некое опровержение не позволило представления в силу недостаточности определяющего его допущения, а в другом - некая критика была признана «типичной» и ранее наблюдавшейся уже десятки и сотни раз.

Теперь вслед за «разминкой» на явно не обремененной сложностью проблематике пустых событий, нам и следует предпринять анализ оценок, теперь уже приписывающих событиям некие внешние эффекты. Первым здесь тогда и возможно представление уже того толкования, где совершение события и позволяет признание такого рода картиной, где это же событие, но в разрезе нечто в известном отношении «вторичного представления» и ожидает трактовка как совершения действия или оказания воздействия. Это и имеет место в случаях, где собственно совершение события или наносит кому-то поражение, или, скажем, некое просто информативное высказывание в некоем контексте получает значение критики или же элементарному размышлению дано обнаружить и силу убеждения, вынуждающую на принятие некоего принципа. Или, быть может, некоей форме реакции еще дано исполнить и функцию средства подтверждения, некоему разъяснению - действовать в значении поучения, а некоему развитию событий - протекать к выгоде некоего круга лиц. Равным же образом событию дано обрести и специфику источника побуждения эмоций, что уже следует видеть либо на примере событий приносящих огорчение, вплоть до рыданий, либо - на примере выглядящих трагикомедией, либо, напротив, побуждающих веселье, в том числе, и комичных в духе фельетона, либо, наконец, и потакающих чьему-то тщеславию. Событиям равно дано представлять собой и источник становления нечто мотивационно-интенциональных проявлений, в частности, признания их исхода желательным, или, положим, обращающим что-либо источником надежды на позитивный исход или наделяющим нечто и характером заслуживающего внимания. Наконец, событиям также дано обнаружить и способности порождения такого характерного внешнего фона, как собственно признание «крупным явлением».

Далее оценке также дано выразить существо и того положения, что равным образом способно следовать или исходить из событийной природы, такого, как наличие нечто «событийной лакуны», и, кроме того, здесь же следует назвать и возможность определения некоего события теперь уже и как нечто «характерного перехода» или совершения акта модификации. Оценочное суждение, собственно и состоящее в указании событийной лакуны и не позволит признания чем-то необычно сложным - это либо констатация факта, что кто-то о чем-либо «не подумал», или констатация, что умолчание о некоем понимании или представлении и составило собой недоразумение, или, напротив, что нечто тогда и следует понимать как непременную необходимость. В последнем случае таковой и будет признана либо необходимость в рассмотрении, либо - в обращении к некоему занятию, либо - в проведении некоего исследования, либо даже целой серии исследований.

Собранная нами коллекция не изобилует и оценками, адресованными предмету всевозможных переходов, и принадлежность данной группе оценок тогда и обнаружат либо просто констатации события перехода, наступающего у некоего источника активности, либо, в одном случае, отказа от неких взглядов, или, напротив, сближения с некоей позицией, или, наконец, отречения от приверженности неким воззрениям. И все это и допускает выражение во все том же сопровождении оценками существа подобных актов, либо признающими их «важными моментами», либо приписывающими таким актам некую турбулентность, или рассматривающими подобные переходы уже в качестве образцов «нелепости». Как будет следовать из еще одной оценки, переход способен происходить и не по воле источника активности, но уже в силу действия внешних причин, когда некто, как бы и «возводимый в ранг» основоположника, здесь же и обращается ни во что тем же признанием подобного акта возведения и как непременного случая шарлатанства. Наконец, событие перехода равно ожидает оценка еще и в значении как бы совершаемого определенным образом и вовлекающего в подобный процесс и некие внешние обстоятельства. Так, некое движение некоей школы в направлении некоей точки зрения и позволяет признание «все более определяющимся» и сама подобная школа - все более идущей на контакт с некоей другой школой, а другое развитие, напротив, ожидает признание и «отбрасывающим прочь все системки и ухищрения» и все более выдвигающим некую точку зрения.

Оценкам, характеризующие событие модификации, если и исходить из состава рассматриваемой нами выборки, дано еще отметить и не более чем два любопытных «склонения». Здесь либо событию модификации дано удостоиться понимания как невозможному в отсутствие некоего условия, либо - подобному событию дано предполагать понимание и как знающему некую характерную форму результата. Итак, разъяснение некоей ошибки здесь и получает истолкование как возможное лишь на фундаменте «обобщения критики» некоей теории, причем исходящей и со стороны заведомо противоположных философских подходов, приемы развития некоей теории - те удостаиваются признания «нехитрыми», а «смешение двух вопросов» - признания тем же «запутыванием вопроса об источниках знания». В смысле результатов и некая попытка разрознить некую коллекцию концептов уже удостаивается понимания как попытка обращения подобной коллекции «окрошкой», когда некое другое изменение идейного багажа уже позволит признание тем же «отбрасыванием» некоего положения и заменой одной концепции другой, а шаг науки вперед тогда и будет означать образование «когнитивных отходов».

А далее не просто группы оценок, но тогда уже и нечто комплекс такого рода групп, различным образом характеризующих событие перехода или событие модификации и будет ожидать дополнение посредством присоединения следующей группы, в данном случае, оценок, указывающих на события, понимаемые не иначе как «ситуацией блокировки». Здесь, в частности, чья-либо приверженность и подлежит определению как препятствующая ему в совершении некоего поступка, а следующие с чьей-то стороны отказ и событие непризнания ожидает оценка и как характерно «неуместных». Еще и некоторому отречению некоего лица от некоторой же точки зрения и дано подлежать оценке как заслуживающему и полного пренебрежения собственно в силу характерной ему специфики нечто «явно реакционного».

Еще в одном отношении событиям дано предполагать и возможность оценки тогда уже в значении некоторым образом с чем-либо «согласованных». В частности, здесь некое событие формулировки некоего концепта и ожидает оценка как налагающегося на собственно бессмысленность предлагаемой идеи. Равным же образом здесь также дано вступить в действие и некоей «традиционной» бессмыслице, непременно и сопровождающей устойчивую формулировку предложенной идеи, или же точно так же дано действовать уже не прямо бессмыслице, но нечто «пугающему своей сложностью исправлению искажений и извращений смысла цитат». А далее уже в некоем третьем случае на первый план и дано выйти нечто мотиву «затемнения и запутывания», непременно и приданному некоей мистификации. Далее уже знакомству с некими концепциями для некоторых лиц непременно и дано заявить себя как сопряженному с бурным проявлением эмоций, а утверждению в приверженности или принятию характерного вывода - или указывать на признание избыточности некоей теории, определенно подтверждаемой рядом свидетельств, или - указывать на необходимость и определенного выбора философского подхода. Наконец, некоему стороннему использованию неких философских теорий и дано удостоиться признания как характерному или определенно правомерному, а неким формулировкам определенных концепций или принципов еще и не избежать наделения статусом «основных положений».

Далее самим событиям дано предвосхитить и такую форму оценки, как истолкование еще и на положении несущих некую специфику. К примеру, событие может иметь место, но представлять собой лишь мнимый акт, - таковы, в частности, воображаемый характер мысленного включения наблюдателя или «незаконное» замещение в рассуждении слова «моих» словом «наших». Событию, если и признавать правомерность некоторых оценок, равно дано обнаружить и нечто характеристику совершения, чему тогда либо дано порождать его обращение «несколько более интенсивным, чем надо», либо имевшим место давно, либо - содержащим заряд правдивости или тем, где собственно когнитивный акт предполагает воспроизведение уже не без элементов наглядности и остроумия. Событие также в состоянии обнаружить и качества типичного, ему равно дано выделяться среди множества других и в значении единственного указания на что-либо или быть «тождественным образу хватания утопающего за соломинку», или знать последовательный характер совершения «несмотря на все шатания и колебания». Событие также способно знать и такие отличия, как присущие ему истоки и причины, и здесь либо некоей критике дано раздаваться по причине наличия у кого-либо «качеств недостаточно выдержанного, ясного и последовательного материалиста» или электричеству быть «сотрудником идеализма потому, что уровень его познания позволяет протащить толкование природы как нематериального движения». Подобным же образом и кому-либо дано обнаружить склонность осторожничать потому, что он «не хочет постановки вопроса ребром», когда в другом случае - еще кому-то - ограничиться и простым проявлением любопытства уже в силу столь характерного ему «пренебрежения детальным анализом оценки». Наконец, собственно акт некоего рассуждения будет ожидать инициация и такого рода причиной, как переход рассуждающего «из одного лагеря в другой». В конце концов, характеристикой события равно дано послужить и собственно порождаемому результату, как печати вызвавшего его кризиса физики уже непременно дано отметить и то же «создание трех гносеологических школ».

Более того, событию равно дано обнаружить и такие существенные характеристики, как инерция и, вдобавок, условность мотивационного или демотивационного посыла. Как оказывается, не столь уж и мала группа событий, где, если доверять ряду оценок, значение причины их появления и следует отождествлять действию некоей формы инерции. Так, чей-то поступок и удостаивается оценки как повторение чужого отзыва, а для кого-то некое высказывание предполагает такой смысл, как «действительная демонстрация претензии», а кто-то и находит возможным заявление упреков по причине участия в войне против некоей концепции как одна из сторон, а кого-то непременно тянет туда, где есть нечто привлекательное. Тогда если для человека вообще и сама возможность преобразования мира - это продолжение его возможности познания мира, то уже для некоего отдельного человека война с давно покойным мыслителем - это непременно заявление приверженности определенной «партийной позиции». Наконец, для кого-то и собственно последовательность мышления - это непременно инерция признания им некоей возможности. Событию еще равно дано знать и такие мотивирующие начала как определенная правомерность самой возможности его воспроизводства, главным образом, и вводимая в оценку по неким, по преимуществу, каким-то образом уже выделенным основаниям, хотя, быть может, иной раз и заявляемая лишь сугубо субъективно. За событием также дано стоять и таким мотивам, как вздорные мечтания или необходимость дать представления о чем-либо или, напротив, и собственно способности природы к обращению в нечто, прямо и подталкивающего оператора познания к поиску характерного ей единообразия. Более того, кого-то будет подталкивать к вступлению в спор и собственно привычка «ловить малейшие ошибки и неясности в выражении», а для кого-то факт роста определенной концепции уже позволит понимание как непременно лучшее основания для «решения основного вопроса о настоящей сути этой философии». Наконец, и состояние демотивации будет удостоено признания в его значении причины проявления различного рода форм встречной реакции, не только в виде просто «контратаки», но даже и в виде «бросания песку в глаза публике» или, положим, отклонения некоей концепции с целями ее замены той же «втройне путаной философией». Или кто-то тогда и позволит признание как позволяющий себе прибегать к дублированию именно по причине осознания свойственной кому-то неспособности, а кто-то - тогда еще и испытывающим особую печаль уже по причине присущего кому-либо увлечения некоей идеей, чреватого и «стыдливым прикрытием особенно нелепых выводов».

А далее оценка реалий теперь уже «с позиций меры» и раскроет перспективу отождествления таким реалиям еще и множества разнообразных атрибутов меры. В частности, некоему событию тогда и дано ожидать признания как тем или иным образом неравнозначному, где или одному событию дано предстать более целесообразным в сравнении с другим, или когда другое событие позволит воспроизведение уже не как нечто «ожидаемое», но уже как нечто совсем иное событие. Напротив, в ином случае также будет дано открыться и нечто равнозначности, например, подобию применения понятия имманенты к названию имманентной школы как «такой же лживой вывески для прикрытия гнилья, как лживы вывески европейских буржуазных партий», или равнозначность того же предлагаемого кем-либо определения истины некоему аналогичному предложению, но уже предлагаемому кем-то определенным. В другом случае написание кем-то фельетона и позволит признание как оказывающее то же воздействие, что и «на свою голову» поданная кем-либо жалоба.

Конечно, вслед за равнозначностью дано заявить себя и характеристикам экстремума. Если говорить о математике, то ей знакомы экстремумы двух видов - указывающие наибольшее и наименьшее значение, и в данном случае мы располагаем подборкой и подобного плана особенностей. Здесь в одном случае чему-либо и дано удостоиться признания как наибольшему, самому верхнему, самому важному или величайшему, когда в другом случае что-то иное будет встречать признание неважным, несущественным, неудовлетворительным или абсолютным незнанием. А вслед за определением экстремальных позиций нечто тогда будет ожидать и понимание непременно с позиций определяемого как некий субъект соотнесения. Так что-то и позволит признание относительно редким, а нечто иное - допускающим чрезвычайно высокую степень согласованности, или еще чему-то и будет дана возможность обращения весьма поучительным, и, напротив, «мерой преобладания материализма в описываемое время» тогда и послужит обстоятельство, что «верующий в потустороннюю жизнь хотя бы только в ее возможность признается дураком». Равным же образом и как таковой «мерой оценки философов» следует понимать «не избранные ими названия идейных направлений, но предлагаемые ими решения основных теоретических вопросов, кооперацию с другими философами и наследие оставленное ученикам и последователям». Далее сюда же, но в качестве отдельной позиции возможна постановка и характеристик важности и преимущества, когда некое рассуждение в силу чего-либо и обнаружит важность, или когда сторонники одной точки зрения и позволят различение по признаку переноса центра тяжести в предлагаемой схеме в одну сторону, а сторонники другой - в другую. Наконец, что-то удостоится признания и в значении эталона или образца, в одном случае - научной теологии, а в другом - уже «образца путаницы», и еще в одном случае - признания «азбучными истинами успевшими войти в учебники».

Если мы говорим о мере, то нам тогда не с руки и отказ от анализа таких мер оценки, как отождествление некоему условию характеристики счетности или же возможности образования множества. Так, чему-то и не избежать признания как единственному различию, а чему-то иному - уже признания как нечто «двоякой фальши», и здесь же и некоему взгляду дано подлежать отождествлению как «на 9/10 материалистическому». Уже в смысле задания условий множества тогда кто-то и обнаружит потребность в «использовании набора ученых слов и имен», а кто-то тогда и проявит стремление «подняться выше» всех в целом «коренных и непримиримых противоречий» неких философских подходов.

Своего рода резюме представленного здесь обзора данной немалой части коллекции оценок, равно прилагаемых что к событиям, что определяющих и величину меры и возможно признание за ними и некоей недвусмысленной функциональности, но, одновременно, и имплицитной бессистемности, поскольку здесь невозможно определить некие оценки уже как непременно «более существенные» нежели иные оценки. Здесь как бы каждой возможности вынесения оценки и дано знать непременно собственный «критически существенный» пункт, в одном случае - характер события, в другом - и придаваемую событию меру важности и актуальности. Здесь любым образом невозможно сказать, что из обобщения подобных оценок и возможен выбор нечто «наиболее показательного» метода оценки, и, если исходить из представленных свидетельств, то и сама по себе данная практика вынесения оценки явно обнаружит себя и методологически бессистемной.

Огл.  Оценки, адресованные «носителю специфики», проще - объекту

Вслед за оценками, характеризующими событие или акты наложения меры, следует уделить внимание и такому любопытному предмету, чем и возможно признание оценок, адресованных «носителю специфики», то есть объекту, или любой данной в мире условности, наделенной способностью «предъявления специфики». Какие, в таком случае, особенности объекта «как объекта», то есть нечто непременно данного в его «полной совокупности» присущего содержания и определяют избрание того или иного объекта предметом оценивающего утверждения? Или - какие формы оценивающих суждений и предполагают адресацию объекту, но никоим образом не нечто чему-либо из присущих объекту «проявлений»? Наконец, какие оценки следует характеризовать как направленные на объект «во всей целокупности», но никак не на нечто элемент или часть объекта?

Тогда настоящий анализ оценок, адресованных объекту в присущем ему значении «особенного или отдельного объекта» и следует начать с рассмотрения той части оценок, что и предполагали бы менее сложный анализ. И, опять же, если исходить из статистики, то наиболее доступной и меньшей по размеру и возможно признание той части нашей исходной коллекции, что и адресована такой «мере целостности» объекта, как присущие ему структура или нечто специфика неравномерности распределения содержания. Объект явно целостен и в характерной ему возможности владения чем-либо, и, равно, в возможности наличия определенных порядка или же «формулы» наполнения содержанием. Тогда и следует указать на очевидность того допущения, что неким объектам непременно дано предполагать и представление же в качестве комбинаций или сочетаний. Так, некоей оценке и дано видеть особенностью некоей концепции ее свойство представлять собой «хаотическую смесь естественноисторических законов с рядом схоластических традиций», когда некоей иной оценке и дано определять некую философскую концепцию тогда уже как «окрошку» а следующей оценке дано видеть немецкую философию 1880-х годов еще и нечто «эклектической нищенской похлебкой». Но если признать правоту еще одной оценки, то и некоей следующей концепции дано знать признание как «включающей в себя как материалистические, так и идеалистические представления искусственно соединенные друг с другом», а как бы «параллельной» ей концепции тогда и предполагать понимание как «двояко истолковывающей объективную реальность». И здесь же некоему отрывку равно дано ожидать признания как содержащему «много превосходных мыслей», да еще и в некотором отношении «достойных изумления». Конечно же, здесь следом правомерно представление и группы оценок, что тем или иным образом характеризуют и «полноту наличия» содержания, что и предполагает включение в состав объекта, и, в частности, содержания, составляющего собой недостаток некоей концепции, и, равно, содержания, тогда уже претендующего на роль дополнения некоторого представления. Причем в одном случае одна из оценок на фоне признаваемых ею недостатков некоей концепции и обнаружит склонность к наделению той же концепции тогда и избыточностью в виде наличия «вопиющих нелепостей». Наконец, содержанию объекта дано подлежать оценке и тогда уже как нечто корпусу содержания, чему уже дано позволять упорядочение как «линии из того, что есть слабого в Дицгене», или же - как того, чему не избежать признания как совмещающему краткое и ясное изложение некоего учения с признанием его «основной истинности». Равно и нечто «полное и простейшее описание» вполне позволит признание еще и обеспечивающим то же «простейшее описание объективной реальности». А далее и та же специфика неравномерности некоей философии уже позволит признание как обнаружившая «фокусировку на гносеологии, усваивающей в искаженной форме такие элементы диалектики как релятивизм», и, помимо того, и некая мысль будет ожидать оценки как «придающая качество важнейшей ценности именно прогностической полезности продукта познания». А в итоге и структура объекта также не уйдет от оценки теперь уже в значении нечто «архитектурного начала», что тогда и дано обнаружить тому же случаю признания электрона «неисчерпаемым».

А далее и собственно выбор в пользу порядка «постепенности во всем» и определит предметом нашего анализа группу оценок, чему по уровню сложности уже более других дано приблизиться к оценкам структуры и неравномерности, а именно - оценок характерной различным объектам специфики разомкнутости (открытости, подверженности), а также и характерной им способности оказания воздействия. Тогда что именно корпус рассматриваемой нами выборки и склонен понимать не просто той же спецификой разомкнутости, но еще и в значении того особым образом заданного условия, что определенно позволяет признание как характерное неким объектам? Положим, что возможно существование и таких объектов, что и позволяют признание как те же открытые или готовые для применения или еще и полезные чему-либо. Так, согласно одной из оценок и тому же научному социализму дано предполагать и религиозную трактовку, когда и некоему иному пониманию уже дано видеть «идеи Дицгена привлекательными для реакционных философов, потому что он кое-где путает». Далее и брошюре «Мировые загадки» равно выпадает и признание ее полезности для тех же «желающих убедиться, что естественноисторическому материализму не по силам построение теории общества», когда в универсальном смысле ей уже дано ожидать и признания как приносящей пользу в ее непременном качестве «яркого изложения победного шествия естественноисторического материализма». С другой стороны, наличию у некоей статьи некоего недостатка и дано обратить точку зрения и выводы ее автора тогда уже «источником особого интереса» для собственно Ленина. Помимо открытости для использования неким объектам также дано обнаружить и отдельные качества разомкнутости и в собственно показательной форме неких характерных им особенностей, например, в той же характерной для кого-то «девственной невинности в вопросе о философском материализме». Наконец, некую форму разомкнутости равно дано составить и возможности обращения определенных объектов различного рода орудиями и средствами. В частности, подобного рода разомкнутость и дано обнаружить перспективе обращения области некоей теории «той вшивой ямой, в которую кладет яйца что религиозная, что идеалистическая поповщина», а равно подобного же плана разомкнутости еще и благодаря отягощению «схоластическим привеском» дано ожидать и признания как обращающей некую концепцию «служебным орудием философских реакционеров». Наконец, некая разомкнутость будет знать определение еще и как нечто вырывающееся из «тесных рамок» и этим едва ли не позволяющее преобразование и самоё себя. Так авторству представителя некоего философского направления и дано удостоиться признания как обращающее некую статью тем более интересной, а одной теории - и быть увиденной как заявляющая сама себя тем же «убедительным методом для напыщенного притворяющегося научным высокопарного невежества и лености мысли».

Тем не менее, объекту дано не только обнаружить готовность к использованию или применению, но равно не исключать и тех же способности проявления действия или обращения средством воздействия. Например, согласно одной оценке некие научные данные непременно и подлежат отождествлению в их роли источника кризиса в науке, а некую научную традицию равно дано ожидать и осознанию тогда уже как верной характерной манере «наложения неизвестных ей действительных связей на фантастические и означающие привнесение идеального». Или некоему концептуальному представлению тогда и не избежать признания «стоящим во всеоружии, располагающим громадными организациями и продолжающим неуклонно воздействовать на массы, обращая себе на пользу малейшее шатание философской мысли», а некоему отдельному направлению в науке - тогда уже признание «стремящимся к перенесению его систематизации на всю» эту науку. Еще более богатую картину нам равно дано встретить и в случае определения объекта как вероятного средства действия. К примеру, некоей идее и дано обнаружить способность послужить и «средством прикрытия» различных линий в философии, «освящающим их спутывание», когда уже некоей иной идее - не исключать и признания как «создающей перспективу для другого метода, кроме экспериментального». Также некую идею будет ожидать и возможность признания таким средством коррекции, что уже достаточно для внесения определенного искажения в основы некоего учения, а некую теорию - еще и как нечто «универсальное оружие против религиозной веры, причем как против обыкновенной религии, так и против очищенной возвышенной профессорской религии опьянелых идеалистов». Но если объекту все же не дано возможности ни обращения источником действия, ни обращения средством действия, то все равно ему еще можно заявить себя и как нечто «источник претензии», в частности «претензии на беспартийность и в философии и в общественной науке». Наконец, объекту равно дано ожидать и такого рода оценки в качестве источника действия, что уже будет предполагать его признание и нечто средством противодействия, на что и дано указать случаю придания идее синтеза некоего функционала «путаницы, лишающей смысла гносеологическое противопоставление материи духу, материализма идеализму». В этот же ряд не исключена постановка и некоей терминологии, лишь «затемняющей суть дела», и еще и теории, что одновременно и заявляет широкие претензии и - достаточна лишь «для своей исторической эпохи». Скорее всего, в этот же ряд возможно включение и той «силы бессилия», когда некие течения в познании равно что «мало опровергают» некую философскую концепцию, и равно что «мало доказывают» связь с естествознанием неких других философских теорий.

Объектам равно дано ожидать признания и как наделенным способностью к проявлению такой специфики, как принадлежность или занятие некоторого положения в неких пространствах или сферах размещения. И здесь наш анализ оценок, тем или иным образом фиксирующих условие принадлежности и следует начать рассмотрением той отдельной группы таких оценок, что и позволяют наделение объектов свойством принадлежности некоей типологии. В частности, для некоей оценки и собственно богу дано проявляться не как сверхчувственному понятию, но определенно как реальному понятию, «объективация которого предоставляется и разрешается практической жизнью», когда уже идею некоей другой оценки и дано образовать отождествлению классической физики как «физического реализма», а новой физики как «физического символизма». Тогда если следовать другой оценке, то и марксизм позволит признание «формой материализма современного на начало XX века и неизмеримо более богатого содержанием и несравненно более последовательного перед всеми предыдущими формами материализма», а некая другая оценка уже представит учение о пространстве и времени как «неразрывно связанное с решением основного вопроса гносеологии». Далее, согласно еще одному толкованию энергетика и позволит признание той «промежуточной системой», что в ее качестве устраняющей вещество схемы и представляет собой «форму агностицизма и союзника чистого динамизма». Но мало типологии, тем или иным объектам дано ожидать и отождествления теперь уже как принадлежащих неким классам значимости, положим, или числу наделенных «немалым философским значением» или же числу не заявляющих «как претензий на оригинальность, так и на особую философию отличную от материализма». Более того, здесь обнаружится и возможность указания объектов, что согласно ряду оценок и позволяют помещение в нечто «онтологическую преисподнюю», например, предполагая отождествление в значении «верха бессмысленности» или «простого софизма». В развитие подобной схемы задания квалификации объектам равно дано обнаружить и возможность понимания теперь уже в значении неких «порождений», как нечто дано удостоиться оценки и как «порождение эмпириокритизма», а чему-то иному - быть признанным еще и «теологической выдумкой идеалиста Гегеля». И рядом и некоей идее не избежать понимания тогда уже не иначе как нечто заложником захватившего ее «мертвого философского идеализма». Но и практике вынесения оценки вряд ли дано ограничиться определением лишь типологической принадлежности, и потому она не пренебрегает и указанием ассоциативной принадлежности. В подобном отношении, в частности, некие концепции и идеи и заслуживают признания как «вполне ясные материалистические положения», «чистейший материализм» или, положим, просто в качестве «по существу материалистических». Но, напротив, и некие другие идеи ожидает истолкование или как те же «образцы юмистских идей» или, положим, как «трактовки, правильные с позиций махизма», или, скажем, как «близкие идеям договорившегося до априоризма Петцольдта», на фоне чего и некие направления познания или концепции уже ожидает признание как очевидные образцы «партийной науки». Наконец, богатые всходы здесь явно дано принести и тому же «семени» идеализма, собственно и позволяющему отождествление неких идей или представлений или как «субъективно-идеалистических» или - как «чисто субъективистских», «принадлежащих полному и откровенному идеализму», или, скажем, как «важнейших положительных приобретений идеалистической теории» или, положим, и как само собой «идеалистические трактовки». Наконец, в дополнение к способности некоей концепции предполагать признание тождественной какой-либо иной концепции, еще одной концепции уже с ходу дано ожидать и признания как «производной чистой философии поповщины», а некоему высказыванию тогда и не утаить такого качества, как «принадлежность характерному рефрену».

Вслед за оценками, указывающими признаки принадлежности, наша коллекция преуспевает и в преподнесении оценок, где объекты предполагают объединение и самой своей принадлежностью некоей группе, в данном случае - группе «упоминаемых Авенариусом авторов» и здесь же - принадлежностью «членам одной компании». Далее - объектам равно дано ожидать признание еще и источником эмоционального или, в общем случае «заинтересованного» отношения, что тогда обнаруживает ряд характерных оценок. Здесь или некое выражение допускает отождествление как «превосходное и раскрывающее суть» некоей концепции, или - чье-либо дело позволяет понимание как «проигранное навсегда и безнадежно», или некий философский подход уже позволяет признание как «единственно верный метод», а некая практика познания - как «такой авторитет, от которого следует избавиться». В другом случае некоей идее также дано заслужить признания как «благонамеренной поправке» в определенном духе, а определенной философской традиции - как «несколько не модной» в определенный период времени; наконец одной статье также дано удостоиться оценки как «очень важной» для некоей темы. В некоторой следующей ситуации уже собственно философскому знанию дано обрести признание как недостаточно доступному для понимания, или же как «тому жемчужному зерну», что некие лица уже не в состоянии выделить из «навозной кучи» некоей философской традиции. Объекту в смысле характерной ему специфики принадлежности также не избежать признания и в значении причастного некоей событийности, где некий философский подход и подлежит определению как «шаг в определенном направлении», а некая идея - как неспособная обнаружить что-то общее с неким следующим философским подходом. Здесь же и некоей следующей идее не избежать истолкования в значении лишь «релятивного выделения закономерности в формате знаний о порядке, законе и цели», а еще одной идее - той и предполагать признание как «противоречащей идеализму своего рода англомании». Наконец, где действие, там возможно и противодействие, на что и указывают оценки, определяющие некий журнал «образцом настоящей вражеской страны» для неких лиц, точку зрения оппонента некоей философской традиции - «небезынтересной» относительно возможности понимания в значении «последовательной системы эмпиризма». И теперь уже с точки зрения задания условий тяготения некоей науке и не избежать понимания как нечто «центр притяжения философской критики и критики науки вообще», а некоей философии - понимания как не более чем «простое эхо действительно великих учений».

Объектам равно не чужда и такой существенная специфика, как наличие или обладание особенными началами характера и природы, и здесь функция средства констатации подобных особенностей равно не исключает и возложения на некие оценочные суждения. Но нам здесь все же следует поспешить с тем же заблаговременным извинением за тот «неприятный момент» как столь свойственная избранному источнику неумеренная склонность к употреблению брани, где, по сути, и помимо подобной практики уже само собой негативной окраске неких характеристик равно будет дано обратиться и некоей формой оценки. В таком случае и следует начать тем, что идеями ряда оценок уже возможно признание и того же отождествляемого неким объектам их прямо фиктивного характера, что тогда и следует из их признания мистикой, обскурантизмом, доведением до абсурда или, быть может, «недопустимым материализмом включая его грубейшую метафизику и самообман». Но и не только собственно критикуемому материализму, но и альтернативным ему воззрениям не устраниться от понимания как непременно «сплошь реакционные и прикрывающие новыми вывертами, словечками и ухищрениями старые ошибки» других достаточно известных теорий. А далее свое должное место дано занять и явному «усилению негативизма» подобного рода оценок, когда неким мнениям, высказываниям или иногда и устоявшемуся пониманию дано предполагать и представление как неким формам беспорядочного или лишенного содержания мышления. Пожалуй, наиболее представительным здесь и следует признать отождествление тех или иных идей как обнаруживающих характер «вздора», здесь вам и просто вздор, и несказанный вздор, и «сплошной вздор» и даже «сплошной философский вздор». Более того, одной из оценок равно дано предлагать тогда и уточнение собственно природы вздорного высказывания, определяемого как «предельно бесплодное, мертвое схоластическое нанизывание» разного рода словечек. В сравнении с отождествлением в качестве «вздора» все же несколько более слабое представительство уже дано обнаружить тому же «безумию» или его прямому выражению «бредням», составляющим компанию и «взгляду, переворачивающему вверх ногами действительное соотношение». Очевидным продолжением данного ряда следует понимать и оценку, признающую нечто «образцом невероятно пошлой галиматьи или квази-ученого шутовства» или же определяющую некую идею собственно в значении «благонамеренной, но фальши». Ну и подвести черту под выстроенным нами перечнем тогда и следует предоставить право той же «нелепости», знающей и ее усиление в форме «совершенной нелепости» или нелепости в той мере, что и отличает некий избранный источник сравнения.

Тем не менее, собственно «негативизм функции» определенного объекта явно будет ожидать и отождествление не только в качестве полной ничтожности и полной контрпродуктивности, но, скажем, и в качестве тех же бессодержательности и торопливости. Так, если и следовать некоей оценке, то одной из идей не миновать и признания как «скороспелой и одновременно бессодержательной и напыщенной фразы», а далее неким течениям не избежать и признания как «модных и реакционных» и к этому показавших себя и теми же «кратковременными увлечениям». Более того, здесь и некоей концепции дано заслужить оценку как нечто «праздные и пустые слова, в которые не верит сам автор». Здесь же и неким направлениям в познании дано найти отождествление как «восходящим лишь к голой метафизике и голой спекуляции», а анализу некоей концепции тогда и не избежать признания как «не истолкование, а подкрашивание другими словами», еще и предполагающее «стирание различий» между подлежащей рассмотрению и некоторой другой концепцией. Идею неких оценок равно дано составить и признанию ряда точек зрения все той же «путаницей», где помимо просто путаницы дано объявиться и «путанице, способной смешать» некие философские подходы «под видом расширения» одного из них. Здесь же и некоей терминологии равно не избежать отождествления во все том же значении «путаной и ошибочной». В конце концов, и некоему характерному посылу дано ожидать признания и тем непременным производным собственно понятия «идеализм», что уже любым образом предполагает и характерную негативную экспрессию. У того же позорного столба равно дано встать и тому же просто признанию неких выводов как «идеалистических», а равно и некоей идеи как «переряженной субъективным идеализмом» или же течению в науке уже как «свихнувшемуся в идеализм», а некоему учению - теперь уже как нечто «идеалистической лжи».

Но и способность объектов к обращению источником негатива или в том или ином отношении «отрицательного заряда» не мешает и обретению ими теперь уже возможности обращения источником «положительного заряда» или началом позитивного посыла. Например, некоей идее и дано обнаружить «здравый смысл и рассудительность», когда оценка некоей другой концепции - это и ее признание «приверженной объективности» и склонной «сторониться тех обходных путей, через которые вынуждены пройти другие теории, чтобы прийти к утверждению этой объективности».

В конце концов, неким отличием объектов равно правомерно признание и той же присущей им природы, в том числе, что и удается обнаружить собственно объекту по имени «природа», что и предполагает оценку как наделенная и характерной спецификой «бесконечности и бесконечного существования». А тогда непременной параллелью подобного рода природы и возможно признание того же «атома», что равно ожидает и осознания «неисчерпаемым». Ну а далее и некоему примеру не избежать признания «элементарным», некоей монографии - «излагающей ряд свежих на начало XX века открытий», и здесь же и основным содержанием второго тома некоей другой монографии равно будет признано нечто «положительное изложение взглядов» некоей философской традиции в социологии. Если оценкой человечества и дано предстать его признанию «рабом погоды», то некоей концепции тогда уже непременно дано обрести осознание еще и как «безразличной к материалу мира в том отношении, что с ней совместимы» и некоторые другие концепции. Тогда и еще одной концепции не уйти от признания как «формы истолкования» другой концепции, где эта последняя и будет представлена как «метафизика иначе догма, выходящая за пределы опыта», а также и другой концепции не избежать оценки как «отрицающей, что мысль есть функция мозга, что ощущения есть продукт центральной нервной системы». Наконец, и предназначением некоей оценки тогда и следует признать собственно определение «состава и основного функционала комплекса решаемых задач» некоторой статьи, принадлежащей перу одного из мыслителей.

В таком случае нам и следует продолжить теперь уже анализом той части нашей исходной коллекции, что и представляет собой те формы практик осознания объекта, что непременно и рекомендуют подобный объект как любым образом характерно афункциональный. Собственно подобное отношение прямо и дано обнаружить тому же пониманию некоей научной школы как «практикующей метод познания, что не затрагивает ценность физики как систематического знания о вещах, [что] никак не влияет на дальнейший прогресс физики и ее практическое применение». Но и положение руководящей идеи подобной оценки явно дано составить далеко не только указанию непременной афункциональности некоего объекта, но и указанию своего рода «негативной» функциональности, что уже определенно следует из оценки, собственно и определяющей беспартийных людей в философии «такими же безнадежными тупицами, как и беспартийные люди в политике».

Объект равным образом не чужд и существенной возможности теперь уже обращения и нечто эффективным инструментом, хотя в ценностном измерении результат его использования нередко и ожидает признание как характерно негативный. Например, некая брошюра тогда и позволит оценку не только как «подлая черносотенная», но и как «адресующая свои заверения почтеннейшим господам филистерам», когда неким утверждениям уже не избежать признания «грубой мошеннической проделкой», а некоей тенденции - тогда и как «прогрессирующей в направлении все более тонкой фальсификации». С подобных же позиций и некоей философии не уйти от оценки как «сводящей концы с концами» лишь непременно упираясь «то в конечную причину мира, то в первый толчок», а некоей другой концепции тогда и следует смириться с признанием в качестве «попытки посредством якобы новой терминологии замазать старые гносеологические ошибки». Кроме того, этой последней не избежать и признания субъектом «быстрого обращения» и, следом, «последующего прояснения» ее неспособности как «нового способа выражения устранить основные философские вопросы и направления философии». И здесь же еще одной концепции и следует ожидать почетной миссии несения знамени прогресса собственно по причине определения с ее стороны в качестве «элементов материального мира» неких ранее неизвестных микроструктур субстрата.

В той же самой мере, в какой объект дано отличать специфике предметной определенности, в той же мере ему дано обнаружить и качество эмоциональной ценности, и некоей заметке тогда и не избежать отождествления как «длинной и плаксивой», а тем же идеям синтеза новой религии - признания уже как непременно «позорных». Ну и вкратце следует сказать, что в ценностном смысле объекту равно дано предполагать и истолкование как «неудачному», а именно, некоей теории - ожидать понимания как не преуспевающей в обретении характерной фигуры концептуализма, поскольку она явно не предполагает иного понимания, кроме как признания «непоследовательной и колеблющейся».

В результате мы вряд ли преуспеем в подборе подобающей оценки теперь уже самому подобному многообразию оценок, если не характеризуем такое понимание объекта «со стороны оценки» уже как собственно не образующее хоть сколько-нибудь упорядоченной последовательности. «Со стороны оценки» объект и ожидает судьба обращения адресатом той же непременно актуально-ситуативной формы квалификации, откуда и собственно оценке не обрести никакой возможности опоры на верифицирующую практику со стороны «ряда» или «практики» вынесения оценки. С позиций оценки объект таков, каким он и презентован «здесь и сейчас» и сколько-нибудь систематические критерии оценки для подобной «манеры оценки» все же следует признать делом отдаленного будущего.

Огл.  Специфика в ее «проекции на экран оценки»

В продолжение нашего исследования той практики вынесения оценки, чьим адресатом и было дано обратиться объекту в его качестве «носителя» или источника специфики нам следует уделить внимание и характеристикам, что допускают наложение и на такую условность как специфика, чем именно некая специфика и важна с точки зрения человека оценивающего. И, на наш взгляд, открыть настоящий этап предпринятого нами экскурса и следует рассмотрением не столь уж и сложного предмета, но, тем не менее, отсылающего к объемному подразделу нашей исходной выборки, а именно оценок, задающих специфике или характеристике признак несущественных или каким-либо образом «не содержательных». Тогда и следует начать с представления такой довольно частой формы таких оценок как понимание некоей особенности или характеристики нечто несостоятельным, необоснованным, неверным, неправильным, неправомерным, как и напрочь фальшивым. Но если для «неверного» и «несостоятельного» невозможно предполагать и такой перспективы, как совершенная утрата качества существования, то в собственно когнитивном смысле всякого рода вздор, бессмыслица, лишенное смысла или несуразная фраз утрачивают и собственно способность состояться как бы и «лишь в претензии» на статус утверждения. Сюда же в тот ряд возможна постановка и «набора плоскостей, характерных для буржуазной социологии», «метафизически-теологической галиматьи», чистейших - пустяков, вздора или даже «комплекса вздора, годного только на то чтобы вывести бессмертие души или идею бога». Равно здесь же сложно не упомянуть и «младенческий лепет» или «бессмысленное повторение доводов модной реакционной философии», как принадлежность данной компании также дано обнаружит и такой непременный фигурант, чем и дано обратиться той же «пустой фразе». Тогда от устранения посредством вынесения определенной оценки самого факта существования некоего утверждения или представления уже возможно и возвращение к состоянию существования, но теперь никоим образом не полноценного, но как бы «ничтожного» существования. В таком случае и следует напомнить о таких известных мерах оценки, как нелепица, «странность для здравого смысла», пустяки, «частное дело», незначительность с некоторой точки зрения, или, положим, что-либо, «не дающее ничего кроме логического формализма». При этом как бы их особенное положение на фоне подобного рода мер оценки и позволительно занять тем же ошибкам, только относительной правильности или неприемлемости в той или иной связи. В подобном смысле определенный шаг в сторону смягчения теперь и следует видеть в мерах оценки, подобных отождествлению в качестве «мало доказательных потуг», «предполагающего неопределенность приложения» или в качестве нечто «страдающего недостатком ясности». Напротив, уровень экспрессии также найдет и явное усиление в избрании мерой оценки и таких определителей ничтожности, как признание порождениями безграмотности, невежества или даже беспредельной неряшливости. Где-то близкой подобным представлениям, но уже помещаемой и несколько в отдалении и возможно признание такой меры оценки, как отождествление чего-либо теперь уже в значении «выверта». А далее следует обратить внимание, что помимо показанных здесь в известном отношении «безусловных» форм ничтожности неких особенностей, все те же особенности будут предполагать отождествление и посредством нечто «предметных» маркеров ничтожности, когда и будет иметь место не просто ничтожность, но и ничтожность в смысле принадлежности нечто «псевдореальности». Ряд подобного рода мер оценки тогда и следует открыть тем же обскурантизму, «старому софизму», тем более что в некоторых случаях еще и «поданному под новым соусом», а продолжить - уже вполне очевидным здесь «мертвой абстракции» и «метафизическому посылу». Наконец, квинтэссенцией мер оценки, что прибегают к использованию предметной формы выражения условия ничтожности и возможно признание маркера по имени «идея веры в слона, который держит на себе мир». Мерой отождествления ничтожности определенного функтора вполне дано послужить и всякого рода эмоционально-резонерской констатации, наподобие тех же «пошлой философии, которой сочувствуют лица допускающие негативную коннотацию» или проявлению неприличия, определяемому как «протанцевать канкан». В тот же самый ряд возможна и постановка признания чего-либо издевательством, «чистой юмористикой» или даже «опоздавшим лет на двести». Ничтожности сущностного свойства также дано обрести воплощение и в таких мерах, как признание путаницей, источником противоречий, смешением чего-либо, отождествлении как «жалкой кашицы», или даже в признании в качестве «смутно-познаваемого источника явления в качестве сплошного комка путаницы». Усилителями подобных выражающих оценку «средств меры» и следует понимать квалификации «сплошная» или «безмерная» путаница или же «путанное и сбивчивое повторение ответа». И, наконец, и принадлежности неких идей или представлений некоей же философской традиции также дано найти себя и в значении меры выражения присущей ничтожности. С одной стороны, в одном понимании меру ничтожности и дано выразить принадлежности тех или иных идей или представлений агностицизму, субъективизму, превратному идеализму или агностицизму вкупе с солипсизмом, а с другой - и тому же неправомерно распространяемому материализму. Тем более что здесь равно возможны и такие варианты усиления, как «презренно-прикрытое лакейство перед идеализмом и фидеизмом» или даже «отрицательный ответ на вопрос о существовании объективной истины».

Тогда дабы не спешить с ненужным «рывком» от простых вариантов схемы к ее сложным подобиям, мы и продолжим рассмотрением оценок, что и предназначены для выражения такого представления, как идея предназначения неких функтора или специфики. В частности, оценке равно дано предполагать и возможность понимания предметом определенной особенности или специфики чего-либо и собственно само предназначение служить средством выражения критического отношения. Отсюда, скажем, неким позиции или взгляду и дано удостоиться понимания как «формам решительной критики», или некоему посылу - тогда и признание пусть и несколько необоснованной попыткой опровержения, или же некоему философскому подходу - уже и нечто «оружием в борьбе скептицизма против утверждений метафизики». Но если характерная особенность чего-либо и позволяет представление в роли средства выражения критического отношения, то уже некоторые иные особенности не исключают понимания и как нечто указывающее на то же предполагающее воплощение и во множестве различных форм апологетически подчеркнутого признания. Так, в частности, некую любопытную особенность некая оценка и склонна определять как создающую возможность «прельщения бесконечного числа путаников», а уже некоей другой оценке, если и доверять предлагаемой ею констатации, и дано определить характер упоминания неких ценностных установок тогда уже как «совершенно не безмотивный». Или, положим, оценка равно свободна и в ее подчеркивании склонности некоего автора и в его новых работах не покидать ранее занятой позиции оппонента некоей философской традиции, отстаивающего сторону альтернативной традиции, или, скажем, и в понимании другой традиции «той научной поповщиной, что и обнаруживает серьезнейшее стремление оказать поддержку религиозной поповщине». Точно также и некоей практике не уйти от оценки как любым образом «оправдывающей средневековье», а «сожительство профессоров и теологов» тогда и позволит осознание как существующее на условиях той покорности, что и «оставляет философию и гносеологию в распоряжении теологов». Еще одним своего рода «предназначением» равно возможно признание и наличия некоей обязанности, например, собственно обязанности приверженца некоей точки зрения знать избранную точку зрения. А далее уже следующим состоянием предназначения, выражаемым посредством оценки также дано обратиться и предназначению средства демонстрации, положим, той же возможности философской традиции предполагать и обращение знаком «торжества социального над асоциальным» порядком или, равно предполагать и обращение нечто «средой укоренения прогрессивного идеала». Наконец, чему-то равно дано ожидать оценки и как предназначенному для исполнения определенной функции, положим, какой-либо из функций или «альтернативы пустым абстракциям», или, далее, «теоретически правильной постановки вопроса», или - функции «неотразимого аргумента» или той же подчеркивающей вздорность иронии. Возможно, выделением некоей функциональности также следует понимать и отождествление некоей особенности уже как нечто предназначенного для совершения мистификации, а если быть точным, то для «разыгрывания реально не свойственного неприятия». Наконец, оценке равно доступна и возможность отождествления за некоей спецификой и предназначения как средства соблюдения нейтралитета - указания на отсутствие приверженности как одной, так и другой конкурирующей стороне. Возможно, следует признать, что выносящие оценку все же немного утрируют, когда заявляют о предназначении неких особенностей объекта обеспечивать реализацию специфических целей, но при этом и некая явная наигранность известной части таких оценок никак не опровергает и самой по себе такой возможности.

На наш взгляд, естественным продолжением углубления в такую область оценки, как оценка предназначения и следует признать анализ оценок, тогда уже наделяющих некие формы специфики и нечто признаками мощности или потенциала. В частности, неким спецификам тогда и не избежать оценки как нечто «сравнимым по мощности», когда размах влияния и распространенность неких идей и позволит признание как проявляющихся «вдесятеро шире и богаче» нежели влияние некоей «специальной школки», а некую перспективу и ожидает признание как «более обширной» в сравнении с некими действующими представлениями. Равно и некая позиция позволит признание «нисколько не лучшей» некоей другой позиции, а некое представление - то обнаружит специфику «неизменно растущего и крепнущего убеждения»; и здесь же и некие различия позволят признание «столь же ничтожными и десятистепенными», что и некие другие различия. А далее оценке также дано заявить и ее способность констатации «прямой» ценности, когда некое утверждение уже ожидает отождествление как «поистине ценного» признания, или - некоей установке дано ожидать понимания как нечто «главного зла», а некоему подходу - как «пренебрежения» некоей философской традицией и, равно, как достаточного основания для его сопоставления с ней. И здесь же и некий принцип будет предполагать оценку как «образец курьезных философских шатаний», а тогда и некоей монографии дано обнаружить «ценность для партии социалистов» в смысле «прояснения запутавшихся у социалистов взглядов, чем они понимают» некую концепцию. Специфической формой потенциала следует понимать и ту же специфику телеологической целостности, когда некую форму философской традиции уже будет ожидать оценка как «самой последовательной и самой развитой» подобного рода формы, а, кроме того, и группу из двух философских традиций и, в противоположность, естествознание - как «не смешиваемые комплексы представлений». И на подобном фоне уже равно понятна и причина признания теперь уже некоей следующей философской традиции как «непоследовательной и податливой в сторону реализма» в некоей частной постановке вопроса. В другом случае потенциалу также дано приобрести и значение потенциала способности или характеристики уровня функциональности, когда «за внешностью терминов, дефиниций, вывертов и словесных ухищрений» неких основных тенденций уже будет предполагаться и наличие источника «тысяч и тысяч ошибок и путаницы». Сюда же следует добавить и тот «коренной вопрос, что на деле продолжает разделять философов на два больших лагеря», а также и некое условие, порождающее «недостаточность материализма и вытекающую отсюда позитивность идеализма». Наконец, и «способ действия математика» - это непременно нечто «основная составляющая исторического объяснения кризиса физики». Наконец, имеет место и такая разновидность потенциала, как уровень «ясности и очевидности» и, напротив, отдаленности некоей очевидности. Например, уже ничто так не очевидно, как «те причины, в силу которых за подобного обскуранта наряженного в шутовской костюм модного позитивиста ухватились обеими руками имманенты», или, положим, ничто так не понятно, как «ясна» философская линия «понимания ощущения Фейербахом». Наконец, столь же ясно и «разделение на проблему действительности времени и проблему дрейфа понятия времени», а некоей трактовке равно дано обнаружить и свойство представлять собой «поразительную по отчетливости и меткости». Ну и естественно, что вряд ли что-либо позволит признание более понятным, чем «злоба философов, направленная против этого всесильного материализма», и только некая трактовка и обнаружит ее качество вроде бы «не всегда достаточной». Здесь же с точки зрения некто выносящего оценку некое решение и позволит признание «совершенно правильным», когда уже некую позицию невозможно будет понимать иначе, кроме как «косвенно выраженным отрицанием возможности объективной истины». Но помимо как бы «явных» потенциалов также вероятны и скрытые потенциалы, в частности, те же «стыдливые формулировки» что объективность некоей науки определенно и «связана с основами научного духа в отличие от фидеистского духа». В конце концов, оценке также дано увидеть за объектом и наличие такой специфики, как присутствие и нечто «букета» потенциалов, что уже определенно обнаруживает случай «брутальной по форме квалификации» целого ряда функторов собственно в роли составляющих некоего совокупного или совместного эффекта.

Если оценке некоей специфики или особенности объекта и дано предполагать выражение в ней признаков предназначения или потенциала, то равно же предназначением некоей следующей оценки дано послужить и заявлению как некоей неотъемлемой особенности объекта еще и характеристик отличающих его природы или происхождения. В частности, здесь некое философское представление и позволит признание тем «прямо принадлежащим» определенному типу или традиции, скажем, принадлежащим тому же «прямому фидеизму» или той же «чистейшей и беспросветной схоластике». Точно так же и некую трактовку причинности будет ожидать признание аналогичной некоей другой трактовке и здесь же альтернативной двум следующим трактовкам, а некая позиция уже будет удостоена понимания и как нечто «разновидность напевов» известных из некоей следующей позиции, что и означает «идею превзойдения» нечто «узкого и одностороннего противопоставления». А далее какие только «прямые» формы состояния принадлежности и не обнаружат возможность воплощения в картине комбинации множества отношений принадлежности, когда позиция некоего мыслителя уже частью будет понята как согласие с другим мыслителем, частью - как согласие с тремя следующими мыслителями и здесь же - как цитирование мыслителя, опровергавшего некую точку зрения. В продолжение подобного ряда нечто и позволит признание как носящее лишь «относительный характер», а некий подход - как следующий неким принципам, и еще один подход - как практика выделения «общего без особенного, духа без материи, силы без вещества, науки без опыта или без материала, абсолютного без относительного». Еще в продолжение того же ряда некоему отождествлению и дано обрести понимание как следованию неким двум традициям, то, положим, некоему способу исследования - «по преимуществу» и обратиться причисляемым некоей философской традиции, а некоей философской деятельности - той уже удостоиться признания как «по существу полемической». Наконец и отношение группы мыслителей к персонально двум мыслителям и позволит оценку как «непомерно интенсивное лобызание», а некая трактовка законов природы - как следующая установке определенной философской традиции. Но в представленных нами примерах и собственно началом идентичности меры оценки тогда и следует видеть то же указание нечто «непременных образцов» проявления неких отличий, хотя тем же отличиям не избежать и отождествления и на положении маскирующихся. Так согласно некоей оценке некую философскую традицию и следует понимать «прикрытой принаряженной чертовщиной», а согласно другой - тогда уже видеть и нечто «утонченной и рафинированной формой фидеизма». Здесь же и некий выбор оснований теории познания уже будет ожидать признание как «осуждение самого себя на принадлежность абсолютным формам неких негативно воспринимаемых философских подходов», а некий философский подход - тот уже позволит осознание непременно как нечто другой философский подход, тогда уже реализуемый и на базе третьего философского подхода. Далее, природой определенной особенности и следует понимать функцию, воспроизводимую благодаря этой особенности, и тогда и некоему философскому подходу дано будет брать что-то как непосредственное, а уже нечто иное - только как не более чем как подстановку под такую непосредственность. Здесь же и рассмотрение некоего влияния в определенном ключе и позволит признание как нечто приверженность некоей философской традиции, а некая схема разделения неких категорий - уже удостоится признания подобной и некоей другой концепции подобного разделения; и здесь же и нечто позволит признание «лишь следствием» даже в условиях неизвестности порождающей его причины. Наконец и некая приверженность определенному принципу объяснения, как и взаимные симпатии определенных лиц также позволят признание формами, заявляющими нечто «очевидную связь». Еще одной формой «природы особенности» оценка будет определять и своего рода «типичность» подобной особенности, когда, например, некая трактовка и позволит признание лишь формой «международного идейного течения, не зависящего от отдельной философской системы, но вытекающего из некоторых общих причин лежащих вне философии». В этом же ряду и еще одна трактовка найдет отождествление тогда уже как характерный случай коррекции мыслителем собственной оплошности. Наконец и некую философскую традицию, и, одновременно, некое представление будет ожидать оценка как двойственных, в одном случае как традиции, совмещающей две другие традиции, а в другом случае - как представления, обнаруживающего «характер диалектического».

Положение еще одной характеристики, допускающей задание посредством вынесения оценки, равно дано занять и отождествлению некоей специфики в ее качестве знающей некий источник или характерное происхождение. Например, почему бы не видеть за религиозностью и такой источник, как «обожествление высших человеческих потенций и», вдобавок, еще и расширить ее круг и такой «специфической формой» как «атеизм религиозного толка»? Или почему некое заблуждение не признавать и тем же характерным кому-либо «смешением человеческих понятий о времени и пространстве с неизменностью факта существования человека и природы только во времени и пространстве»? Или - почему не признать истоком критического отношения к некоей идее тогда и характеристику, что некий тезис «есть фраза», и почему бы некое прямое использование неких категорий не видеть идущим и от неспособности различения этих категорий и неких иных возможностей? И - что именно и могло бы воспрепятствовать осознанию согласия некоего мыслителя с некоей оценкой тем же фактическим, но при этом и непременно неосознанным переходом на некие позиции? Равно и некоему принципу тогда и дано удостоиться оценки собственно как порождению некоей философской позиции, а некоему пониманию неким лицом неких тезисов - как исходящему из признания им определенного факта, как и причиной искажения установок некоей философской традиции уже возможно и признание того же непонимания некоего соотношения. С другой стороны, неким характеристикам дано предполагать признание и как бы «элитой» между множеством прочих характеристик, когда некий научный закон уже будет ожидать оценка как «особый» закон, а некую категорию - еще и как означающую запрет на всякое расследование ее содержания. Наконец, не следует забывать и о тех проявлениях, что позволяют признание и в значении очевидных следствий, например, таково «отрицание объективной истины» просто не могущее не следовать из принадлежности определенной философской традиции и, напротив, субъективизм в паре с агностицизмом тогда уже как неизбежный результат «непоследовательности в признании объективной реальности источником восприятия».

Более того, в природе некоей особенности равно дано проступать и тому же «главному», и здесь же подобному обстоятельству дано привлечь к себе и особое внимание некто выносящего оценку. Так для одной формы философской традиции ее важнейшим содержанием и возможно признание собственно подобия ряду других таких форм, когда ее «универсальной особенностью», разделяемой только лишь с нечто эталонной традицией - собственно наличие «ряда характерных техник манипулирования сознанием» общих с тем «реакционным содержанием», что и проступает за «создаваемой такими техниками крикливой вывеской». Далее к числу подобных «доминант» равно возможно причисление и некоей фундаментальной концепции, что, если следовать некоей оценке, и определяет всякую структуру интерпретации как непременно восходящую к функции восприятия. Здесь же и собственно создателя данной схемы уже ожидает признание как непременно «типичного как обыкновенный в Европе гуманный филистер с его свободолюбивыми симпатиями и идейным политическим и экономическим пленением» идеями еще одного относительно известного теоретика. Ну и, наконец, если «определяющей тенденцией» некоей монографии и будет дано выступить приверженности некоей форме философской традиции, то рядом и признание некоей гносеологии как «неудовлетворительной» уже позволит определение как «вынужденное» для представителя некоего философского направления.

Тогда следует признать оправданным и выбор в качестве продолжения нашего экскурса теперь уже анализа предмета, что некая особенность уже будет позволять обращение не просто признаком, но и проявлением некоей специфики, или, скажем, путаницы или, положим, «социально-организованного опыта», указывающего на рост чего-либо в определенном направлении, или даже и проявлением «путаницы терминов». Более того, собственно природой некоей специфики и возможно признание некоей особенной функции, в частности, функции «упорядочения фактологии и средства навигации при поиске дальнейших явлений».

Еще одной характеристической чертой тех или иных специфических особенностей объектов, подлежащей указанию посредством вынесения оценки и следует понимать присущие им функциональные качества или просто функциональность. Здесь и возможно то допущение, что существом некоей оценки тогда и следует видеть собственно возможность констатации того обстоятельства, что некий функционал помимо основного качества ожидает и дополнение нечто вспомогательной функциональностью, тем же удобством, приятным кому-то качеством «источника радости и ободрения» или началом того же «более контрастного высвечивания общего духа». Напротив, в противовес подобной ситуации функциональности чему-то не избежать и принятия формы деструктивной функции, скажем того же качества «одурманивающего воздействия на ум», что столь характерно той же «конструктивной работе ума математика». Или здесь возможны и такие примеры, как отождествление некоей способности в ее качестве «не заслуживающей доверия», неких взглядов или как «характерной неточности» или даже как источника вреда, определенного видения - как нарушения неким мыслителем его же собственных установок, а определенного понимания - тогда уже как «вопиющей путаницы». Также некоему ряду случаев выражения некоего отношения уже будет дано заявить себя образцом «сплошного обскурантизма и самой отъявленной реакционности», присущему кому-то состоянию доверия - «источником всех его философских злоключений», а использованию им же некоего понятия - «выдающим его с головой». Но определенной специфике также способна выпадать судьба не только обращения источником вспомоществования или затруднения, но и собственно средства приведения в действие самоё исполнения функции, как в случае способности неких посылок «бить в лицо» некоему «вздору» или некоей концептуальной базы - приводить действительное к определенной архитектонике. Равным же образом и некая религия будет действовать как «социально-организованный опыт, предназначенный для эксплуатации народной темноты определенными общественными классами», определенная концепция - наполнять действительный мир идеализирующими абстракциями, а некое понимание - «прояснять позицию» неких форм философской традиции. Или некая привычка также обнаружит способность занятия места «первой причины» определенного философского подхода, некое признание - прояснять, «каким образом реакционные элементы воспользовались кризисом физики и обострили его», а прослеживаемая в неких заявлениях связь определенной теории, средств и выводов с благими намерениями - создавать прецедент «позора». Точно так же и определенному тезису будет дано занять положение «создавшего кризис физики основного и типичного затруднения», а еще одной трактовке - «развести порознь практику и теорию познания». Наконец, оценка также склонна приписывать некоторой специфике и функцию характерного свидетельства - либо свидетельства чьей-либо «осведомленности и остроумия», либо чего-либо отречения от точки зрения, либо - ее положения «лишнего подтверждения», или, здесь же - и ее места «своего рода зеркала, верно отражающего тенденции». Еще оценка поспешает и с указанием факта наделения некоей специфики функционалом своего рода первотолчка, когда получение некоего нового знания и позволяет признание причиной «попыток мыслить движение без материи».

Оценке равно доступна возможность наделения некоей специфики тогда и некими модальными признаками. Здесь что-либо и позволит признание или неизвестным кому-то или забытым кем-то или даже еще и «позорным для представителя чистой науки» или, наконец, и две отдельные характеристики позволят определение как «неотделимые друг от друга».

Ну а поставить точку нам и следует на описании такого «редкого» для используемого нами источника вида оценки, чем и возможно признание той формы оценки, что уже обращается актом отождествления некоей специфики еще и как непосредственно природы некоего содержательного наполнения. Например, предметом одной оценки здесь и послужит задание нечто «основного отличия» одной группы форм философской традиции от другой группы, или, положим, признание существом «основной черты» некоей школы в науке тогда уже определенной гносеологии. Точно также существом фокуса внимания неких мыслителей и возможно указание «предметов, связанных с азбучными истинами» некоей философской традиции, а некая «суть дела» уже позволит истолкование как нечто «коренное расхождение» различных форм философской традиции. Точно так же и существом некоей задачи будет признано исследование расхождений между различными направлениями в науке и то, «в каком отношении они состоят к основным линиям философии», а тогда уже посылом неких размышлений - так непременно «поиск при вероятности заблуждения». Наконец, еще одной оценке будет дано определить, что некоему пониманию, важному в смысле характерных последствий, будет дано обнаружить и некую особенную специфику, а существом еще одной оценки тогда и возможно признание того же задания «условий продвижения вперед» некоей философской традиции.

Тогда если судить исходя из рассмотренных здесь примеров, то и задачей «оценки специфики» и следует видеть определение неких «случайным образом значимых» признаков, уже даже без следования пусть и упрощенному плану типологической универсализации.

Огл.  Функция оценки «констатация наличия»

В таком случае продолжением нашего экскурса и следует определить погружение в такой предмет, как оценка выражающая нечто «констатацию наличия». Но здесь, стоит наметить такую задачу анализа, как приходит на ум и положение такой формы оценки как объекта некоей неизменно популярной насмешки; тем не менее, если предпринять экскурс в реальные формы ведения рассуждения, то для них оценке все же дано играть роль и средства констатации наличия. Тогда дабы не спешить покушаться на анализ такой значительной по объему коллекции оценок, нам и следует начать примером лишь одной из принадлежащих ей групп, явно многочисленной на фоне других подобного рода групп рассматриваемой нами выборки.

В таком случае необходимо отметить, что вынесению оценки дано располагать и таким предназначением, как отождествление кому-то или чему-то еще и такого дополнения, как обретение. Так, в частности, тому же Марксу довелось «превратить социализм из утопии в науку», коллеге Энгельсу - преуспеть в «отказе от старого метафизического материализма в пользу диалектического материализма» еще и притом, что единомышленнику Маркса и Энгельса Дицгену довелось определить, что непременно следует исключить и любую возможность «гипертрофии противопоставления материи духу». В развитие подобных представлений и неким объектам, положим тому же XIX веку, довелось отметиться получением «окончательного решения такой важной сущности как материя», а условному текущему моменту - тогда обратиться и ожидающим «возвращения к картезианским идеям», а равно ожидающим и «общей переделки механики, а, следовательно, и физики как системы». Наконец, спецификой «обретения» равно возможно признание и того же возраста, откуда условие «противоположности между силой и веществом» уже позволит признание столь же «старым, что и противоположность между» двумя известнейшими формами философской традиции.

А далее в нашей коллекции оценок мы позволим себе выделение и следующей группы, а именно - оценок указывающих на нечто специфику принадлежности. В частности, некоему мыслителю или ученому и дано ожидать понимания как приверженцу философского материализма, что тогда отличало не только Фейербаха и Герца, но и Гексли, причем последнего - невзирая на его «горячность отказа от клички материалиста, позорной для его незапятнанного агностицизма». Тем более иной раз и собственно Маху доводилось «непроизвольно переходить с исходной идеалистической точки зрения на материалистическое понимание», и равно и для Рея его декларации о приверженности феноменологии лишь составляли собой «фиговый листочек - иначе пустое словесное прикрытие материализма». В этот же шеренге также довелось маршировать и большинству естествоиспытателей, явно «держащихся материализма», а также к ней же неизбежно и причисление Клейнпетера с его использованием «для материализма имени метафизический эмпиризм, что и есть уклонение от называния черта по имени». Равно и неизвестности слова материализм автору монографии «Теория физики у современных физиков» также дано обратиться тем же следствием деликатной манеры обращения с чертом, когда и само предлагаемое в названной работе описание онтологической модели следует характеризовать как очевидное «изложение материалистической философии». Подобным же образом и «критерий практической пригодности данных восприятия» следует определять как «полнейшим образом ясное изложение материализма», а тогда и представление о механистическом максимализме традиционной физики также позволит признание тем же «тождественным специфике материалистического начала традиционной физики». В конце концов, таким же очевидным «повторением материалистического положения» равно дано обратиться и тому же «признанию целью науки дать верную картину мира».

А тогда и принадлежность не собственно материализму, но, положим, нечто «естественно-историческому» материализму и дано обнаружить процессу «развития в естествознании представлений об архитектурной специфике материального мира», а в дополнение и идее «прогрессирования в натуральности» равно дано предстать и «признанием объективной реальности, то есть позиции, из которой исходит диалектический материализм». Тем более что и «самоотождествлению в качестве диалектика-материалиста» равно следует предполагать признание и как нечто же «обыкновенное свойство среднего рядового марксиста».

Но в философском мире материализм определенно не одинок, и потому и подвергается тому испытанию, чем и обращается его неизбежная конкуренция с идеализмом. И здесь в индивидуальном плане лишь Богданову дано заслужить признание как «проделывающему типичный выверт философского идеализма», когда прямого признания в качестве идеалистов уже следует ожидать «адептам школы новой физики», а одновременно и «лагерю метафизиков иначе реакционных мракобесов, использующих самоназвание идеалисты». Также «утверждением в смысле идеализма» определенно следует понимать «квалификацию ‘силы нельзя видеть’», а релятивистскую теорию времени и пространства - ту непременно определять как «не приходящую ни к чему, кроме субъективного идеализма». Далее теперь не мытьем, так катаньем и тому же Авенариусу дано «нисколько не сомневаться в факте» его «близости идеалистам кантианцам и Маху, упоминаемому между двумя кантианцами», а Оствальду - «появляться в наряде кантианства, выводя объяснимость внешнего мира из свойства нашего ума». В подобном же отношении и Блею в смысле присущего ему осознания тогда уже не остается иного, кроме как «следовать логике эмпириокритицизма», а Шишкина некая предложенная им трактовка непременно и представляет «позитивистом и сторонником махистской школы новой физики». Ну а далее для кого-то и философии Маха дано показаться «новейшей философией естественных наук и новейший естественнонаучным позитивизмом», а взглядам Пуанкаре - тем и обнаружить вид «вполне совместимых с классической физикой, всецело разделяющей точку зрения неомеханизма», когда и социальному анализу - удостоится признания тем же «познавательным социализмом». И если всем названным случаям собственно и дано обнаружить связь прямой принадлежности, то, напротив, Каутскому дано «критиковать Канта с точки зрения диаметрально противоположной юмизму и берклеанству».

В развитие подобного плана квалификаций можно обнаружить и не только перечисленные выше четкие формы характеристик принадлежности, но и те, что предполагают признание либо относительными, либо допускающими выражение лишь «по преимуществу». Здесь как Канту и Беркли было дано встать «ближе к Маху», чем к материализму, так и Маху - найти себе место определенно «ближе к Канту и Беркли, чем стихийный материализм». Равно и эмпириокритицизму не избежать понимания как «отталкивающемуся от кантианства и идущему от него не к материализму, а к юмизму и берклеанству», а школе новой физики - как «отходящей в ее роли» физического идеализма от «господствующего в физике материализма».

Но все же если положение предшествующего предмета рассмотрения у нас непременно занимала принадлежность характерно оформленным комплексам философской традиции, то приходит время представления и той части оценок, что и определяют нечто еще и принадлежащим характерно «рыхлым» формам как бы «слабее» оформленной философской традиции, таким как субъективизм, скептицизм, солипсизм или фидеизм. В частности, если доверять неким оценкам, то тому же Маху и дано обнаружить «субъективный критерий простоты» или же «субъективистский взгляд на природу понятий», но и этот последний у него также обнаружил специфику быть «общим с Герцем». Точно также субъективизму дано было отметить и «осознание причинности зависимой от перцептивной доступности», а то же «признание объективным консенсусного единообразия оценок» также не избежало признания и его самого как нечто «субъективистского уничтожения объективной истины». Равным же образом и позитивистским и утилитаристским трактовкам новой физики в известном отношении посчастливилось быть понятыми как «субъективистские выверты», а тогда и идее эффекторной достаточности стимульных паттернов - не просто заслужить признания сближающей точку зрения автора идеи с как таковым субъективизмом, но и - с «отрицанием объективной реальности и объективной истины». А там, где наблюдению и дано открыть субъективизм, там неподалеку дано укрыться и той же реакционности, уже отмечающей «новый поворот от Канта к агностицизму и идеализму, к Юму и Беркли» или - собственно махизму как неприкрыто «реакционному направлению в философии, критиковавшему Канта с юмистской и берклеанской точки зрения». А далее известное подобие реакционному характеру взглядов еще дано обнаружить и той установке фидеизма, чем, собственно, и обращается само по себе «отрицание объективной закономерности, причинности и необходимости в природе» или, скажем, той же «идее Логоса». Наконец одному Клейнпетеру и дано зарекомендовать себя тем редким мыслителем, что допускал признание себя и Маха солипсистами, что в чем-то близко и тем наивным представлениям, что определенно означают «перенесение реальностей духовного мира на любые внешние объекты». Наконец, равно не помешает понять, что «неумеренный релятивизм логически, если не на практике граничит с настоящим скептицизмом», когда уже сторонников чисто электрической теории материи тогда и следует определять как «чистых механицистов или преимущественно механицистов». Более того, и веру в реальность физической теории следует характеризовать как «неомеханицистскую школу в физике», когда Дицгена - того непременно и определять следующим той «ценной традиции его учителей», «что и представляет собой партийность философии и умение открывать отступления от материализма». Наконец, здесь появляется и некое отрицательное определение «чистого созерцания» в кантианстве, что и характеризует данный способ созерцания не иначе как «средство, направленное против английского эмпиризма».

А далее, если черпать вдохновение в нашей коллекции оценок, то спецификой объектов помимо принадлежности некоей типологии следует понимать и присущую им своего рода «принадлежность друг другу» в значении нечто со-основателей или - «основателя и продолжателя» некоей типологии. Однако и всем связям, прослеживаемым в подобном отождествлении, все же больше дано исходить от воли автора, в частности, склонного приравнивать «связи долженствования между теоретической и практической ценностью науки» собственно функции «критерия практики в теории познания». Конечно, вряд ли следует понимать существенным, что именно могли бы означать некие сугубо субъективные представления - или то, что «использованный Петцольдтом метод истребления идеалистов более всего похож на советы идеалистам похитрее спрятать свой идеализм» или что Чернышевский переименовывает основные вопросы гносеологии в «основные вопросы человеческой любознательности». Точно так же вряд следует искать нечто особенное в понимании предмета, что «объявление действительности контрпозицией восприятия» непременно и есть «препарирование точки зрения Энгельса» или что у Дицгена его отступления от применения диалектики - это непременно и есть «отступления от Анти-Дюринга». Может быть, и на деле «концепцию очищения опыта в эмпириокритицизме» следует видеть «концепцией очищения агностицизма от кантианства», а идею исчезновения идеализма «от замены индивидуального опыта на социально организованный» опыт тогда и понимать равной идее исчезновения капитализма «от замены одного капиталиста акционерной компанией». Но когда некто выносящий оценку позволяет себе переход к серьезным вещам и отождествляет законы механики как «остающиеся в прямой связи с законами физики», а понятия этой науки - как «понятия того же порядка, что и физико-химические понятия», то это уже не может не оставить некоего, следует признать, «глубокого впечатления». Равно и понимание формальной физики «произвольным синтезом теории, где концепты и чистые понятия заменяют реальные элементы» или «признания электричества фундаментальной субстанцией» тогда уже «близким теоретическим достижением того к чему стремились философы, то есть единства материи» - тому и дано позволить теперь уже предположение и необыкновенной мощи аппарата оценки. Тем более что даже условие «неполноты предсказательного потенциала редуцированного набора признаков следует толковать как установку на поиск единообразия где-либо за рамками природы», а реализацию в познании «возможности воспроизводства двунаправленного аттрактора» - тогда уже «истинным познанием вещи-как-самой-по-себе».

Но уже непременно больший простор нам тогда и позволит раскрыть теперь уже анализ той части исходной выборки, где или мыслители, или просто личности или некие идеи фигурантов тех или иных оценок и предполагают их вознаграждение теперь уже возможностью уподобления взглядам или позициям неких «эталонных фигур». Тогда некое высказывание здесь и удостоится признания как «плагиат из Богданова», или же нечто «новейший позитивизм» тогда и предъявит свое свойство неспособного отстраниться от Шульце-Энезидема и Фихте, а «идея Уорда дойти до бога» - та и преуспеет как нечто «пересекающаяся с такими же идеями изложенными в ‘Очерках по философии марксизма’». Или, на взгляд некоей оценки, некая критика и позволит признание как нечто выступление «совершенно по-богдановски» или некоему лицу уже вряд ли избежать признания как «заранее утирающемуся по-Лопатински» или, в конце концов, и некоей поправке - той не избежать оценки в значении «полностью тождественной опровержению марксизма Шубертом-Зольдерном». Равно и некоему «конечному результату анализа» уже дано хорошо лечь как непременно «близко соответствующему выводам полученным Лаасом, Рилем, Махом, Вундтом и Шопенгауэром», когда Когену уже явно дано отличиться, что он «так же определенно и ясно, как и Уорд отмечает основные философские направления». И если Чернышевскому дано будет «стоять одновременно и позади и на уровне с Энгельсом», то тогда Корнелиусу не иначе, как доведется разжиться собственно «способностью не менее искусного заигрывания с наивным реализмом, чем Авенариусу, Шуппе и Базарову». Ну а если отбросить сомнения, что «у Бюхнера масса сходного с Плехановым», и - равно у Гертца, случается, дано «проглядывать тому же субъективистскому взгляду на сущность человеческих понятий, что у Маха», то отсюда тогда непременно дано открыться, что «идеалисты против материализма всегда пойдут с половинчатым Авенариусом и Махом». В подобном отношении уже невозможно отстать и «противоположению новой школы старому взгляду», характерно «совпадающему с критикой Гельмгольца Клейнпетером», как и тем «словам философа», что определенно и обращаются «не иначе как словами Канта». Наконец и самим связям махизма непременно и дано вести к тому меньшинству физиков, что определенно признано «скатившимся через релятивизм к идеализму», ну а махистам с их «уверениями в решительной критике Канта» тогда только остается совпасть с Пуришкевичем, что, «из его слов», «гораздо последовательнее и решительнее критиковал кадетов, чем вы марксисты».

Другой характерный адресат оценки - возможная приверженность мыслителя и нечто убеждению в правомерности неких представлений. Взять, например, некто Вобеля, кому согласно некоей оценке и характерно следование «точке зрения, что электрические явления вызываются взаимодействием и движением атомообразных индивидов, именно электронов», а уже согласно другой оценке он равно «строго держится за дуализм материи и энергии, особо излагая закон сохранения материи и закон сохранения энергии». Так и Канту равно следует ожидать признания как вкладывающему в свою философию идею «признания субъективного убеждения достижимой целью науки», ну а Беркли как не умудриться предстать украшающим вход в теорию познания тем лозунгом, что и рекомендует думать, что «внешние объекты существуют не сами по себе, а в наших умах». Более того, некоей оценке дано признать не только непосредственно Канта, но вслед за ним и Гельмгольца склонными к «покушению на проведение принципиальной грани между явлением и вещью-как-самой-по-себе».

Далее кому-то или чему-либо не избежать и оценки, что, собственно, они представляют себя в качестве места воспроизводства некоей комбинации или собирательности. В таком случае философским замечаниям Маркса и дано «вращаться в материализме и идеализме как в двух коренных противоположениях», а Маху и Авенариусу тогда и обнаружить лакейство к религии, поскольку такова и есть их нейтральность к последней, что, по существу, и сама собой следует из «исходных пунктов их гносеологии». Далее и судьба некоей мысли - ожидать оценки, собственно и понимающей данную мысль как «в одном случае выраженной преимущественно с эстетической точки зрения, а в другом - с гносеологической» позиции, а еще для некоей оценки неким двум направлениям в физике и дано предполагать приведение разве что к «различию идеалистической и материалистической гносеологии».

Оценке также не избежать устремления и в такую область, как определение для некоего объекта или его содержания тогда и наличия нечто источника или средства действия. В частности, если новой физике чем-то и дано быть «пропитанной», то непременно «теоретическим идеализмом, который начал колебать материализм естествоиспытателей» или разве чем другим и могли бы угрожать некие допущения в рассуждениях, если не такими «последствиями в смысле сближения с фидеизмом», что равноценны обстоятельствам «коготок увяз - всей птичке пропасть». Или, положим, и чьему-то осознанию актуальности некоей задачи не избежать признания как нечто фактическому «осознанию ничтожности принципа тождественности общественного бытия и общественного сознания», а уже отождествлению им же некоей теории как догматической - тому, пожалуй, нельзя не сыграть роли «непростительной уступки буржуазной экономической науке». Или же понятию прибавочной стоимости и дано ожидать оценки как исполняющему функцию «средства конверсии субъективной истины в объективную истину в теории познания экономических категорий», а тогда и «истолкованию результатов новой физики в идеалистическом смысле» - уже непременно дано составлять не более чем практику «следования моде». Наконец, в построении некоей схемы некоей мысли и следует смириться с признанием «правильно излагающей диалектический материализм» только лишь в случае, если ее автору дано «признавать существование объективной реальности», а уже некоему случаю отречения определенных лиц от некоей критики - и с признанием «образцом отношения, известного из сентенции нечего на зеркало пенять».

Правильным выбором продолжения нашего экскурса тогда и следует признать рассмотрение оценок, где некий переживаемый момент и обнаружит такую особенность, как «раскрытие одного общего движения» или даже как поддержание такой неизменности, что никоим образом не представляет собой действительности какой-либо конкретной оценки, но определенно и обращается «неизменностью соотношения материализма и агностицизма».

Вслед за анализом оценок, указывающих или на определенное обретение, принадлежность или подобие, очередным предметом нашего анализа и следует избрать ту непременно «масштабную» группу оценок, что и предполагают указание той или иной величины потенциала. Скажем, таковым и возможно признание нечто условно потенциала «мощности», и тогда в чьих-либо идеях непременно и следует видеть «много великого», а предложенную кем-то идею и характеризовать как обнаруживающую присущую автору «гениальную прозорливость», куда еще возможно присоединение и кого-либо, теперь уже признаваемого сумевшим «чрезвычайно метко схватить тенденцию». Рядом с «великим», что очевидно, возможна постановка и того же воистину искусного, что и дано обнаружить наличию у некто способности «воистину фокуснически ловить слабые места». Но если миру дано знать и возможность максимума, то в непосредственной близи следовало бы поискать и те же точки минимума, когда, положим, некоей идее и открывается возможность обретения специфики нечто «неважного, и, может быть, случайного уклонения», а неким отречениям - признания, что они уже явным образом «немногого стоят». Другое дело, что иной раз и минимуму дано обнаружить способность выражения максимума, на что уже дано указать признанию некоей трактовки как «предельно экономной формы воспроизводства мышления», в чем, положим, такой сверхрациональный минимум и обнаружит подобие «огромному различию».

А далее собственно логика нашего анализа и преподнесет нам такой выбор предмета исследования, как оценки тех же условия или специфики некоей формы или условия потенциальности. Естественно, что в определенных случаях потенциалу дано достигать и весьма существенных величин, собственно и означающих выход на уровень, «от которого один шаг до идеализма или физики верующего», или даже таких, где следует говорить о нечто возможности «подрыва основ». Равно потенциалу не заказан и такой уровень достаточности, что уже в состоянии напитать и нечто «могучее средство» против чего-либо или чему дано обеспечить и такой характер связи чего-либо, «что их не оторвут друг от друга никакие оговорки и протесты», или, быть может, что вознаградит «пониманием гениально-истинного зерна» некоей концептуальной схемы. Понятно, что в тени подобной мощи и дано пребывать способности некоего творчества представлять некую философскую традицию «как философское течение, а не как собрание литераторских казусов» или же способности определенного автора «давать систематическое изложение» неких взглядов или - неких заявлений быть «небезнадежными» собственно в силу отсутствия в них «прямого фидеистического смысла». Но если пока мы отмечали лишь значительные уровни потенциала, то уровню подобного «накала» равно следует противопоставить и нечто ничтожные значения неких иных потенциалов. Так, согласно ряду оценок совсем незначительным уровнем потенциала и следует признать то же наличие «наивности» у некоего лица, или же, положим, наличие нечто «беспредельного тупоумия мещанина, самодовольно размазывающего самый истасканный хлам под прикрытием новой систематизации и терминологии». Все тому же ряду равно дано и прирасти определениями, что «ничего не определяют и только показывают благонамеренность авторов и полное непонимание ими» неких различий или и той же «глубиной неспособности различения действительно важных философских направлений от профессорской игры в ученость и мудреные словечки». Но равно и «различным определениям понятия опыт» также не светит признание как должным образом глубоких, поскольку им разве что и дано «выражать собой лишь наличие двух основных линий философии». Далее, потенциалу равно дано предполагать рассмотрение еще и в значении подлежащего фиксации теперь уже по отношению нечто наперед заданной отметки. Именно в подобном отношении некоему мыслителю и дано «не ограничиваться путаницей и половинчатым агностицизмом, а заходить гораздо дальше», а спецификой, общей для неких философов тогда и возможно признание «разного плана достаточности продвижения философского идеализма - с уклоном в сторону фидеизма или с личным отвращением к нему». А если некий потенциал может обнаружить и специфику вполне определенного вида потенциала, то собственно в подобной связи и возможно признание некоего сравнения уже как нечто «наглядной иллюстрации реакционности», а некоего эпизода - как «объясняющего очень странное звучание термина». Наконец, в некоторых случаях условию потенциала дано означать и наличие некоего потенциального барьера, явно не исключающего и возможности преодоления, что уже дано обнаружить тем же примерам «легкости» нахождения ответа на некий вопрос или выражения «нужно быть слепым, чтобы не видеть одинаковой идеалистической сути в различных словесных нарядах».

Еще одной возможностью задания потенциала посредством оценки и следует понимать возможность отождествления нечто такой спецификой, как правота или неопровержимость или, напротив, ложность или же того или иного рода «шаткость». В частности, тем или иным положениям, идеям или философским взглядам и дано ожидать признания как «неопровержимым», «по существу верным», определяемым как выражающие «совершенную правоту» или как заявляемые даже вне тени сомнения. Напротив, другим положениям или мыслям не избежать и признания как «приносящим в жертву элементарную последовательность», как «вымыслы и вдобавок нелепые вымыслы», примеры чистейшей метафизики, самой дешевой софистики или даже напыщенного вздора. Или же неким рассуждениям уже дано ожидать и признания как «пустые и праздные» или, положим, «черпающие философию из эклектической похлебки».

Равным же образом оценка не лишена и возможности представления потенциала как познаваемого в сравнении. Здесь либо нечто «имеет на своей стороне большинство» или «наиболее часто употребляется», либо - за кем-то «идет очень много философов и одновременно очень немногие естествоиспытатели», либо, положим, «нет числа тем теологам, что и занялись дискредитацией» некоей монографии. Здесь же и некое философское направление «позволяет включение в него всех стремящихся к освобождению человеческого ума от метафизической тарабарщины» и равно «невозможно указание хотя бы одного представителя» некоей философской школы, что не заявлял бы некоей критической точки зрения. Так и некая уже знакомая нам монография равным же образом знает и уровень популярности, что даже «нет такой бешеной брани, которой бы не осыпали ее казенные профессора философии», а некие «несказанные пошлости» преуспевают в возможности «занять десятки и сотни страниц» работ, относящихся к некоему философскому направлению. И хотя существует и такая проблема, что «допускает постановку и обсуждение с различных точек зрения» в различной национальной литературе, то уже некоему отрицанию явно дано не каждый раз, но всего лишь «нередко приводить к солипсизму». Ну а собственно физика такова, что в ней просто не дано не «господствовать» и некоему философскому направлению. Тем более что от выносящего оценку не укрыться и тому обстоятельству, что некое содержание, объект или индивид задают или определяют и некие формы распределения потенциала. Так, положим, Маркс и Энгельс «больше отгораживались от вульгаризации основных требований политической демократии, чем защищали сами эти требования», а философской традиции натурализма удалось придать себе качество «менее догматичной, чем материализм». Дицген больше ошибок делал в формулировке, чем в основной мысли, а некоей социальной концепции удалось таки «обещать свободу индивида», чего уже явно не удалось конкурирующей идее, отметившейся как «непрезентабельное учение», тем более что и «грозящее более тяжелым рабством, чем формы единоличного правления». Ну и, наконец, кому-то удавалось «лучше разбираться в философских оттенках», чем некоей сравнимой с ним фигуре.

Еще один вариант реализации потенциала - потенциал полезности, и такого рода аспект также не избегает обращения и предметом оценки. Так, чьим-то идеям и дано обнаружить пользу «для соединения враждующих братьев», когда, напротив, некоему объяснению уже дано предстать «ограниченным в применимости своего рода естественными границами», а достоинством одного учения тогда и дано послужить «приданию теоретической завершенности представлениям социальной науки». Далее некоей идее и дано преуспеть в части очевидной полезности и всего лишь ее способностью лишать смысла некое противопоставление взглядов, а экономистам - тем не только вознаграждать человечество возможностью превращения хозяйства в «трансцендентную категорию, где они вольны открывать такие законы, какие пожелают открыть», но и собственно обращением человека в «платонического плана квалификации наподобие рабочего или капиталиста». В конце концов, именно спецификой потенциала равно возможно признание и той же меры изысканности, и здесь равно возможно и вынесение определенных оценок. В частности, если и исходить из таких оценок, то некую форму познания и следует признать тяготеющей к небрежности, допускающей лишь грубые характеристики некоего числа способностей, а тогда уже на высказываниях определенных лиц характерно будет дано сказываться и столь свойственному им незнакомству с некоей методологической схемой. Точно так же и некоему мышлению дано заслужить признание как понимающему действительность «объективной», но здесь же и лишь такой, какой ее позволяет видеть «относительный характер человеческих приблизительных отражений». И тогда если чем и могла бы вознаградить нас некая монография - то непременно способностью «ясно и просто показать» некое явление.

А далее вслед за анализом оценочных квалификаций всякого рода характеристик потенциала, нам, черпающим новые примеры в сокровищнице нашей коллекции, и следует рассмотреть оценки, что наделяют некое действительное еще и «спецификой формы наличия» некоего содержания. В частности, подобному содержанию и дано явить то условие гармонии, что непременно обнаружит присущее некоей философской традиции состояние «тождества идеи и реальности» или, положим, присущее неким взглядам «совмещение идеи правомерности механического объяснения природы при одновременном признании этого объяснения прагматически замкнутым, не выходящим на высший уровень и не тождественным» философскому объяснению. Далее оценке равно дано определять и наличие у нечто такого содержания, что есть уже не просто «содержание», но и содержание, помноженное на масштаб или специфику этого содержания. Именно подобным образом и «отклонения от принципов» будут предполагать отождествление как «относящиеся к бесконечно малым величинам и не исключающие и предположение о существовании также бесконечно малых компенсирующих величин», а некая точка зрения - как исходящая из последовательности «сначала ум в пространстве, а потом пространство в уме». Далее, согласно ряду оценок, некоему действительному также дано полниться и тем характерным содержанием, что уже позволяет понимание и нечто структурой данного содержания. Здесь либо специальные философские статьи будут указывать на разногласия между естествознанием и некой философской традицией, либо же некая точка зрения исходить из «дуализма весомой материи и эфира», либо она же - формулировать толкование некоего отношения как «предполагающего расширительную интерпретацию в виде проблемы наличия партий внутри философии и значения беспартийности в философии». Далее и собственно деятельность познания позволит признание как предполагающая «два больших класса носителей познания», или, положим, «основами новой физики послужат три гносеологические системы», или еще некая философия «соединит собой идеалистические и материалистические элементы содержания», а еще и группа новейших физиков будет предполагать присутствие в ней и продолжателей неких традиций. Более того, содержательной стороне нечто действительного дано допускать оформление и посредством задания некоего множества. В данном случае либо некие тексты будет ожидать оценка как содержащие «претенциозные ссылки на новую физику, которая якобы опровергла материализм», либо некая философская традиция уже не избежит признания как «загромождающая рассуждение терминологическим вздором или претенциозно-пустой не связанной с предметом словесностью» или же некая философия - будет увидена предполагающей разного рода «неточности». Наконец неким оценкам также будет дано указать и на присутствие в составе некоего наличия и нечто непременно особенного элемента. Так, либо новая физика позволит признание содержащей особую философскую школу, некое понимание природы - «ограничивающимся выделением движущихся вещей и их привязкой к точкам траектории независимо от их субстратной специфики», понимание материи в некоей теории - «сводящейся к электрическим частицам» и вслед и типология некоей теории будет признана составленной «энергией и ее превращениями». Или, положим, существо некоей философской позиции и будет признано состоящим в «понимании теории физики постепенно уточняемым снимком с объективной реальности и видением мира движущейся материей», а среда источников стимуляции уже не исключит признания как «форма представительства не зависящей от нас материальной действительности». Кроме того, предмету или объекту действия равно дано подлежать и оценке в части присущей им специфической структурности. Здесь тогда объектом некоей критики и дано обратиться тем же «непоследовательности материализма и идеалистическим причудам, оставляющим лазейку фидеизму», а формулировке некоей идеи - той ожидать признания еще и допускающей «простое сочинение дефиниций и их подгонку под готовые выводы» одной философской традиции.

С позиций применения такого критерия, как критерий «наличия содержания» и самоё содержание позволит понимание как приемлющее разбиение на части или, напротив, обнаруживающее и некую гомогенность. В частности, некоей философской традиции и дано впитать в себя того же кантианства «не больше, чем» двум взятым за образец мыслителям, а некоей монографии уже не избежать признания как «целиком излагающей» некое мировоззрение. Напротив, оценка равно пригодна и для указания на наличие такого содержания, что в трактовке выносящего оценку и предполагает обращение субстратом некоего базиса. Так, в понимании некоего толкователя тогда уже двум известным мыслителям и дано обнаружить такую специфику, как «обладание необходимой философской школой, иначе - философским образованием», а тогда и двум другим мыслителям - строить собственное развитие на таком фундаменте, как философия Канта. Или, положим, нечто духу современной физики тогда и не избежать понимания, характеризующего его как «стремящийся опереться на фидеистское и антиинтеллектуалистское движение последних лет XIX века», а некоему мыслителю и дано довольствоваться оценкой, что его «на фоне незнания диалектического материализма отличало осознание известных английским профессорам житейских соображений». Еще одной вполне возможной спецификой содержания некоего наличия вполне возможно и признание имеющего место процесса; но в используемой нами выборке нам встретился лишь единичный пример подобной квалификации - признание экономики заключающей в себе и процессы «снижения общей нормы прибыли и увеличения заработной платы». Наконец и формам реакции не избежать и отождествления как располагающим тем или иным наличием. Так, в частности, той же науке дано «отражать объективную истину», а реакции на некую монографию представлять собой «переходящий в рев стон философских зубров от бешенства выделяющий основной мотив в форме различно обрисованного неприятия» некоей философской традиции. Вслед за этим и за определенными фигурами оценке также дано выявить и нечто способности «затушевывать и запутывать неразрывную связь» чего-то с чем-то, а некое рассуждение - признать «утверждающим, что разные способы рассмотрения света или представляют собой разные методы организации опыта или разные связи элементов». Так же, если следовать некоей оценке, то и некоей группе лиц не избежать отождествления как оппонирующей некоей философской традиции, а согласно следующей оценке - той же традиционной физике не миновать и признания «видящей онтологию материального мира простым развитием физики на основе сугубо механических моделей». Далее в согласии с некоей оценкой и некоему мыслителю дано обрести признание как «отвергающему с порога основное отступление неокантианства и юмизма от материализма», а некоей философской школе - тогда уже и признание «отбрасывающей онтологическую ценность теорий». И, в конце концов, и некоему пересмешнику не уйти от понимания уже как смеющемуся только над собой.

Изрядную долю нашей исходной выборки также удалось составить оценкам, наделяющим некое содержание той же спецификой приверженности, причастности, в известном отношении «строгого фокуса» и т.п. Так, в частности, взгляды некоего мыслителя и удостоились признания как не оставляющие «и тени сомнения в существовании объективной закономерности, причинности, необходимости природы», когда взгляды некоего ученого и позволили оценку как «сохраняющие понятие вещи-как-сама-по-себе и обычную точку зрения физиков». Равно и любой форме философского идеализма не уйти от понимания как «признающая естественноисторический материализм метафизикой» и, равно, как понимающая, «что признание объективной реальности за выводами естествознания означает наивный реализм», когда и существо некоторой «якобы оригинальной» теории уже позволит отождествление как «не вполне последовательное отрицание объективной реальности и объективной закономерности природы». Здесь равно и некоему корпусу философских замечаний не избежать осознания как располагающему «неизменным основным мотивом» в виде приверженности материализму и исполненным «презрительных насмешек по адресу всякого затушевывания, всякой путаницы, всякого отступления к идеализму». Подобных же оценок дано удостоиться и текстам, когда, согласно некоей оценке, и идея некоторой монографии - это нечто установка на «резкое разотождествление последовательного материализма и лжи и путаницы философского идеализма», а согласно другой оценке посыл некоего сочинения и составляет собой «защита и истолкование основных посылок физики и химии». Тогда и мировоззрение, излагаемое неким мыслителем, равно будет предполагать осознание и как «признающее, что причинная зависимость содержится в самих вещах», а точка зрения другого мыслителя - уже собственно «берущей основную тенденцию школы физики связанной с» некими именами. В этом же ряду и «новейшим открытиям естествознания» не уйти от понимания как «сводимым к принципу, что в природе нет непримиримых противоположностей», а тогда и «современной буржуазной профессуре» - позволить признание как приверженной установке «беспартийности науки в отношении идеологических разногласий материализма с идеализмом и религией». Здесь же согласно некоторой оценке, тех же спиритуалиста или идеалиста и следует понимать «верящими в духовное, то есть призрачное и необъяснимое существо силы», а некоторого мыслителя альтернативной направленности - тогда уже определять как «признающего существование необходимости не познанной человеком». По той же схеме, что и оценки, задающие условие конструктивной установки, происходит и построение оценок, предназначенных выражению нечто критической установки. Здесь либо некто предполагает признание «целиком отвергающим» некую философию, либо кто-то знающим и такой мотив адресуемых ему упреков как его понимание неких лиц «не двигавшими вперед и даже не помышлявшими о том, чтобы развивать теорию», когда и некие два философские направления - конфликтующими с альтернативным направлением при «показном заявлении о беспартийности». Или, положим, тогда кто-то и позволит признание приверженным некоему пониманию непременно в силу «непреодолимого предубеждения» против чего-либо, а некто иной - собственно и посвящающим свои идеи «защите физического реализма против символической интерпретации». Далее некоему мыслителю не избежать и порции упреков за собственно «фрагментацию мира, следующую из событийной изоляции внешних и перцептивно подкрепляемых цепей причинности», а причиной критики еще одного мыслителя неким третьим мыслителем тогда и послужит «совсем не то», за что первому и дано удостоиться критики все того же третьего мыслителя. И, наконец, все тот же «второй критик первого мыслителя» и позволит признание как «не за то отвергающий» некий философский подход, за что такой подход и «обвиняли физики», принадлежащие некоему философскому направлению. И здесь же, согласно ряду оценок, и неким явлениям не обойтись без наличия некоего принципиального базиса. В частности, тот же «кризис физики» определенно позволит признание как обнаруживший реальность того же «завоевания физики духом математики», а недостатком некоей философской традиции тогда и будет признан нечто «чисто ревизионистский прием изменения сути» некоей другой философской традиции в данном случае «под видом критики ее формы». Равно недостатком определенной концепции также возможно заявление той же ее «незащищенности от угрозы», создаваемой для нее существованием некоей философской традиции одновременно с существованием и некоего мировоззрения.

Более того, если и следовать пониманию, по сути неотделимому от «человека оценивающего», то тем же неизбежным предметом оценки равно дано обратиться и нечто возможности назначения фокусной позиции, так или иначе отличающей некое бытование или форму реальности. Так, согласно некоей оценке некую группу лиц и следует понимать как направляющих внимание на «исследование природы невесомой материи, определяемой и как носитель энергии», когда согласно другой оценке еще одна группа лиц непременно и позволит отождествление как «предпочитающие цепляться за неточности и путаницу» у некоего мыслителя. Равно же предметом некоей оценки способно послужить и указание такой «основной идеи» некоей школы, чем и дано оказаться «отрицанию или сомнению в существовании объективной реальности», когда некоей следующей школе дано обнаружить и такую специфику, как нечто склонность «подчеркивать тот вариант характеристики ‘феноменологическое значение физики’, что означает ассоциативно-событийную меру». Или же некоего мыслителя тогда и будет ждать признание как «выдвигающего на первый план общие особенности» двух других мыслителей, а некую связанную с философией традицию - тогда уже признание той же «не думающей требовать большего, чем объявление понятий естествознания рабочими гипотезами». Или еще одной группе лиц тогда и не избежать понимания как попадающей под удар постановки вопроса о том, «кто же это единообразно догадался подставить физическую природу», а некоей философской традиции «в формате метафизического эмпиризма» - той вряд ли избежать признания собственно как составившей собой нечто «основной объект нападений» некоего мыслителя. Ну и вдогонку некоей монографии уже следует изготовиться к признанию в том же качестве такого рода повествования, через что красной нитью и проходит «мысль о востребовании выводов концептуалистов в среде» некоей философской традиции.

В развитие подобного рода схем пониманию «человека оценивающего» дано взять на вооружение и такую функцию оценки, как наделение нечто теперь уже и спецификой вершителя или адресата преобразования. Здесь, в частности, нечто и будет ожидать признание как совершающего действие, по итогам которого, в основном, и происходит устранение определенного содержания или же каким-то образом подобное содержание и предполагает существенное изменение. Тогда и дематериализацию атома будет ожидать признание «устраняющей материю», преодоление материализма - «замещающим атомизм динамизмом или превращающим материю в силу», как и отсутствию субстанции в материале опыта не избежать признания «очищающим кантианство от допущения субстанции», а картине движения «как только движения» - «устраняющей носителей движения в виде постоянных масс или постоянных зарядов». Или же, скажем, то же отрицание объективной закономерности природы тогда и будет увидено как «объявление законов природы простой условностью», а защита некоей философской традиции неким мыслителем - то непременно как его «фактический переход на позиции» некоей совершенно иной философской традиции. Точно так же, согласно ряду оценок, некие активность или действие и обнаружат возможность порождения неких вторичных активности или действия. Так, к примеру, «защита основных посылок физики и химии естественно обращается борьбой с» некоей философской традицией, а утверждение «мир есть представление» - собственно ситуацией постановки мира в «зависимость от репрезентации в представлении говорящего или хотя бы всех говорящих», а доверие «идее расширения типологической градации материи» - тогда уже «забвением основы» некоей философии. Равно и неким идеям не уйти от признания в значении порождающих результат в виде внесения неких поправок или корректирующего уточнения, в частности, признания неких положений «не принадлежащими ни априорному, ни эмпирическому происхождению, а посылками, исходящими из чисто человеческого усмотрения». Далее идея некоего мыслителя тогда и позволит признание порождающей и нечто вал последствий в виде способности абсолютного «стать универсумом, а этого последнего - вещью-как-сама-по-себе, абсолютным субъектом, явления которого суть его предикаты». Еще и неким поступкам равно не избежать признания как порождающим и некие реакции во внешних объектах, как идее материи - ее восприятие и развитие энциклопедистами, а доверие неким профессорам - «несчастья» у поверившей им аудитории.

В конце концов, оценке доступна и возможность обнаружения в чем-либо и наличия такого содержания, что и позволит признание в значении тех же питательной почвы или предмета неких внешних событий. Например, одной оценке тогда и дано определять естественные науки как «насквозь пропитанные метафизикой», откуда и их опыт она равно склонна понимать как «ожидающий очищения», когда некоей другой оценке не утаить и понимания «кризиса физики» как нечто питательной почвы «скептических выводов». Или согласно некоей оценке нечто «теорию электрических явлений в форме только уравнений» непременно и ожидает признание «не отрицающей механицизм тем, что [она] явно не запрещает построение механической теории электричества на реальных элементах», а согласно другой, некие политические активисты охотно воспримут идеи некоего мыслителя при обретении его мировоззрением желательной им окраски. Равно некоей оценке дано характеризовать и нечто «глупенькие теоретические ухищрения» еще и открытыми для немедленного «улавливания заинтересованными лицами», а еще одной оценке - признать некую теорию и как «констатирующую из конструированных процессов якобы законы», причем на условиях нахождения этих законов «в начале зависимого жизненного ряда, когда процессов - в конце». Точно также и некоей «новой» стадии развития следует ожидать признания как «якобы по-новому получающей старую идею», а согласно еще одной оценке тогда и рассмотрение неким мыслителем некоторой проблемы - это не поиск научного смысла данной проблемы, но непременно соизмерение ее существа с философской проблематикой. Далее и некоей философской традиции дано обрести оценку как «с начала и до конца пребывающей в борьбе» с другой философской традицией, а некоему мыслителю - как «не просто перенявшему моду, но обнаружившему и свойство пасовать перед модой, что разительно отличается от способности» другого мыслителя усваивать новые понятия.

Вслед за оценками, тем или иным образом предполагающими задание нечто определенной специфики наполнения содержанием, тогда возможен и анализ оценок, уже находящих в чем-либо и наличие нечто фигуры умолчания. Положим, такую фигуру умолчания и дано составить нечто отличающему некое лицо незнанию. Если следовать неким оценкам, то существо такого незнания и дано составить неким обстоятельствам или специфике; так, положим, кому-то и дано показать незнание факта, что некая философская традиция равнозначна одной известной методологии, а еще кому-либо - что для сторонников одной философской традиции сторонники двух других форм традиции - тогда уже «одинаково агностики». Так еще некто и дано заслужить признание как обнаруживающему склонность «обходить» чье-то мнение, когда уже некто иному - быть неосведомленным об очищении некоего принципа «от односторонности», а еще кому-либо - умалчивать о том, что некто принял некие посылки, а еще четвертому - пренебрегать неким утверждением или скрывать факт вражды. Тогда еще одной социальной группе и дано отметиться пренебрежением тем фактом, что «без несчастья как божественного дара не было бы счастья», а другой группе - прославиться как «до поры до времени спрятавшей под спудом» некое учение, а неким авторитетам - тогда уже прослыть «круглыми невеждами относительно действительного прогресса философии в XIX веке». И тогда если кому-то и дано что-то не знать или просто не желать знать, то ему равным образом дано обнаружить и нелады с пониманием. Так, если кому-либо и дано обнаружить непонимание некоей методологической схемы, то кому-то иному - непонимание той же схемы в форме «повторения о ней старого-престарого вздора», и одновременно кого-то ожидает оценка, подчеркивающая собственно характерную ему «неспособность осознания научных абстракций атом и пустое пространство всего лишь операторами интерпретации, а не формой бытования». Равно и обычного крестьянина «при совершении сделки по продаже хлеба» отчего-то ожидает признание не осознающим «характер стоящих за его действиями общественных отношений», а некто другого - тогда как «не понимающего, что он транслирует», а рядом и следующего фигуранта - как неспособного «дать ясный отчет в признании» им смысла некоей философской категории. Данную последовательность равно ожидает и продолжение уже в заявляемом посредством ряда оценок обобщении свидетельств о недостаточности некоего содержания. Например, в корпусе суждений некоей философской традиции невозможно обнаружить «и намека» на некие философские концепции, а в некоторых рассуждениях уже напротив «нет ни грана» данной философской традиции. Или тогда еще сама собой данная традиция уже «никогда не употребляет» определенной терминологии, а один из ее ведущих адептов - «не занимается вымучиванием тех схоластических определений свободы и необходимости, которые всего более занимают реакционных профессоров и их учеников» или он так же не знает и сомнений «в существовании слепой необходимости». Равно и другой философской традиции не дано знать ничего, что позволяло бы ее уподобление отношению неких лиц к религии, а некоей трактовке - определенно не дано «рассматривать учение физики о свете снимком с объективной реальности». Или же одному из физиков равно дано обнаружить и отсутствие «неумеренного релятивизма», а физикам вообще - «сколько-нибудь сознательного развития материализма»; ну и, наконец, чтобы тогда и не признать некую философскую традицию странным образом «не противоречащей ни теизму, ни атеизму». Так и никакой поиск не позволит нам найти хоть кого-нибудь, кого бы могли «заморочить» последователи некоей философской традиции, а один известный философ уже вряд ли позволит признание как опровергнувший другого известного мыслителя. Или же приверженцев некоей философской традиции определенно будет ожидать признание как «воздерживающихся от разбора» неких суждений, а натурализм - тогда уже определенно «невинным в части теории познания», то есть совершенно не знающим данной проблемы. Если выкроить минутку свободного времени, то мы бы представили наши возражения в части того, «что никакими доказательствами невозможно опровергнуть солипсиста, если он последовательно проводит свой взгляд», но нам лишь приходится констатировать, что «трансцендентное не охватывает собой бога и будущую жизнь», а некая философская традиция - «недостаточна в понимании относительности научных теорий». Еще и некоему философскому подходу дано обрести признание как «не влияющему на дальнейшее развитие физики и ее практических применений», а некоему общему взгляду физиков, указывающему на «исчезновение материи» - как «не имеющему отношения к гносеологическому различению» неких философских традиций. Точно так же и рассуждению и мышлению дано удостоиться оценки, собственно признающий их пренебрегающими некими посылками, и тогда и «признанию закона сохранения энергии особым законом» не дано исходить из того «должного объема решений познания, что и могли бы обратить такой закон универсальным законом экономии сил». Подобным же образом и пониманию одного ученого равно дано заслужить оценку непременно как «исключающему использование предлагаемых наукой решений в качестве средств и материала для построения цельного миросозерцания». Далее некоему лицу уже странным образом везет и с характерным отсутствием оснований для обращения в его адрес «такого резкого порицания как безусловного признания путаником», как и оснований для дискредитации посредством «такого срама как сближение» с неким известным в свое время мыслителем. Однако и собственно условие отсутствия будет допускать возможность воплощения не только в значении исключения некоего наличия, но в исключении и нечто возможности продолжения, собственно и вытекающего из такого наличия. Так, из некоего видения не будет вытекать «простое наращивание детализации», а из некоей идеи - «представление, что единообразие природы существует объективно»; или же - «биологической терминологии в общественных науках» не будет дано разжиться ничем, кроме «значения фразы», а неким замечаниям - не стать чем-то значимым для «вопроса о противопоставлении» двух форм философской традиции. Здесь же и попытка прибегнуть «к неопределенному употреблению слова энергия» не возымеет никаких последствий помимо демонстрации «тщетности подобных ухищрений», а из собственно способности интерпретации мира явно не следует ни того же трансцензуса, ни - «прирожденной несогласованности». Но отсутствию также дано найти выражение и посредством характеристики бессмысленности присутствия, например, в определении «сумасшедшими пустяками» того же «придания рассмотрению предмета социальной организации статуса познавательного социализма». Аналогичный же ход мысли следует выделить и в понимании некоего представления как определенно «реализованного в бессодержательных терминах кажущихся углубляющими вопрос, но на деле эклектических». А далее устранению в чем-либо определенной части его содержания равно дано иметь место и в силу причины, все же внешней в отношении подобной формы реальности. Положим, если чему-то и дано «лишить пространство и время объективного значения», то причиной обретения такой способности уже непременно явится и нечто «приведение химических элементов к формату конструктивов», и здесь же и некое условие не позволит тем же необходимости, силе и причинности и само собой возможности предполагать выделение вне наших представлений. Вполне естественно, что тогда и сам материализм позволит признание непременно и «превращающим человека в автомат подрывая вместе с верой в свободу наших решений и всю оценку нравственной ценности наших поступков, не оставляя и места для мысли о потусторонней жизни». Отсутствие равно же не чуждо и такой природы, что отличает и отсутствие свинины в рационе приверженцев неких религий; так, некий мыслитель не склонен признавать «неисследованность тех или иных форм материального движения поводом к отрицанию материальности движения», а некие другие деятели по сходным причинам - «не позволять себе сальтовитальный метод в философии». Далее влиянию внешней среды равно по силам и пресечение доверия к чему-либо, что тогда непременно и обнаруживают «профессора, способные дать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики», но уже не позволяющие им верить «ни в одном слове, когда речь заходит о философии». Используемый нами источник по преимуществу склонен отождествлять с профессурой отношения совершенного недоверия и потому и «ни одному профессору политической экономии способному дать самые ценные работы в области фактических специальных исследований нельзя верить ни в одном слове, когда речь заходит об общей концепции политэкономии». Ну и в тот же самый ряд возможна постановка и всякого рода признаний «неверным», «неверным шагом» или «не позволяющим признания вполне удовлетворительным». Кроме того, оценка равно располагает и той же возможностью фиксации отсутствия свободы, положим, отсутствия свободы «увертываться фразами о живой истине, которая куда-то ведет». Далее нам еще дано встретить и оценку отсутствия понимания перспективы, что уже определенно дано подтвердить той же неспособности некоего мыслителя «развивать последовательно выводы о произвольности представлений познания о природе и интересоваться сколько-нибудь существенно философской стороной вопроса». И, наконец, специфике отсутствия дано найти выражение и в состоянии отсутствия определенных прав; к примеру, некая философская традиция видится «не имеющей права отрицать теологию», а некий мыслитель - «не имеющим права смешивать учение разносчиков» некоего учения с этим учением вообще.

Идею некоей оценки равно дано составить и представлению о том, что и самому наличию дано предполагать представление лишь в качестве нечто одного и потому и ничего иного. Положим, тогда и следует напомнить о том, что в некоей картине «остаются только формальные отношения, представленные дифференциальными уравнениями», а некоторая гносеологическая позиция представляет собой «только отсрочку решения проблемы объективной реальности», а за неким понятием в некотором выражении «не скрывается никакого другого человеческого понятия кроме ощущений». И одновременно полезно напомнить, что в некотором вопросе для некоего мыслителя «не существует никого кроме» еще одного мыслителя, а некая философская традиция признает «одну неизменность ведомого положения сознания по отношению к воспринимаемому им внешнему миру и не знает никакой неизменной сущности или абсолютной сущности» в каком-то ином смысле. Равно и неким попыткам не дано содержать «ничего кроме примиренческого шарлатанства», а предмету рассмотрения некоего события - всего лишь и обращаться «гносеологическим выводом, сделанным в результате принятия некоторых положений», а некоей критике - лишь предлагать трактовку, что за неким учением «ничего кроме субъективных взглядов его автора на деле не скрывается». Так же и некий тезис позволит признание «ограничившимся выделением такой частности, как условие принципиальной зависимости самой возможности становления общества от наличия сознательных существ», а некая концепция - та определенно продолжит быть «не более чем идеей ограниченного перечня компонентного и телеологического начала форм дискретизации». Тем не менее, иногда подобное «только» может предполагать и обременение неким «не только», как и происходит в случае, когда некая философская школа «только одной своей стороной подходит к» некоей философской традиции, «а другими далеко выходит из ее рамок». Здесь же и некие ученые «не менее удачно систематизируют новейшие открытия», чем некие другие ученые, и «существенное различие следует видеть только в гносеологической составляющей», а две философские традиции уже позволяют признание «больше занимавшимися тонкой фальсификацией гносеологии, подделываясь» еще под одну традицию, и «мало обращавшими внимания на философию истории». Наконец, нельзя не отметить, «что поиск способов признания науки бессильной и служит той цели, чтобы уделить больше места другим источникам познания - сердцу, чувству, инстинкту и вере», а некий мыслитель - тот тогда ослабляет ряд качеств некоей традиции, «отсекая самые решительные заявления ее сторонников и толкуя остальные в смысле» некоей другой традиции. Наконец, оценке не дано побрезговать и использованием конструкции «разве только», так, в частности, людей, серьезно воспринимающих некое учение «можно только пожалеть», а некую точку зрения - «достаточно только отметить и пройти мимо». Наконец оценке дано увидеть и некое средство действия «только одним» возможным и подлежащим использованию средством, как некто в своей теории познания тогда уже определенно позволит признание как «отгораживающийся от теологов и спиритов только тезисом о действительности пространства 3-х измерений». Здесь же и некая философская традиция обнаружит свою связь «только с одной школой только в одной отрасли современного естествознания», а защита неким мыслителем той же традиции - «отстаивающей только понятие феноменология, а не существо» взятой под защиту традиции. Равно и условная компания, составленная из неких посылок и сошедшегося с ними признания, и удостоится признания как склонная к «выделению действительности природы как не совпадающей с действительностью мира психического». Далее - вряд ли следует и думать о поиске возможного аналога одному любопытному варианту монизма, что и был представлен как «не материалистический, не спиритуалистический, не агностический, но прямо и не предзаданно последовательный во взятии опыта за основу и употребления в качестве метода систематизированных форм отношений опыта». А вслед за этим, если предметом оценки и возможно избрание некоего коллектива или множества, то уже в собственно данных предметах оценке и дано различать обстоятельство, что некая особенность будет отличать здесь только такие, но отнюдь не какие угодно представленные там элементы. Например, то же «извращение эмпиризма» - это явная особенность «только фидеистов», а среди ученых только «немногие исключения понимают научные категории операторами интерпретации, а не формами бытования», а также только часть ученых, приверженцев одной из философских традиций «сознают все значение» одного принципа в его специфике «отрицающего автономию природы от становления духа». Наконец и неких немецких сторонников одной философской традиции будет отличать и такая особенность, как возможность проявления чувства восторга под воздействием «только самого вывода из относительности пространства и времени их чисто когнитивной природы».

Далее оценку не минует и такая удача, как осознание в качестве содержания некоего вместилища и собственно состояния совершения действия или исполнения некоей функции. А нам тогда и следует начать с той части подобных оценок, что и предполагают отождествление кому-то или чему-либо собственно возможности совершения действий конструктивного характера. Положим, некие мыслители тогда и позволят осознание как «очищающие опыт от всякого признания объективной реальности данной нам в ощущении», когда авторы неких рекомендуемых одним мыслителем изданий - тех ожидает признание как «доказывающих ограниченность» некоего понимания, его «непригодность в качестве окончательной истины и закостенелость понятий у сторонников этой схемы». Далее у некоего следующего мыслителя заявление им некоего принципа уже позволит осмысление как действие «коррекции его же неверного суждения», когда некто носитель одно время относительно известного имени уже будет понят как «бросающий в массу читателей насквозь лживые популярные брошюрки» на тему идей некоей теории. Еще одному мыслителю тогда непременно и доведется «делать злосчастную попытку примирения» идей двух других мыслителей, когда представителям некоей философской традиции - еще и обнаружить усердие в части «заполнения десятков страниц подобным несказанным вздором». Ну а некие гносеологические выводы - те уже не просто приведут к образованию «своей маленькой философской секты», но и «в обстановке реальной борьбы идей объективно расчистят дорогу» неким популярным философским подходам. Но если конструктивные виды действий все же следует признать располагающими и точкой останова, то тогда уже исполнение некоей функции не позволит придания ему и собственно условия дискретности. Здесь нашей исходной выборке и дано представить такие примеры, как признание одного мыслителя «проповедующим физику верующего», последователей некоей философской традиции - как «рабски плетущихся за модой», а некие элементы содержания одной монографии - уже как «указывающих на слежение» ее автора «за новой философией». А далее ей же дано предложить и ряд оценок, тогда уже адресованных такой специфике, как представление некоего источника активности как приверженного использованию неких характерных ему средств. Тогда в данный ряд и возможно включение «сальтовитального метода в философии - прыжка от теории к практике» или «лозунга последовательного проведения» некоей философской традиции, прямо позволяющего расчистку от «словесного засорения сути дела» и блокировку «приемов рассуждения, выражающих собой уступку» некоей философской традиции, и - обращения популярного издания тогда уже «орудием классовой борьбы». Или, положим, «войну» против некоего лица тогда и можно понимать как получившую применение и в роли доказательства справедливости трактовки, «указывающей на классовую природу общества начала XX века и его классовые идейные тенденции», а для некоего мыслителя и собственно роль «орудий защиты» и будет возложена на «методы задания лишь контура представления, мысленного образа или формулировки рабочей гипотезы». Здесь же и некоему мыслителю дано ожидать признания как прибегающему к «понятию метафизический вздор в отношении любых отступлений от» некоей философской традиции в пользу ее альтернатив, обзору идейного течения - понимания как «основания для исключения всякого сомнения в правильности понимания наиболее важным» в обозреваемом течении его принадлежности группе философских традиций. Также от обращения субъектом оценочной квалификации не уйти и той существенной функциональности, чем и возможно признание тогда же способности маскировки. Например, в некоей философии некие чужеродные понятия «лишь прячут прямые положения» некоей философской традиции, а целью одного заявления тогда и следует видеть то же «мошенническое увиливание от ответа по существу на» некое «совершенно ясное» положение. Равно и некий мыслитель позволит признание как «прикрывающий обходные пути» некоей концепции, «набрасывая на них флер» на всем протяжении некоего его текста. А то, что не желают прятать, то, напротив, уже предпочитают выставлять напоказ или же характерно выявлять. Например, одному известному мыслителю прямо таки удается «с образцовой ясностью показать пустоту и неуместность претензий в части превращения конъюнктурно достаточных представлений науки в общеобязательную догматическую систему», а еще одному мыслителю тогда не избежать признания как объявившего других мыслителей, выдвигавших определенный тезис, «в этом пункте духовидцами». Особенно в этом счастлива и нечто «отсылка к приблизительности», собственно и обнаружившая «начало фальши в виде стирания грани между приблизительным отражением объекта в науке и чисто произвольной условной и фантастической теорией», когда признакам молниеносности распространения одного издания - тем лишь дано подтвердить способность популярной работы «привлечь на свою сторону массы читателей». И, наконец, выделенное у некоего философского подхода «сравнительное значение идейной тенденции» тогда и откроет «то отношение к религии и естествознанию, что превосходно иллюстрирует действительное классовое использование» данного подхода со стороны нечто «буржуазной реакции». Еще и некий известный мыслитель, дабы просто «не считаться с ублюдочными прожектами примирения» противоположных философских традиций, и прибегнет к использованию в подобных целях собственно его же состояния «вращения» в как таковых данных формах традиции. Но здесь же и пример тогда уже оберегательного отношения и дано обнаружить лишь единственной замеченной нам оценке - случаю как бы «стараний» некоего автора «сохранить как можно более конкретное наглядное представление о природе атомов и молекул и действующих между ними силах». И если данный автор привержен конкретности, то двум другим уже дано заявить склонность к противоположному образу действий - одному к «выражению своих мыслей расплывчато, неясно, кашеобразно» притом, что и другому - теперь уже как характерно «запутывающему» чей-то взгляд на существо некоей проблемы. Однако и действиям дано располагать не исключительно конструктивным, но и вполне вероятным деструктивным характером, что уже составляет предмет ряда оценок, наделяющих некое действие характером разрушительного, запретительного или даже сдерживающего. Например, некая монография таки «бьет в лицо» нечто «заветному учению», в свою очередь определяющему некое понимание «как метафизику», притом, что некоему мыслителю в одном случае доводится «разносить» одного ученого за приверженность некоей философской традиции, а в другом - «с бешенством нападать» на приверженность этой же традиции, видную в работе другого автора. Или - кому-то дано высмеивать некий принцип одним лишь ироническим определением этого принципа как «сакраментальной формулы», а кому-то - тогда уже «пытаться ослабить материализм» некоей школы одной лишь трактовкой подобного понимания «как феноменологического». Или же изобретение некими авторами маргинальных философских концепций допускает признание и как «оказание медвежьей услуги» еще одному мыслителю, а здесь же идея идеальности пространства и времени - та позволит признание лишь мешающей что-либо знать «о мире включая и сам факт его существования». И если формула «дипломированные лакеи фидеизма не в бровь, а в глаз бьет» неких двух мыслителей, то еще один мыслитель посредством некоего концепта и всего лишь «направляет свою философию против немецкого рационализма». Наконец, и для низвержения «философской концепции вычислительного редукционизма физической теории» некий ее оппонент и будет увиден как применяющий нечто «представление о невозможности запрещения математической теорией развития механических представлений». Точно также оценке дано констатировать и ситуацию способности некто или нечто кого-либо или что-либо ограждать. Тогда согласно одной оценке действия некоего мыслителя и следует признать «избавлением социал-демократов от приятного знакомства с выродившимися болтунами, именующими себя философами», а согласно другой - сама «отсталость русской жизни» не позволяет некоему мыслителю подняться до высот некоей философской традиции. Точно так же в других случаях оценке дано предполагать и констатацию исполнения кем-либо или чем-либо роли совершающего действия отделения или разделения. Именно здесь и дано прийти осознанию, что концепции «подстановки» уже непременно дано предполагать признание как «отрывающей психическое от человека и подставляющей» нечто «якобы ‘психическое вообще’ под всю физическую природу». И если не она, то уже некое понимание, характерное некоторому мыслителю и помогает ему «отгородиться» от неких тенденций, или тогда и некоему принципу, вместо идеи построения связи тогда уже дано отделять один вариант некоей философской традиции от другого варианта, тем самым и образуя «мост» от первой традиции к другой традиции. Наконец, и для нечто, как равно и некто невозможно исключение и той же возможности несения службы, и на подобное обстоятельство также дано указать и целому ряду оценок. Так не секрет, что некие предложенные кем-то теории «служат реакции», а некая концепция и здесь же дополняющая ее «пошлость» - те уже «служат верную службу кому следует», когда некая философская традиция - та непременно «играет объективную классовую роль, ограниченную прислужничеством» некоему философскому подходу «в его борьбе» против неких конкурирующих подходов.

Другую возможную «тему» характерных оценок дано составить и признанию способности некоего содержания или допускать осознание или - самому инициировать некое осознание. Так за неким мыслителем и дано заметить манеру «называть физическое или материю абсолютом и метафизикой», за другим мыслителем - характеризовать третьего мыслителя «не пытающимся мыслить движение без материи», а тогда уже в понимании широкого круга лиц четвертый мыслитель - это непременно «прародитель» одной философской традиции. Далее некоей философской традиции и дано ожидать признания не иначе как «извращением путем незаметных нюансов реального смысла» некоего слова, когда некое признание - скорее уже «неточностью выражения», и здесь же и использование некоего понятия - прямо-таки действием «заметания следов». Или, положим, авторов неких сочинений на взгляд постороннего и следует признать проявляющими склонность «придавать наибольшее значение доказательству относительности наших знаний», а уже защиту некоего мыслителя от «нападений доцентов» - собственно лишь «кажущейся необходимой» и собственно взявшемуся за такую защиту. Или же некий ряд тенденциозных концептов и удостоится истолкования как признаваемый неким мыслителем в значении посягающих на «отрыв движения от материи, силы от вещества, мысли от мозга», а физический мир - тогда уже как видимый еще одним мыслителем лишь «группой чувственных восприятий».

Оценке также дано признавать нечто действительное объемлющим и такое наличие, как составляющая или специфика условий турбулентности или же парадокса. Положим, подобной оценке и дано определять в отношении подлежащего ей предмета то же наличие положения, характерно повторяющего частую ситуацию «шаг вперед и два назад», известную чуть ли не каждому по песне о школе танцев. Более того, если доверять некоей оценке, то одному мыслителю и довелось «воображать своей программой критики» идей другого мыслителя, что он «шел вперед, а на самом деле он шел назад к той программе критики» того же мыслителя, что ранее исходила и еще от какого-то автора. Так и рассуждение о конъюнктуре, идущее от «благонамеренной посылки в виде стремления к углублению» некоей философской традиции и удостоилось признания как «разжижение» такой традиции «невыносимо-скучной мертвой схоластикой», а некое рассуждение - то не ушло от признания не «исследованием, а переодеванием ранее добытых этим исследованием результатов в наряд биологической и энергетической терминологии». Так и некая философская работа была понята взявшей за «основание признание действительности источников стимуляции, а потом его опровергающей», некий автор - «защищая концептуализм, уничтожающим концептуализм», одна статья, «допускающая критическую, но снисходительную оценку как попытка популяризации» некоей философской традиции тогда «в претензии изложить основания социальной философии» - как «пример реакционных потуг». Так и неким творцам научного направления в их борьбе с некоей формой примитивизма было дано «выплеснуть с водой и ребенка», и им же, «настаивавшим на приблизительном и относительном характере наших знаний» - тогда уже «скатываться к отрицанию независимого от познания объекта лишь в той или иной степени верно отражаемого познанием». Вслед за тем и те же создатели научного направления «отрицая абсолютный характер важнейших и основных законов, скатывались к отрицанию всякой объективной закономерности в природе», как они же «отрицая неизменность свойств материи, скатывались к отрицанию материи». Вслед за учеными, теперь, как оказалось, и некая наука «лишь прикрывалась алгебраической формой, но в реальности не отторгала атомарной структуры мира», а вслед за ней и философии некоего мыслителя тогда было дано «относиться к естествознанию как поцелуй христианина Иуды к Христу, точно также предавая естествознание фидеизму». Ну и еще через «все писания всех сторонников» некоей философской традиции тогда и довелось «красной нитью пройти тупоумной претензии подняться выше» демаркации философии на различные направления, когда очевидно, что «на деле вся эта братия ежеминутно оступается» только в одно из данных направлений. В конце концов, не только некоему автору, но и «ему подобным» и было дано прибегать к объявлению некоей философской традиции «разрушенной теорией, которая при первом же натиске фидеизма спасается под крылышко» все того же признанного разрушенным философского подхода. Или, положим, нечто также позволяло и сокрытие такой фигуры парадокса, как признаваемый странным уклон в некую сторону. Так некий автор был «скорее занят огульной критикой некоего мыслителя», чем прояснением одного из вариантов теории познания, а сам критикуемый в его замечаниях против некоей концепции «не столько заботился» о ее опровержении, сколько о нанесении ущерба некоей политической структуре. Так и некий оратор при произнесении речи склонен «игнорировать гносеологическую проблематику при одновременном отстаивании от лица» некоторого круга лиц некоей слабо оформленной точки зрения. Ну и понятно, что не только некоему лицу, но, не постесняться сказать, и чуть ли каждому доступна «полная свобода проклинать» приверженцев некоей философской традиции «за искажение его мыслей, но реально он противопоставляет себя» как раз именно этой традиции. И здесь же оценке равно дано указать и на наличие такой фигуры парадокса как сочетание одновременно и полной определенности и здесь же - явной неопределенности. К примеру, некоего ученого и ждало признание как неспособного «строго выдерживать» некие взгляды, «иногда употребляя обороты несколько напоминающие чисто логическое понимание» неким мыслителем ряда философских категорий, также и другой ученый оказался понят как «рассуждающий об изменении понятия времени, уходя от ответа на вопрос реальны или идеальны пространство и время». Равно и некие ученые были поняты «одновременно и как осторожные в части признания онтологического первенства физической действительности и равно понимающие подрывом [ее] значения попытки вскрытия тайной метафизики и разоблачения физического реализма». Но тогда и что там «логически непреодолимая пропасть, отделяющая» некую концепцию «от объективистской модели», что уже ни в чем не препятствует этой модели в ее «добротном согласовании со всем развитием классической физики, явно питаемым идеологией объективизма». А дальше и по мелочи некоему принципу, провозглашаемому одним мыслителем, и дано «включать и обычные для него путаные попытки примирения» противоположных философских традиций, а «на явления вроде кризисов, революций, борьбы классов» нет ничего проще, чем «наклеить ярлык энергетический или биолого-социологический», но и - «нет ничего бесплоднее, схоластичнее, мертвее, чем это занятие». Тем более что и «обращение понятия энергии чистым символом не существенно с точки зрения оттенков символизма», когда уже столь значимо присущее некоему мыслителю «идеалистическое толкование опыта», а вслед за этим и «примыкание» приверженцев некоей политической линии к некоей философской традиции уже явно «более или менее правомерно, но обыкновенно менее правомерно». А далее практике вынесения оценки уже дано обратиться к попытке выделения и такой формы турбулентности, что позволяет признание своего рода «диссонансом». Например, «схема признания всего существующего субъектом цепи развития» странным образом содержит «не всем знакомые человеческие ощущения, а своего рода выдуманные ничьи ощущения, ощущения вообще или же божеские ощущения», когда и сторонники некоей концепции уже отмечены печатью «якобы недоразумения в толковании взглядов» неких двух мыслителей. А где мы можем видеть странного свойства диссонансы, то там же нам легко увидеть и всяческую нелепость и бессмыслицу. К примеру, та же «идея замещения проблемы соединения материи и духа на принцип энергии» - это ничто иное, как «нелепое словесное уничтожение различия в гносеологических установках», когда уже некое рассуждение, не избегающее использования «элемента» некоторой концепции, не позволит иного понимания, помимо признания «простым набором слов и издевкой над» этой концепцией. А выводы некоего научного направления - те тогда уже «не позволят обнаружения ничего определенного кроме движения, объединяющего собой поле, теплоту и упругость, и предположительно массу, и где носитель движения - и не феномен и не ноумен». Далее наша коллекция оценок преподносит нам и случаи указания таких парадоксов, что и представляют собой парадоксы «всё, кроме». Так одно время «не все естествознание стояло на точке зрения наивного реализма», не всех адептов некоей школы «отличало одно общее в виде» некоторой платформы, и в числе «тьмы охотников» смешивать некую философскую традицию с еще одной концепцией не состояли ни автор, ни еще одно лицо. Естественным продолжением подобной «последовательности парадоксов» и следует видеть те же парадоксы неустойчивости, смешения и всякого рода колебаний. Положим, некие три лица и еще одна наивная философская установка так и видятся «зачастую хаотически» соединяемыми у некоего мыслителя, когда и физике характерно не везет в отношении, что она позволяет уподобление и включающей в себя «многочисленные школы, выводы которых зачастую расходятся, а иногда и прямо враждебны друг другу». Равно и сторонников некоей философской школы можно признавать склонными «брать кусочек» неких представлений у одного мыслителя, «соединять с кусочком» чего-то у другого мыслителя, и «лепетать, что эта окрошка есть развитие» некоей философской традиции. Вслед за этим и некую философскую концепцию можно увидеть «с одной стороны отделенной непроходимой пропастью» от одного мыслителя, притом, что другого от подобной концепции «будто бы вовсе не отделяет никакой пропасти», а первого - его уже видеть и «стоящим посередине между» концептуализмом второго и этой концепцией. Так и некие авторы, предложившие некое доказательство удостоятся признания как «в сущности колеблющиеся между» некими различными философскими традициями, один их коллега - определенно не следующим некоей традиции или - «просто шатающимся, не зная на что опереть свой релятивизм и в ряде мест вплотную подходящим» к еще одной философской традиции. В конце концов, и «якобы характерный» одному мыслителю «волюнтаристический идеализм будет определен как примешанный у него к» одной из философских традиций. Точно так же и детерминизм будет видеться не иначе, как сугубым паллиативом, поскольку «ограничивается областью исследования, а в других областях кроме исследования, например, морали и общественной деятельности вопрос предоставляется субъективной оценке». Или некоей оценке некие решения также дано видеть и носящими половинчатый характер. И точно так же некий мыслитель и позволит упрек, что он «устраняет реальности скрытые за явлениями только как объекты теории, но не как объекты действительности», а уже признание некоего принципа другим мыслителем равно будет понять как не приносящее ничего, кроме «неясного различения» неких двух философских традиций. И тогда одним очевидным объектом оценки и послужит мысль о нечто пренебрежении неким фактором или оторванности от определенной реальности. Именно в этом смысле некие приверженцы одной традиции «несмотря на бьющие» им в лицо некие рассуждения и будут определены как пренебрегающие некоей философской традицией и «повторяющие истасканные пошлости» на некую тему, «и тут же принимающими с объятиями одно из применений» все той же концепции. Ну и конечно, невзирая на свойственные определенной философской традиции «ментально комфортные мечты на тему что все есть мечта» из этих мечтаний уже никак не происходит «порождение в операторе познания сомнений в действительности самого его существования» даже «несмотря на их приятность».

А далее оценка склонна понимать существенным и то же отождествление некоторой реальности тогда уже и нечто условности эмоционального начала или фактора. Положим, некие авторы и позволят признание как обнаружившие «больше стыдливости» чем еще одно лицо, когда и некий другой автор будет удостоен оценки как показывающий «бесконечное презрение» к последователям некоей философской традиции, а реакция многочисленных читателей некоего труда и заслужит признание как «сто тысяч плевков» в адрес неких форм философской традиции. И если деятельность некоего мыслителя и позволит признание перфомансом «в костюме арлекина из кусочков пестрой крикливой новейшей терминологии», то и некое сравнение неких предметов уже будет опознано как «содержащее издевательство над всеми на взгляд естествознания специально философскими ухищрениями, идущее от подсознания что невозможна иная теория познания кроме» некоей единственной теории. Также и некто выносящий оценку будет увиден как признающий его собственное же осознание «печальным фактом», некое признание - радующим неких лиц, негативно воспринимаемых этим оценивающим, некий ряд свидетельств - «нравящимся» сторонником неких подходов, а «заигрывания» некоего лица - как «вызывающие не улыбку, а отвращение». Наконец на взгляд выносящего оценку и некий отзыв заслужит понимание «как не позволяющий представить чего-либо более презрительного», а уже «линия середины» между двумя противоположными подходами - та будет оценена как «наиболее гнусная». Более того, и идею некоего совмещения прямо следует отождествить собственно «издевательству над историей философии», а деятельность некоего мыслителя и следует определить как деятельность «очищения» или, точнее, «борьбы за более чистый агностицизм».

Наконец некое существующее способно скрывать собой и такое наличие, как нечто состояние конфликта. Так, в понимании некоей оценки некий мыслитель и позволит признание как «ведущий решительную борьбу» с некоей идеей, когда, увы, его коллега лишь позволит признание как «становящийся в решительно враждебное отношение» к чему-то, а еще один ученый - уже как «представляющий собой антипода многих своих современников». Далее некий ученый в противоположность другим будет признан и «все еще держащимся предрассудка», а некий мыслитель - занимающим «не ту» позицию, что и естествознание, а «две физики» - уже никак не согласующими их позиций. То есть эти физики и будет ожидать то осознание, что и представит «старую физику видевшей в своих теориях реальное познание материального мира, а новую видящей лишь элементы разметки, то есть - отрицающей саму действительность».

В конце концов, можно лишь благодарить саму возможность оценки, что она позволяет увидеть мир в такой мере «богатым», но позволяет ли подобное осознание факта многообразия мира собственно признание его «познанием» - вопрос крайне любопытный, и мы все же затронем его несколько позже.

Огл.  Оценка, признающая, что действие было или … еще будет

Предметом оценочного высказывания равно возможно обращение и нечто реальности действия - здесь не существенно, обратилось ли нечто совершением действия, сколько существенно, что в понимании выносящего оценку это действие все же некоторым образом «совершилось». Но одновременно и само собой прошедшее время или состояние совершения также позволят отстранение на второй план, или - могут обнаружить себя лишь в некоей отдельной группе оценок, когда на деле «событие совершения действия» - это лишь повод для выражения некоей нагруженности. Тем не менее, наш обзор обращенных на действие оценок все же следует начать с проблематики как бы «просто» констатации факта совершения действия. Например, если признавать правомерность некоей оценки, то еще «во второй половине XIX века онтологические претензии физики были сняты посредством критической точки зрения, определявшей физику только практикой разметки действительности», а если следовать другой оценке - то «за три десятилетия прошедшие с 1872 года наука достигла гигантских головокружительных успехов». Или, положим, если доверять некоторой другой оценке, то тогда и следует говорить о событии, когда «математик в формальной физике обратил его привычку оперировать формальными зависимостями в идею избавления от грубых материальных элементов». Также, если доверять следующей оценке, то и «для широких кругов читательской публики склонных к превращению научных решений в догматическую форму [был] написан целый ряд популярных книг оправдывающих правомерность подобного катехизиса». Или, положим, можно поверить и тому, что оказалось достаточно представления чьей-то непоследовательности «как ведущей к необходимости иначе - объективности природы» как и исчезло различие между двумя формами философской традиции, а тогда и некий мыслитель не иначе как «совсем запутал дело, свалив в кучу» две характерно несовместимые формы философской традиции. Но здесь наше рассмотрение пока что затрагивало оценки, просто утверждавшие факт совершения некоего действия, однако и само собой совершению действия дано допускать и наделение характерным смыслом, например, смыслом изменения направления хода некоей последовательности или протекания событий. В частности, для некоего мыслителя сама присущая ему неспособность выделения определенной «грани» тогда и предполагает обращение «скатыванием в болото реакционной философии», или же в другом случае все тому же мыслителю и дано заслужить оценку как перешедшему от устаревших идей одной из философских традиций теперь уже к неким прямо противоположным формам. Или - здесь, по мысли одной оценки, и последователи одной из форм философской традиции от некоей теории уже будут признаны «пошедшими влево», а последователи альтернативной формы - «пошедшими вправо», тем более, что и «прогресс физики и математики сблизил эти науки настолько, что физика обратилась формальной или математической физикой фактически отраслью математики». Точно так же, как и склонна судить следующая оценка, в один прекрасный момент некий мыслитель «не только набросил флёр на» идеи некоей формы философской традиции, «но и обошел наиболее ярко выраженные» заявления неких физиков, отдающие дань альтернативной концепции. Равно и некоей философской школе уже повезло облечь определенные идеи «в непригодную форму и упереться в тупик солипсизма», а на почве неких выводов тогда уже среди физиков и происходит выделение «различных направлений», вслед за чем - и формирование «определенных школ на этой почве». Более того, и за те 20 лет, «что прошли с момента формулировки основных положений» некоей философской концепции, тогда и «не могло не обнаружиться, как закрепились и развились подобные положения во взглядах продолжателей» подобной точки зрения. И здесь же некий ученый в неких присущих ему воззрениях удостоился признания как «перешедший к» идеям, присущим некоей форме философской традиции, а «вся школа», приверженная взглядам трех других лиц в ее критике некоего мыслителя уже не избежала и признания пошедшей «влево к полному отрицанию» двух известных концептуальных подходов. Далее действию или событию также доступно и обращение собственно действиями востребования или заимствования, на что и указывают примеры некоторых оценок. К примеру, если признать правомерность некоей оценки, то и некоему автору в его монографии тогда и довелось повторить «старый-престарый вздор о» некоем методе, который «он совершенно не понял», а уже связь некоей науки с некоторой философской концепцией и продолжило то, что она «долгое время потом эксплуатировалась реакционной философией». А тогда уже и на то, за какие же теории, «шатания» или концепции и было дано «ухватиться» различным формам философской традиции или их последователям здесь просто уже не следует тратить времени. Далее нам следует уделить внимание оценкам, фиксирующим совершение такого действия, как понимание, вернее, по большей части - непонимание, но и как непонимание - здесь же и понимание. Так одному лицу, увы, и не уйти от признания уже характерно несчастным в его «совершенном непонимании» специфики некоей связи, когда другому лицу - уже в «явном непонимании» некоего метода, и, тогда другому мыслящему «не удалось» понять, что некто четвертое лицо посредством некоего рассуждения непременно опровергает авторитетных для некоей философской концепции «путаников-профессоров». Далее, «естественным продолжением» непонимания тогда и возможно признание невнимания, когда некто в некоей проблеме уже дано «не замечать» условия некоей грани, а лицам, обозначенным как «реалисты и прочие путаники» - уже дано «не замечать разницы между» некими двумя концепциями. Здесь же и непременным членом данного ряда следует признать и состояние неосознанности, когда, увы, некто не минует и оценки уже в качестве «имевшего наивность» изложить некую жалобу определенной публике. Но непонимание так же ожидает и возможность сопоставления с ним и собственно понимания, когда уже некоему мудрецу удается видеть некие лица «кричащими», чем он и «не дает себя отвлечь одной из тысячи мизерных философских системок», когда другому мудрецу уже явно удается обогащение своего философского капитала и посредством усвоения нового понятия. Ну а если мы не только не понимаем, но и не лишены некоей способности понимания, то это и помогает нам каким-то образом «рисоваться». Например, одному мыслителю так и удалось «обрисоваться весь как идеолог реакционного мещанства идущий за черносотенным» неким следующим мыслителем, а другому - суметь показать, что некое отрицание и равнозначно той «философской путанице, [что] практически есть капитуляция или беспомощность перед» некоей точкой зрения. Точно так же и для некоего мыслителя его «мелкое и мизерное использование» некоей критики как средства борьбы и вылилось в ситуацию «наказания» в виде «публикации двух книжек» тогда уже другими авторами, а тогда и некая монография ее непониманием монополии некоего метода и обратила самоё себя «лишенной всякого значения». Равно и некие последователи некоей концепции предпочли умолчать о некоей идее, а российские авторы, сходные с неким известным персонажем также обнаружили и их нежелание думать к кому именно и следует относить характеристики последователей других концепций «как эклектиков и крохоборов». Ну и, наконец, некие лица отчего-то и рекомендовали себя как «не сумевшие подумать, откуда взялся идеализм» еще одного деятеля. А далее в неких оценках действию и дано выступить уже и не в собственном роде, но «в образе» некоего отношения, лишь реализуемого «в формате» действия. Так, на протяжении определенного периода времени физики «были согласны друг с другом во всем существенном», а 4-е измерение столь бесполезно, что «не было такого акушера, который бы помог родам при помощи 4-го измерения». Точно так же ни один из приверженцев некой формы философской традиции «не предложил систематического обзора действительных тенденций основоположников» этой традиции, а никому из знакомых с данной традицией почему-то не удалось «употребить выражения объект познания независимый от познания». Но и собственно действию, так же, как представлять собой псевдодействие, равно дано составить и нечто «обращенное» действие, на что, собственно, и указывает оценка, понимающая взгляды некоего мыслителя на некий предмет «уже устаревшими, наряду с рядом других принадлежащих ему отдельных взглядов».

Наконец, оценке не возбраняется и определение некоего действия уже как совершаемого в настоящем времени, хотя нередко такое настоящее время не более чем лишь условно «настоящее». Например, некие три группы лиц тогда определенно ожидает опознание как «не признающих» специфический характер некоего учения, а другую группу тогда и ожидает признание как «облыжно замалчивающей» некий факт противодействия, и ее же - как «обходящую разбор каждого отдельного положения» некоей теории, «хватаясь за отступления от нее, за неясности и путаницу». Тогда и некоему мыслителю было дано заслужить оценку как «принимающему заключения» неких философских концепций, когда некоему другому автору - быть увиденным лишь «беспомощно барахтающимся» в его попытках различения умеренной и неумеренной форм некоей концепции. Далее ту же составляющую настоящего времени можно обнаружить и в значении сцены совершения некоего поворота. Именно подобным образом некоему учению тогда и дано развиваться в новую теорию, а в некоем авторе «давно зреть новой религии». Так и некоему моменту дано обнаружить «появление свежих сил стремящихся к разрушению непогрешимости» некоего направления познания, откуда и следует «поиск других путей в глубины таинственного». Напротив, некий следующий момент тогда и примечателен ситуацией «пробивания новых путей, при всех особенностях сходящихся почти в одном пункте», начатого неким «кругом мыслителей ничего не знающих друг о друге». Или же, положим, теперь уже последователям некоей концепции и не избежать понимания, что они «слепо веруя якобы новейшим реакционным профессорам, повторяют ошибки» двух других философских концепций, и они же, «порвав с самыми основами» некоей концепции тогда и «начинают вертеться, путаться, вилять, уверять, что они якобы тоже» приверженцы той же концепции. Здесь и неким «великим открытиям» непременно дано «снова выдвигать на первый план проблему единства физических сил», а некоему ученому, «не выдерживая своей же установки на чисто-методологическое значение» одного понятия, «многократно допускать его превращение в» некие категории. Кроме того, все то же настоящее время - равно и как бы «арена борьбы». Так и некие интеллигенты «пытаются раздавить» при помощи одной философской концепции некую другую концепцию, а некий период истории тогда и позволяет признание как период «вошедшей в традицию вражды к» некоей форме философской традиции «и возводимой на нее клеветы». Настоящее время - конечно, это время и для употребления чего-либо кем-либо, или, положим, лишь повторения чего-либо. Так одному лицу тогда и дано обнаружить манеру «употребления фокуснического приема провоза контрабандой его отречения от» некоей формы философской традиции, а уже другому лицу в повторении им рассуждения на некую тему - «целиком повторять» некую ошибку. Ну и настоящее время также обнаруживает участие в нем и тех же инерции или практики; так некие условия и обеспечивают некоему взгляду важную возможность «продолжать оставаться безвредным», и здесь же неким лицам равно удается «подойти к» некоей форме философской традиции именно в момент, когда некое философствование «особо специализировалось на гносеологии».

Оценка, в конце концов, не лишена и возможности предложения прогноза, чему именно, как следует думать, и дано удивить нас в будущем. Положим, именно так некоей оценке и дано поспешить с прогнозом в части присвоения одному из веков человеческой истории некоего имени, другой - пророчить некоей теории грядущее уменьшение ее неопределенности, а еще одной оценке - обещать некоей форме философской традиции и собственно изменение ее формы. Далее еще одна оценка поспешает обещать некоему мыслителю и рядом одной социальной группе тогда уже наступление момента, когда они преподнесут и их знание некоей концепции, а уже двум формам философской традиции - «отправление в музей реакционных фабрикатов немецкой профессуры». А еще естественно думать, что будущему равно дано показать, «долго ли еще будет расти китайская коса» некоей концепции, а также что одного мыслителя после освоения им неких философских представлений и ожидает обращение в веру некоей формы философской традиции. И равно же будущее следует понимать и будущим воплощения планов, в том числе и столь любопытных, что и намечают «пощадить читателя от конкретики нападок доцентов на» некоего мыслителя.

Помимо всего прочего, существенную сторону событийности дано составить и характерной для нее возможности обращения и нечто «поворотным пунктом», и в подобном отношении оценке равно дано высказать и свое веское слово. Так, некоему мыслителю, ранее просто заявлявшему себя приверженцем некоей формы философской традиции, впоследствии и дано обратиться к попытке «примирения с ней» и некоей другой концепции, а некоему его коллеге собственно «подойдя вплотную» к некоему вопросу - «бросать его на полпути и переходить к» следующему предмету. Или, согласно некоей оценке, если прежде «слишком доверяли способностям человеческого духа и слишком мнили руками взять последние причины всех вещей, то в начале XX века проявилась склонность к противоположной ошибке», а уже некое научное направление, выросшее на одной почве, далее и «обратилось к истолкованию своих результатов» уже в ином освещении. Точно так же все то же направление, но уже обнаружившее и некие новые явления, и обращается к «постановке по случаю» такой находки и неких «старых философских вопросов», а уже некоей форме философской традиции тогда и выпадает удача в части «неожиданного возобновления» некоей «основной мысли» некоей другой концепции.

Наконец, оценке дано обнаружить в действии и нечто «характерную специфику», положим, ту же специфику «неясности представлений». Так неких мыслителей тогда и ожидает оценка как «безбожно путающих» притом, что и одного из них - как «заслоняющего от читателей ошибкой» одного мыслителя истинное прозрение другого мудреца, и, наконец, приверженцев одной философской школы - как «теряющихся в мелочных различиях многообразных философских направлений» некоторой формы философской традиции.

И тогда если некоему мыслителю и дано «долго шататься и путаться по» некоему вопросу, то тогда и «двум разным случаям уклона в» некую сторону и не уйти от осмысления как «лишь временный зигзаг, проходящий болезненный период или болезнь роста, вызванная крупной ломкой прежних понятий».

В конце концов, действию равно открыта и свобода обретения себя не собственно действием, но как действие представляющим собой не более чем метафору отношения, и это равно не ускользает и от внимания выносящих оценку. Тогда или «признанию дано обращаться усилиями», или - «характеру изложения следовать из полемики», или - «распространению на» что-то неких принципов дано «представлять собой догму», или же некоему рассуждению уже и так «быть вызванным пониманием», что здесь «невозможно ограничиться просто ссылкой на практику». Равно и реальности некоей критики дано ожидать осознания как нечто «придание актуальности», когда и некоей ревизии - уже непременно осознание как «необходимо требуемой», адептам некоей концепции - тем не избежать понимания как «встречавшимся и сорок лет назад», а некоему сочинению - как «нуждающемуся в подробном рассмотрении». Ну а некие представления - тем не иначе, как и дано «обнаружить недостаточность».

Огл.  Сквозь призму оценки: истоки и причины

Любая отличающая любую форму реальности способность реакции - это непременно следствие некоей причины, чему, в свою очередь, либо собственно дано быть особенностью данной реальности, либо, в ином случае, развиваться и как нечто следствие стороннего воздействия. И подобной составляющей равно дано оказаться и в поле зрения выносящих оценку, собственно и полагающих, что совершение действий, протекание событий или возникновение побуждений уже знает за собой те причины, что или вытекают из конституции «действующего лица» или - приходят как внешняя установка, некоторым образом и определяющая форму и порядок совершаемого действия.

Тогда нам и следует начать рассмотрением той большой группы оценок, что и определяют некие поступки как порождаемые причинами, собственно и следующими из принятия некоей внешней установки или нормы, в свою очередь и определяющих для некоего оператора порядок совершения поступка. То есть сейчас предмет нашего анализа и составит то характерное множество актов вынесения оценки, когда существом такой оценки и обращается отождествление нечто совершающего действие агента как предпринимающего поступок вследствие принуждения или подчинения, или - принятия установок или - ограничения некими пределами.

В таком случае и следует начать тем, что в видении некоей оценки некие совершаемые действия и ожидает истолкование как исполняемые в порядке следования некоей тенденции или, быть может, следования и нечто «установке тенденциозности». Тогда и возможно то допущение, что подобным началом и возможно признание некоей формы философской традиции, собственно и составляющей собой «прямую причину» того или иного понимания, истолкования или осознания действительности. И здесь, если и доверять некоей оценке, то и само собой приверженности некоей философской традиции и дано вынуждать мыслителя на конфликт с иными мыслителями в любом случае из положения справа, и ей же дано предполагать и осознание как источник выбора у некоей концепции еще и «предметом естествознания только ощущений». Далее, той же приверженности той же традиции и дано вынуждать некоего мыслителя в его «оценке новой физики» находить «те же явления», что дано обнаружить и трем другим лицам, когда он равно же будет предполагать признание и оппонентом еще одной формы традиции, защищающим здесь те же указанные выше позиции. И, опять же, «целиком» та же основа равно будет предполагать отождествление и «доводу о забвении аспекта поведения», и в ее направлении равно дано «катиться» и тем лицам, что тогда «не умеют дать оценку релятивизму». И та же традиция, но тогда уже заявленная как альтернатива ее очевидного конкурента, и образует «причину объявления пространства и времени сугубо когнитивными формами», и она же позволит признание объектом предпочтения и в нечто собственно «пренебрежении» традицией-альтернативой и «признании всеядности путаной энергетики». Точно так же и еще одна концепция, «признавая априорность пространства, времени и причинности» тогда и предпочтет «направиться в сторону» данной рассматриваемой нами традиции, а относительно ее присутствия в некоей концепции и следует судить «по характеру встречи» некоей монографии приверженцами некоторой точки зрения. Наконец, эту же форму традиции навязывает сторонникам некоей концепции и тогда уже нечто «буржуазно-философская мода», когда и «якобы новая» и заявляемая как особенная точка зрения одного ученого и будет подлежать «заслуженному третированию как старая нелепость» все той же знакомой нам формы традиции. И равно того же ученого, но уже в некоем «очищении опыта» в некоей концепции тогда и ожидает оценка как продолжателя, но не собственно данной традиции, но четырех связанных с ней фигур, причем на фоне, что очевидному апологету кого-то из них дано отвергать и некое учение «как непоследовательную уступку» традиции-альтернативе. Тогда и традиции-альтернативе дано обратиться источником ряда оценок, взять хотя бы момент, что некое лицо «с компанией» в следовании этой традиции привержен положениям столетней давности, а некто знаковая фигура в его «понимании природы ощущения» уже сходится с кем-то, «как и с любым иным» приверженцем той же традиции. Но эта форма традиции еще и столь эффективна, что и «издевательство над философскими ухищрениями» - это в любом случае следование ее принципам, даже и не осознаваемое лицом, собственно и практикующим издевательства, и равно она соответствует и признанию одним мыслителем «безвредности представлений классической механики о времени и пространстве». Наконец и две знаковые фигуры будет ожидать признание как оценивших еще одно лицо с позиций «выдержанности» данной традиции, чем им и дано заявить их «партийную позицию и проницательность», а еще некто будет «стоять на уровне» одного из них прямо по причине упреков кому-то «за неумение вывода нашего знания из вещи-как-самой-по-себе». Но что такое выбор единственной формы философской традиции, когда не исключен и выбор нескольких форм, что и обнаруживает «связь» одной философии тогда уже с двумя другими концепциями, когда «против истолкования энергии как чистого символа соотношения между фактами опыта не будет возражать ни один образованный представитель» аж целых трех философских концепций. И рядом нам также дано встретить и то же любимое незабвенным председателем «слияние двух в одно», когда удовлетворяющие определенной характеристике единомышленники некоей концепции уже «готовы горячо приветствовать» и некую другую концепцию. Ну а вслед за традициями поодиночке или даже в сумме также дано забрать свое и известному условию «билинейности» двух таких философских традиций-альтернатив. Так, в частности, этим линиям просто невозможно не «обнаружиться за новыми терминологическими ухищрениями, за сором гелертерской схоластики», и они же находят себе место и там, где некоей знаковой фигуре и посчастливилось «коротко и ясно» выстроить такую комбинацию, что «не берет всерьез потуг якобы такой превзойденной односторонности и провозглашения профессорского шарлатанизма». Точно так же и признание в некоей концепции «априорности пространства, времени и причинности» и обращает ее «половинчатостью» между сторонами этой схемы, а некоему мыслителю тогда и доводится «стоять позади» той же знаковой фигуры, «поскольку он в своей терминологии смешивает» данное разделение «с противоположением метафизического мышления диалектическому». Ну а далее некие знаковые фигуры уже не исключат отождествление и как наполненные духом некоего правильного учения, «а не перелетами» от данного учения к альтернативным воззрениям. Но, напротив, сторонников некоей философской концепции определенно и ожидает признание «повторяющими идеи древнейших мыслителей создавших метафизические системы, причем» уже разрушенные двумя носителями громких имен, если и доверять трактовке круга их адептов. Ну и, наконец, одному лишь заявлению такого исходного пункта, как «реальные движения» собственно и дано указать на факт следования самого заявляющего той же тенденции механицизма.

В таком случае и следует перейти к описанию ситуаций, что, если исходить из неких оценок, и обнаруживают факты следования не нечто единичной тенденции, но здесь уже характерному букету или комбинации тенденций. К примеру, некий мыслитель, даже если он «с самыми лучшими намерениями и принимает все выводы» некоей концепции, то все равно допускает подведение под формулу «он минус некая [другая] концепция» и есть сторонник первой концепции. Равно и некий сторонник некоей философской традиции позволит признание склонным «смешивать разные виды постановки мира в зависимость от мышления» что и дает некую «полуконцепцию», а, равно, и еще некто, «то - признающий некую концепцию, то - отрекающийся от нее» и предстанет здесь равно же близким подобной традиции и - использующим произвольную терминологию. И равно сближение с некими фигурами тогда и будет ожидать обращение «выдвижением» некоего мыслителя как «путаника» в отличие от него же - приверженца некоей философской традиции, а осознание неким лицом «перспективы обращения в подобной схеме разума в виновника или родоначальника природы и вынуждает его на помещение рядом с разумом Логоса».

А далее лицам, столь расположенным к вынесению оценки, приходит осознание и той особой возможности, когда условием состояния внешней зависимости и следует видеть не только состояние следования определенной тенденции, но и состояние зависимости от нечто организационной привходящей. Именно подобным образом некий сборник и позволит ощущение в нем «духа новой линии в смысле обращения прежде разрозненных выступлений представлением совместной декларации», когда уже нечто «исходящий из классической механики реализм» и обнаружит столь глубокое укоренение, что «восстание против него приравнивали к провозглашению научной анархии». Равно и некоей концепции в ее связи с неким научным направлением явно не повезет пасть жертвой распространения некими лицами «в корне неправильного представления о такой связи» и здесь же эти же лица равно позволят признание и «рабски следующими за реакционной профессурой и потому и не сумевшими отсечь реакционную тенденцию». Здесь равно и «длинному ряду вопросов гносеологии» в работах, выражающих взгляды некоей концепции, также будет дано предстать своего рода «отказом от разграничения непримиримых направлений», а некие признания, собственно и показывающие суждения некоей школы, быть может, и обнаружат такую непосредственность, что и даст возможность «буржуазным философам преподносить» их «сколько угодно». А равно и двум научным направлениям, одному новому, другому - старому и повезет обнаружить «стремление скопировать чувственный мир, уже не воссоздавая его, но обходясь при этом меньшим количеством гипотез».

Наконец, вряд ли что помешает и той же возможности привязки уже не к пристрастиям или организационным началам, но теперь уже непосредственно к данным науки или познания. Так некоему автору и дано соотнести «свое представление об атомах и молекулах с новейшими на то время опытами в этой области», всем экспериментаторам - «указывать на вторжение духа математики в приемы физических суждений и в понимание физики», некоей концепции - видеть относительность законов физики «попыткой ломиться в открытую дверь, открытую» ей самой.

Равно на взгляд выносящего оценку тем или иным представлениям дано ожидать и признания как доносящим условие «правильности». Так либо некоему лицу и будет дано «правильно разъяснить» что необходимо для превращения моды в одну из форм философской традиции, либо, далее, некоему мыслителю - уже «правильно представить» некое соотношение, либо же характеристика неких концепций «как гипостазирующих» атрибуты и позволит признание правильной тогда уже при соблюдении неких двух необходимых условий.

Но, как склонна определять оценка, некоему нечто, как правило, принадлежащему ментальной сфере также дано восходить и к нечто вероятным формам «приверженности» носителя сознания, в том числе, и приверженности иллюзии. Тогда, в частности, некая мыслящая фигура в момент представления некоего утверждения и позволит признание носителем «иллюзии, что он производит якобы радикальный переворот в обычном мировоззрении», а то же «механическое миросозерцание естествоиспытателя» тогда и позволит признание столь же иллюзорным, что и мировоззрение древних индийцев, видевших мир «держащимся на слоне». Так и некие анонимы, практикующие противопоставление неких двух философских концепций, и позволят признание «философски безграмотными», поскольку автор одной из концепций признавал себя последователем автора другой концепции; и здесь же и некая трактовка функционала чувственных паттернов неким ученым и позволит отождествление ему «неверного представления» о некоем отношении. Так и теории, не знающие твердой почвы, встретят понимание как «производные метафизики и голой спекуляции», или - «только абсолютное невежество» в отношении неких философских положений и позволит соединить две альтернативные концепции, или «только головам испорченным чтением и принятием на веру учений немецких реакционных профессоров» и не удастся понять характера неких упреков. Равно и отродясь испорченной толпе дано обнаружить «склонность думать, что действительные вещи вызывают наши ощущения» или «только ученикам философских реакционеров» дано приписывать двум знаковым фигурам непонимание природы разделяемой ими философской традиции или им же дано «не заметить единства подхода» данных фигур «к истокам вульгарных трактовок и к самим таким трактовкам». Или - собственно незнание некоего метода и «позволит меньшинству физиков скатиться через релятивизм к» одной из форм философской традиции, или, положим, «только шарлатанство или крайнее скудоумие может требовать такого определения этих двух рядов понятий, которое не состояло бы в якобы простом повторении - то или другое» определяется как первичное. Ну, наконец, и «божеское» в его значении бранного слова будет выражать и печальный итог идеи «отрыва мысли от мозга», а некоему ученому не избежать и оценки как «плохо рассуждающему по причине построения высказывания на основе ошибочных представлений».

Более того, еще одной возможной разновидностью внешней установки и следует понимать установку заведомого предрешения. И здесь оценке равно дано овладеть возможностью седлания и такого конька, как, к примеру, обвинение приверженцев некоей концепции, что она «предполагает построение из условия заведомого предрешения» или - возможности констатации и явной странности того видения «закономерного действия капитала», «что социализм предписал капиталисту быть жадным до прибыли, а либерализм рабочему - быть требовательным».

Кроме того, оценке дано отметить и то особенное состояние, относительно которого возможна и констатация влияния неопределенности или своего рода неопределенности начал. К примеру, в «понятиях разногласий» неких двух концепций тогда и видится невозможным определение как таковой природы синтеза абстракций, либо понимаемых как формируемых должным образом полными, либо - как представляющие собой лишь «чистые символы». Точно также и отказу от использования некоей схемы дано порождать «такие формы, как ничье ощущение, ничья психика, ничей дух, ничья воля», а тогда и «снятию детализации» - «обращать видение мира картиной своего рода телеологической карты».

Вполне вероятной формой тенденции или традиции равно правомерно признание и тенденции или традиции противоборства, что, в подобном случае, и удостаивается оценки уже как причина неких явлений. Собственно данным образом «поповский профессор точно так же видит своим антиподом материалиста, как антиподом боженьки служит дьявол», а половинчатости некоторой философской концепции - той и дано составить причину «решительной борьбы с ней целого спектра философских направлений». Точно так же и «философскую партийность и проницательность» двух знаковых фигур следует понимать причиной неких упреков, или те же упреки, но теперь уже со стороны одной из упомянутых фигур собственно и следуют потому, что сам объект этих упреков «не сделал ни шага вперед». Наконец, тогда уже по причине наличия «трех основных ограниченностей» это же лицо и обретет возможность «отвергнуть» некое иное лицо и, кроме того, и некую распространенную одно время форму философской традиции.

А далее вслед за тенденциозностью источнику действия дано обнаружить и такое начало само собой совершения действия, как нечто манера действия; и здесь наша коллекция равно предлагает и ряд подобающих примеров. В частности, одно лицо в качестве последователя другого мыслителя и позволит признание как неспособное «не выкидывать всяких вывертов», а еще один автор - как «не щадящий читателя и напоминающий» некоего литературного героя. Ну и, к сожалению, для самого судящего «возможна лишь субъективная форма неприятия солипсизма, включая формулировку крепких выражений в его адрес», и, вдогонку, некая знаковая фигура также позволит признание «метафизиком» в силу «не владения гносеологической критикой понятий, отсутствия общей теории познания и прямой интеграции» философского подхода «в специальную теорию познания». Равно и другое лицо правомерно попрекнуть «использованием метода молчаливых позаимствований», другую знаковую фигуру - признать обнаруживающей свойство «не терять лишних слов на пояснение», еще кого-то - отметить проявляющим «вымученный характер отречения» от некоей философской традиции, а непосредственно автора - обязывающим себя к пояснению и собственно необходимости в «длинной выписке из статьи».

Более того, не следует отрицать и вероятности такой формы бытования нечто, что и заслуживает имени «эклектизм». То есть в понимании авторов ряда оценок неким моментам и обстоятельствам и дано заключать собой явную эклектику, что дано «доказательно утверждать» неким оценкам, представленным в собранной нами коллекции. Так некий мыслитель только и предполагал представление как подобие известных фигур эклектиков, но здесь лишь «взятое наизнанку», а если и следовать некоей оценке, то и некоему другому автору было дано «получить те же результаты» даже «несмотря на иной подход» с тремя другими исследователями. Или, положим, здесь нам равно дано зафиксировать и такую любопытную странность, как сама собой способность «процесса придания эмпиризму большей тонкости и насыщенности оттенками приводить к фидеизму по причине извращения смысла слова опыт путем добавления незаметных нюансов». Или же, положим, тому же «лагерю естествоиспытателей» и дано обрести признание еще и в качестве обнаружившего и такое «растущее самомнение» его адептов, что и в самом данном лагере «поднимаются голоса единичных естествоиспытателей, чтобы проповедовать против растущего самомнения их товарищей по специальности и нефилософского духа естествознания». Или, положим, кому-то и дано видеть, что «идеи бога, свободы воли, бессмертия души» уже невозможны в некоторой отчасти склонной к этому философии собственно в силу отрицания там «всякой вещи-как-самой-по-себе», а тогда и некие уверения ожидает понимание как порождающие впечатление, что субъективистское толкование некоей концепции «это одно лишь недоразумение». Далее и некие идеи будет ожидать перспектива такого способа повторения, что уже «полностью исключает параллелизм» к собственно и заявляемой посредством данных идей связи причина - следствие, и тогда и критике этих идей также дано разниться между собой, как не признающей подобного параллелизма и, напротив, понимающей его уместным. Наконец, увы, и некоей схеме автореферентной зависимости не дано означать ничего иного, помимо «засорения невероятным словесным сором» некоей философской концепции, хотя, быть может, и не только ее одной.

Источником известной тенденциозности некоего осознания также возможно указание и на наличие как бы признаваемых очевидными свидетельств, мимо чего, естественно, невозможно пройти и практике вынесения оценки. Посему содержанием некоей оценки и обращается мысль, что «в любых физических теориях, даже в энергетике мы имеем место с теориями математиков», а уже рассуждения некоей знаковой фигуры и позволят понимание, что там «почти буквально каждая фраза, каждое положение построены всецело и исключительно на гносеологии» одной методологической схемы. Или, скажем, некто тогда и позволит признание как апеллирующий к положению, «что возможность механической модели электрических явлений доказывает тот факт, что их математическая теория тождественна по своей форме с классической механикой», а иному просто неизвестны сомнения, что «для осознания» путаницы у одного мыслителя, «столько посылок», что каждый мог бы сообразить. Или же самому коллективному характеру некоего сборника просто не дано не обращать и в целом данный сборник «необыкновенно сильно действующим букетом», а тогда и серьезное обсуждение вряд ли возможно с лицом, не знакомым с «принципом бинарного выбора» тех же самых «вариантов вывода единства мира».

В конце концов, причиной задания характерной тенденциозности возможно признание и влияния некоего фактора, что равно составляет собой и материю некоей же оценки. Так, если следовать некоей оценке, то «в области изучения новых экономических явлений нельзя сделать ни шагу не пользуясь трудами экономических специалистов», а тогда и «возможным источником признания случайным позитивного отношения» некоего лица «к религии и следует признать неверное освещение российскими» последователями некоей философской школы ее отношения к религии. Или тем же последователям уже некоей другой школы и дано было «совершенно законно» делать из некоего истолкования «прямые и открытые фидеистические выводы», и здесь же и некоему учению потому не обойтись без идеи души, что оно и следует цели придания «такой идее статуса нравственного постулата». Или, положим, если некое учение и «отбрасывает стадию развития или всеобъемлющего становления посылок», то и его «квалификации вместо значения продукта анализа представляют собой отсылку к внешнему обоснованию», что явно так же бесспорно, как и то, «что неопределенность статуса детализирующей ревизии обращает эмпирическую область объектом систематизации исключительно теологии». Или - разве не очевидно, что «наличие относительного понятия времени и пространства дает право большинству человечества на образование понятия о существах вне времени и пространства», как и понятно, что «накопление данных о явлениях природы инспирирует больший уровень развития и точность той картезианской оценки что мир не знает ничего кроме материи и движения». Точно так же, разве не «обстановка в которой живут ученые отталкивает их от Маркса и Энгельса и бросает в объятия пошлой казенной философии», и разве не подлежит сомнению, что «становление эмпириомонизма было бы невозможно если бы предшествующий ему махизм не содержал элементов берклеанства»? Все тем же самым образом и пресловутые «усилия Рея избегнуть материализма и оставляют единственную возможность изложения его утверждений в форме развернутого цитирования», а тогда и «характерные противоречия в теории Авенариуса заставляют Петцольдта схватиться за причинность, иначе - за специфику однозначной определенности». И, наконец, вряд ли возможно указание и столь же определенной причины «энергетического минимализма в понимании физических явлений» помимо той, что и составила собой «возможность устранения неопределенности в рассуждениях иначе порождаемую только гипотетическим знанием атомарной структуры».

Если условие «тенденциозности» непременно и следует определять как внешнюю причину поступка, то ее очевидной альтернативой тогда и следует признать комплекс того или иного рода внутренних причин поступка. Посему и следует начать с пункта, когда оценке дано отождествлять поступку и такую причину, как непосредственно неадекватность действующего лица. Например, причиной некоего поступка и возможно объявление наличия заблуждений, неразличения «заведомо нелепых и противоречащих» чему-то суждений, неспособность к противопоставлению неких точек зрения, качество чтения литературы «наподобие гоголевского Петрушки», а также и наличие «уживающейся со свободомыслием мистичности и подверженности предрассудкам». Точно так же некто для некоей оценки и позволит представление как склонный «договариваться до неприемлемых утверждений», когда некто иной - как «недостаточно разбирающийся в философских оттенках», или кто-то еще - как «неспособный заметить вопрос с философским смыслом», или, положим, как «не ведающий о существовании» некоей теории. Ну и здесь же оценке дано находить и такие на ее взгляд показательные фигуры, что или не замечают очевидности, либо равно же не в состоянии понять и некие характерные особенности. А далее как бы параллельно ряду заблуждений оценке дано выстроить и ряд собственных суждений, определяющих некий поступок как вызываемый действием таких причин, как обладание тем или иным видением или пониманием. Здесь, в частности, кому-то и дано как-то «выглядеть» в чьих-то глазах, в другом случае кому-то еще удается «не видеть открытой двери», а кому-то дано и настолько увлекаться основной темой, что его суждения будут исключать всякую «параллельную составляющую», или некие свидетельства в глазах определенных лиц уже из подтверждения и обращаются опровержением. Или, положим, в некоем понимании некое различие будет ждать обращение лишь несущественным «различием между протестантским и католическим богословами», а в глазах кого-то законы природы и обратятся лишь «символами условности, создаваемыми человеком ради удобства», а еще кто-то признает некую науку лишь «удобным и плодотворным способом» соединения неких феноменов «в целях науки». Источником поступка равно дано послужить и не только тем или иным когнитивным моментам, но и своего рода «прямой психологии», на чем уже определенно настаивают и целый ряд встреченных нами оценок. Например, именно так кому-то и дано обрести признание как способному действовать «из боязни», а, напротив, другому - решительно рвать с чем-либо по причине «научной добросовестности», так и некая теория фактически будет увидена психологичной в ее «недоверии к показаниям наших органов чувств», а некое лицо - «предпримет действия уничтожения в состоянии утраты самоконтроля». Но положение источника поступка также дано занять не только названным нами причинам, но равно и недвусмысленному состоянию осознания или обретения осмысления. Тогда собственно в подобном смысле, если и доверять ряду оценок, то одному лицу и следует отождествлять отрицание некоего важного принципа, другому - понимание некоей теории как пересаливающей по части следования некоторой форме философской традиции, а третьему - признание некоей конверсии категорий главным завоеванием еще одной формы традиции. Точно так же и развернутой характеристикой некоего мыслителя возможно признание самой его приверженности некоторой интерпретации одновременно с идеей наделения некоего условия некоей важной функцией или, скажем, того же понимания им связи причины и следствия как «объективной причинности или необходимости природы». Равно и спецификой некоей знаковой фигуры тогда и возможно признание подхода к изучению некоего вопроса «с готовым политическим миросозерцанием преследующим цель теоретического обоснования его исходной ценности», а особенностью другого мыслителя тогда и следует понимать концентрацию усилий на обособлении от вульгарной разновидности одной из форм философской традиции. Здесь же и каждый из приверженцев некоей формы философской традиции будет предполагать понимание как признающий первичность природы, но, конечно, не само собой, но лишь в смысле «положения физический опыт выше психического». Равно и «для западноевропейских учителей и единомышленников российских» приверженцев некоей концепции тогда уже «совершенно очевидно коренное расхождение линии» некоей концепции и одной из форм философской традиции, а так же и некая знаковая фигура будет позволять понимание как не приемлющая неких выводов, «поскольку они не ложатся на почву его мотива». В конце концов, и каждому будет открыта возможность получения признания как «следующему в верном направлении, не допускающему никакого воздействия религиозных и философских отклонений» что тогда «единственно и обеспечивает изучение философии как неверного пути неверных путей». Также можно говорить и о таких обстоятельствах, что уже представляют собой нечто картину положения внутри источника действия, где и возможно осознание того обстоятельства, «что аргументы скептической критики против новой физики по существу сводятся к факту отсутствия общей позиции у самих физиков, что нельзя понимать доказательством против объективности физики».

А далее нас будет ожидать и серия оценок, где собственно действие источника действия и обращается основанием нечто его «манеры» репрезентации или, положим, возможности позиционирования. Тогда и следует начать с той ситуации, где согласно некоей оценке значение источника или начала репрезентации и следует отождествлять возможности совершения подлога. Именно в подобном отношении некий мыслитель и позволяет признание как «неправомерно присваивающий научный приоритет в части предложения» некоей идеи, когда некий его коллега - «прикрывающим невежество набором ученых слов и имен», а еще один автор - «фальсифицирующим историю» одной из форм философской традиции. Точно так же еще в одном лице можно встретить и «искажение цитаты», когда некоторому другому писателю уже непременно повезло «ради важности просто размахнуться пером и махнуть новый универсальный закон», а некоему рассуждению - тому уже «без дополнения какой-либо новой детализацией просто пришивать» определенную этикетку. Ну и, конечно, что там говорить, самим цитатам из некоего источника собственно и дано указывать, что некое «толкование взглядов» очевидным образом «прямо противоположно действительности». Но право обращения началами некоей формы репрезентации явно дано не одним лишь подлогам, но и неким методам или подходам. Здесь некоему лицу и дано «смешивать» отношение к некоей категории двух философских концепций, другому - «сводить центр тяжести борьбы» с третьей концепцией «к доказательству гипотезы внешнего мира и его независимости от человеческой перцепции», а некоей знаковой фигуре - «просто брать» что-то разное каждое со своей стороны, и определять для него отношение долженствования. Возможным началом репрезентации оценка равно склонна понимать и те акты, чему и дано обнаружить как бы «недостаток концентрации» усилий, в частности, то же невнимание. В частности, одному лицу тогда и дано «не заметить вопроса», несмотря на его принципиальный смысл, другому почему-то не довелось «догадаться спросить себя» на предмет того, кто же чего и как бы мог усматривать, а еще одному - просто «неудачно придумать новое словечко» для некоей характеристики, тем самым «только запутав дело». Наконец, действию дано исполнять функцию репрезентации и в том отношении, что оно способно презентовать как самоё себя, так и действующее лицо уже собственно последствиями совершения действия. Так, в частности, «буре», вызванной одной монографией явно удалось «замечательно рельефно обнаружить партийность философии в обществе», двум знаковым фигурам - «больше подчеркивать» два знаковых начала, чем собственно тот принцип, к чему такие начала и предполагали приложение, ну а некое отождествление - то уже «блестяще подтвердило понимание движения формой бытия материи». Так же и некоему автору довелось увидеть некоего другого мыслителя «принимающим» некую субъективистскую теорию и трактующим ее «в объективном смысле», ну а «сам факт коллективного выступления реально против, а не в поддержку» некоей формы философской традиции - тот уже сподобился «стереть частные разногласия декларантов и проявить реакционные черты» признаваемой ими концепции. Также напрасно возражать и оценке, «что становление новой физики обратило физику ареной разногласий притом, что разногласий не в деталях, а в основных руководящих идеях», ну а «тезис о попытке примирения» - тот уже явно «открывает поистине бездонную пропасть самой безбожной путаницы, самого чудовищного непонимания» целого ряда философских вопросов. Ну и что тогда здесь те самые философы, кому энергетика лишь и составила «повод к бегству от материализма к идеализму»?

В развитие перечисленных пунктов уже можно предвидеть и принятие допущения, что действие, причем по очевидно внутренним причинам, располагает и возможностью формирования определенных условий, почвы или круга обстоятельств, существенных для неких последующих событий или даже последующего развития. Так некая оценка и определяет «биологизацию истории превращающей всякую конкретную борьбу во фразу борьбы за существование и в свою очередь эту фразу в принцип теории перенаселения», а перенесение в область общественных наук биологических и энергетических понятий - уже как «не позволяющее никакого исследования, так и никакого уяснения метода общественных наук». Ну а «поднятие шума» последователями одной концепции о неких высказываниях непременно и предполагает «многоголосье, наполненное и беззубыми остротами о предмете якобы эфирного» варианта некоей формы философской традиции. Не отстает здесь и «признание независимости условия действительности среды от человеческих когнитивных практик», собственно и открывающее свободу становления определенной формы философской традиции, как, собственно, и факт следования из результатов некоей науки «настолько само собой» очевидных выводов, что им лишь потому и дано обратиться в «затрагиваемые» многими физиками. Конечно, уже прямо «само собой» следует, что принятие механической парадигмы это непременно задание «всему миру принципов организации, характерных для области механического взаимодействия», а для перехода на позиции некоей формы философской традиции недостаточно объявления чего-либо «простым символом или рабочей гипотезой, а требуется признание рабочей гипотезой времени, пространства и законов природы». И тогда и собственно способности электричества «разложить атом» и дано послужить очевидной «причиной использования электричества для построения идеи нематериального движения».

Наконец, нечто же равно само собой готово обнаружить и наличие в нем некоей «изюминки», что равно ожидает обращение и предметом характерной оценки. Например, если доверять некоей оценке, то «всей оригинальности» формы приверженности некоего лица некоей концепции и дано состоять лишь «в одном понятии», ну а в предложении некоей характеристики некие предоставляющие ее мыслители уже определенно «следуют принципу - чего хочешь того просишь, - и конституцию и севрюжину с хреном, и реализм и солипсизм». Тогда уже что говорить и о введении к некоей монографии, где непременно просматривается «обычная точка зрения естествоиспытателя, напуганного профессорским воем против якобы метафизики» некоей формы философской традиции, когда и квалификацию света как электричества следует понимать ошибочной, поскольку оба они - это «просто различные формы движения одного и того же вещества эфира». Так же невозможен и упрек в противоречивости в адрес оценки, уже определяющей некое понятие как «не объяснимое и неизвестное и даже не подлежащее объяснению, поскольку оно есть путаница», где, вдобавок, его возможный аналог еще и «субъективен, поскольку является на свет божий неизвестно откуда как телеологический принцип могущий иметь разные значения».

Оценка также обнаруживает возможность и отожествления чему-либо не то, чтобы не более чем объясняющей, но тогда и совершающей силы собственно в силу наделения некоей условности еще и нечто специфическим потенциалом. Например, те же «материалистические посылки» тогда и обнаруживают ту существенность, что и порождает их свойство представляться как характерно «неустранимые из естественноисторических исследований», а тогда и собственно естествоиспытателям уготована такая судьба, как оставаться «идеалистами лишь вне своей области». Точно так же и всякая «ломка основных принципов» (или - лишь мысль о подобной «ломке») и позволяет признание непременным «доказательством простой произвольности представления познания о природе», а тогда и «нарушение запрета на разотождествление материи и мысли» будет предполагать понимание не иначе, как исходящим из «очень простого или очень сложного философского идеализма». Ну а некие «порожденные новой физикой физические представления» те уже явно предъявят способность «соблазнения якобы экономным предложением мыслить движение без материи», когда и смешению в некоей концепции «идеалистического критицизма с непревзойденными остатками реалистической догматики» и дано придать ей качества «непоследовательной и противоречивой». Ну а тот опыт, что собственно и «определяет и полирует» та же экспериментальная наука, тогда и есть тот опыт, что «и ведет нас к необходимости и истине», или, положим, лишь «щедрая примесь вульгарного реализма» и предполагает признание позволяющей «последовательное проведение теории символов». В подобном отношении уже следует признать естественным, что и «практическая результативность научных концепций» такова, что «несмотря даже на условность собственно теоретических положений» она уже явно «исключает всякую возможность признания научных положений незнанием», ну и только «философски необразованные люди» способны принять «предложение мыслить движение без материи».

Также оценка не чужда и способности признания собственно в значении тех же начал или истоков некоего развития событий и тех же состояний или специфики синкретизма или эклектики. Так, в частности, автору некоего рассуждения и дано оказаться «крупным физиком, но брать его всерьез как философа могут только не вполне серьезные мыслители подобные» еще одному лицу, а собственно «гносеологическая характеристика» некоего ученого тогда и дана неким автором некролога «несмотря на его основные устремления в пограничную область философского и полицейского». Так некая идея и предполагает признание «практически не применимой в физической действительности» и «единственно с чем сопоставимой, так с законом сохранения энергии», а видение некоей знаковой фигурой квалификаций, принадлежащих «ходячей терминологии» неких философских концепций и есть их признание «филистерским приемом тайного продвижения» некой философской традиции «под прикрытием отречения» от нее. Ну а некое лицо, если оно все же «будет продолжать движение в направлении разворота, который он совершал на протяжении девяти лет, то на четвертой стадии блужданий и окажется ближе к» тогда уже некоей философской методологической схеме. В таком случае и некоей идейной тенденции дано «служить службу в том отношении, что увлечение модными веяниями быстро проходит, а фидеизм с каждого такого увлечения берет себе добычу, на тысячи ладов изменяя свои ухищрения в пользу» одной из форм философской традиции. Здесь равно возможно лишь выражение благодарности некоей оценке за просвещение в вопросе, что «когда сами благие намерения не выходят за контур индивидуальности, то их общественное значение уже безусловно и неоспоримо и исключает ослабление оговорками и разъяснениями». Равно и свойство некоей концепции у «кучки российских» последователей быть предметом «интеллигентской болтовни, а на родине» служить лакеем фидеизма и определяет смену ими качества ищущих на положение искомых, поскольку не присущие им взгляды позволяют «подойти к каждому повороту буржуазно-философской моды, а к ним подходит эта мода». В подобном отношении тогда и естественно, что одно лишь «отрицание объективной реальности данной нам в ощущении уже лишает всякого оружия против фидеизма, ибо уже приводит на позиции субъективизма и агностицизма что явно достаточны для фидеизма». Тогда если у кого-то и сохраняются какие-то надежды, то ему не помешает и распрощаться с таковыми, поскольку «принцип, допускающий существование только спекулятивно состоятельных форм опровергает и содержание» неких произведений Пуанкаре, что и «подтверждает, что существуют люди могущие мыслить только бессмыслицу». Ну и, как оказалось, тем же последователям все той же концепции лишь для того и потребовалось «запутать вопрос», чтобы представить свой разрыв с некоей философской школой «и переход в лагерь буржуазной философии в виде якобы маленьких поправочек к» идеям данной школы. Ну а некую философскую концепцию тогда и невозможно не увидеть истинным выражением этого самого синкретизма, поскольку «с одной стороны она допускает понимание как опора философского идеализма, с другой стороны не исключая и понимания как совместимая с объективным толкованием слова опыт».

Оценке равно дано открыться и возможности обращения средством изложения отличающего кого-либо видения такого предмета, как определение нечто в значении нечто «предметного» источника или «вызова» реакции, то есть того, что и предполагает признание недвусмысленной причиной или источником некоей реакции. Тогда и следует начать тем, что характерная некоему мыслителю специфика «приближения к пропасти» некоей формы философской традиции и составляет собой источник адресуемой ему антипатии со стороны круга последователей некоторых других концепций, когда еще одному мыслителю не просто дано заслужить характеристику «ученика» другого, но как ученику удостоиться признания и собственно учителем. Далее подобным же образом, как и в первом случае, близость той же форме традиции тогда и позволит некоей монографии принятие на себя роли «источника неистовства оппонентов», и здесь же и «источником претензии к очевидной партийности позиции» некоей знаковой фигуры и дано послужить само собой непременной беспартийности заявляющих эту претензию. Или некий мыслитель давнего прошлого именно потому и обращается адресатом оппонирования приверженцев некоей концепции, что и тезис данной концепции на предмет «определения категорий естествознания как простых рабочих гипотез» странным образом и «вызывает иронию естественников». Или те же «химические проблемы вещества» и предполагают признание причиной события «поворота атомизма к динамизму», или положим «необъявленное признание тарабарщиной важных положений» одной концепции неким писателем тогда и порождает встречное «рассерженное признание естественноисторического материализма хаотической смесью» со стороны ее последователей. Или, скажем, ложному приписыванию рассуждениям некоего лица тезиса, «что причинность не содержится в самих вещах» собственно и дано образовать причину его способности «понравиться реакционным философам», а тогда уже сложность математического представления и его «подобие обходным путям» и вызывает его понимание как излишне «деланного, изысканного и не внушающего экспериментатору стихийного доверия». В конце концов, и качеству «небезнадежности» некоего автора и дано будет составить собой тогда уже причину того «особого смысла, что и оставляет почву для товарищеской войны».

Оценке равно дано подлежать и такому существенному качеству действительности, как ее недостаточность для чего-либо. Конечно, собственно в подобном смысле неким ассоциациям и не дано соотноситься с определенным вопросом, или, положим, только лишь слепоте дано помешать увидеть «идейное родство между обожествлением высших человеческих потенций и всеобщей подстановкой психического под всю физическую природу», а равно и незнанию не избежать признания тогда уже в качестве «причины непонимания». Или, скажем, лишь собственно нежеланию некоего автора «рвать с филистерами» уже не дано отменить что-либо в «содержании, изложенном им с непоколебимо-наивным убеждением полной непримиримости к любым оттенкам» одной из форм философской традиции, или скажем, только желанию представить некий отзыв в извращенном свете и дано обусловить непонимание данного отзыва. Равно и «незначительному искажению цитаты» не дано предоставить оснований для громких заявлений о подмене» и потому и «идея отождествления понятий общественное сознание и общественное бытие ошибочна», или, равно, и некоей «современной теории» тогда определенно не дано овладеть некими идеями, доступными осознанию всяким вдумчивым читателем некоей монографии. Равно и идее пространства трех измерений также не дано предоставить оснований для ее понимания «простым удобством, только приспособлением к объекту», а взглядам некоторого мыслителя - так и обнаружить ту степень «непримиримости с естествознанием», что их невозможно примирить «несмотря на примирительный характер агностицизма признаваемого стыдливой» разновидностью некоей формы философской традиции. Равно и свойство отзыва, данного неким лицом «позорить» само данное лицо и следует признать направленным ему предостережением, как невозможно отказать и в правоте мысли, «что с одной стороны дурные фидеисты порицаются за извращение объективного смысла слова опыт, а с другой стороны объективность опыта трактуется только в смысле его тождественности ощущению». Или, положим, лишь природе «профессорской философии» и дано объяснять идею признания недостаточными тех замечаний, что уже характерно предполагают отождествление как «узко и односторонне вращающиеся в двух коренных противоположениях». Точно так же и возможности обращения «толковым» того же идеалиста уже определенно дано объяснить и саму собой легкость возможного признания с его стороны и явления «развития наших понятий времени и пространства, не переставая быть идеалистом». Здесь и «группе ученых профессоров» дано обнаружить манеру, где «одно дело теория познания, в которой надо как-нибудь похитрее словесно состряпать дефиниции и совсем другое дело практика», а равно и некоему учению дано «лишь на первый взгляд приближаться к скептицизму и субъективизму и такая амбивалентность рассеивается, если взять» его в целом. И здесь же и принятие в некоем учении «нигилистического отношения феноменологии к причинности» это уже не то, что можно думать, но, тогда уже нечто «выделение из ощущений типологических форм имеющих ту же реальность, что и собственно ощущения».

Оценке равно дано овладеть пониманием и существенного смысла той возможности, что непременно позволяет задание ряду предметов и нечто специфики «сослагательного наклонения». Например, некоему мыслителю тогда и «нужен только один шаг, чтобы снова повернуть к» некоей форме философской традиции, а тогда «чтобы увидеть нелепость и субъективизм такого применения категории экономия мышления», то уже «достаточно постановки вопроса о применении якобы экономных схем мышления к описанию предметных форм и их связей». Напротив, тогда уже некоему условию если ему и дано определять признак недостаточности, то никак не некоей формы философской традиции, но лишь ее вульгарной версии, и здесь же достаточно сравнить существо некоей концепции с существом тогда уже целого ряда концепций, чтобы совершенно забыть о любых ее претензиях на оригинальность. Или, положим, если и понимать упомянутого мыслителя «стоящим на четвертой стадии его блужданий», то здесь он «более удаляется» от одной методологической схемы, чем на ранних стадиях, и равно «если бы высказывание о реальности эфира исходило из уст» приверженца одной из философских традиций, то тогда сторонники некоей концепции «подняли бы шум». А если бы один мыслитель «хорошо подумал» над рассуждениями некоей знаковой фигуры, то он определенно бы увидел различия между разными вариантами теории познания, следующими в русле разных форм философской традиции, а если некто иной хорошо знал список английских адептов одной концепции, то расширил бы и список приверженцев некой философской традиции. Так если бы некто знал одну методологическую схему, то и его суждение об ошибке, не похожей на другую ошибку «могло бы стать исходным пунктом правильной философии», а если сторонники одной концепции вдумались, то заметили бы сходство рассуждений одной знаковой фигуры «что о познаваемости объективной природы вещей, что о непознанной необходимости». А если та же фигура «сказала что-нибудь такое», то «было бы стыдом» признавать себя его приверженцем, а если он еще узнал, как некое лицо «подходит критиковать» одного мыслителя «под ручку» с кем-то третьим, то «он бы обозвал их во сто раз более презрительными терминами чем» собственно некто изначального адресата критики. Так и некое возражение, если оно и допускает, «что в опыте не дана объективная реальность», то тогда оно и «ни капельки не устраняет» некоей общей позиции, и равно если возможно признание, что «время и пространство только понятия, то создавшее эти понятия человечество вправе выходить за их пределы». И, пусть так и будет, что «если естествознание не рисует объективной реальности, а только конструкции человеческого опыта, то совершенно неоспоримо, что человечество вправе для другой области создать себе якобы не менее реальные понятия вроде бога». И равно же «если из схемы становления в развитии выкинуть начальную ступень и начальную ступень комплекса высших звеньев, то можно получить картину мира действительно соответствующую» не только одной из форм философской традиции, но и даже естествознанию. Так и некому лицу на том фоне, что если «люди средних философских направлений не умеют отчетливо поставить спорного вопроса» тогда и удается заявить себя как сумевшего «сбросить все покрывала», и равно невозможно не оценить и иронию мысли, «что если назвать априори логическим, то от этого исчезает вся реакционность» некоей идеи. И если, тем более, «отбросить привходящее, то» и некоей группе лиц было невозможно не догадаться, что одна знаковая фигура «называла путаницей» у одного мыслителя, и равно «если понятие пространства берется из опыта, не будучи отражением объективной реальности, то» и некоей теории суждено следовать одной из форм философской традиции. Ну а «если отдельные люди примиряют теорию тождества общественного сознания и общественного бытия с» некоей концепцией, «то их самих и следует признать лучшими, чем их теории, но не оправдывать таких вопиющих теоретических извращений» такой важной концепции. И «если порядок ведения рассуждений определяет установка, понимающая ощущения как дающие нам объективно верный образ внешнего мира то тогда» и некая концепция в своей претензии на статус философского направления «никуда не годится», и равно если последователи одной концепции не видят одной ее важной особенности, «то это относится к области курьезов». Или если бы те же последователи «умели думать, то они бы поняли, что выражение материя исчезает или сводится к электричеству есть лишь гносеологически-беспомощное выражение возможности сведения макроструктуры материи к ее микроструктуре». Ну а если бы некий автор смог применить некую терминологию, то он просто бы описал ситуацию смены курса, а не «использовал фидеизм вопреки желанию идеалистов» или, положим, «если устранить курьезы и ляпсусы то несомненно обнаружится» и нечто специфика некоторого принципа. В таком случае лишь потому «математики все сделали, чтобы спасти объективность физики», что «хорошо понимали, что без объективности не может быть и речи о физике», или же, положим, лишь тогда «основной дух физики и всего естествознания победит любые кризисы», если некая методология будет подлежать замене другой. Также можно сказать, что если что и заставляет некое лицо «забывать его важные философские принципы», то лишь непременно «наделение природы качеством источника интенции на поиск единообразия в природе», а если что и «закрывает дверь всякой другой реальности или квази-реальности», то именно признание самодостаточности источников стимуляции. Или, положим, собственно написание первых двух частей некоей работы «в духе» творчества еще одного мыслителя и позволяет примирение непосредственно автора и этого мыслителя «на том, что наука не познает природу, а только обретает соответствие с нами создаваемыми механизмами». Равно, скажем, что, как не «обращение научных истин только символами иначе - отказ от познания объективной реальности и определяет науку как всего лишь частную когнитивную практику, рядом с которой возможно и допущение религии как другой такой практики?» Точно так же пока еще следует ожидать момента, «что освобождение естествоиспытателей от влияния старинного метафизического вздора собственно и позволит им построение рациональных систем, а пока лучшим вариантом теории человеческой любознательности следует понимать» некую вполне определенную схему. Или - если и признавать, что «человеческих ощущений без человека не бывает, то и первая ступень схемы обращающей все существующее субъектом цепи развития» это уже ни что иное, нежели, «мертвая идеалистическая абстракция». Наконец, если в качестве познавательного социализма и видеть лишь «рассмотрение социальной организации», то тогда и иезуиты позволят признание «горячими сторонниками познавательного социализма».

Оценке также дано заявить и склонность к признанию неких недвусмысленно проявленных условий еще в специальном значении нечто характерных источников или причин определенных последствий. Так, некая подделка потому и удается, что «строится на искажении смысла цитаты», и равно характерный для энергетики вывод массы из энергии представляет собой самоссылку, «поскольку в принятом за исходное выражении кинетической энергии уже присутствует масса и она не может быть отсюда выведена как производная энергии». Или, скажем, если неким промежуточным подходам и дано «падать» то в одну, то в другую форму философской традиции, то это и «обращает их кашеообразным как комбинацией твердого и текучего». Равно и некое использование некоего определения непременно таково, что ему дано обратить некоего мыслителя его полной противоположностью, а, равно возможен и такой особенный вопрос, на чем уже «сломала себе шею энергетическая философия», а еще и некое опровержение неких выводов собственно и происходит в силу истолкования в характерном духе некоей концепции. Равно и неопределенность статуса некоего аналитического приема позволит признание источником двусмысленности в виде объективности на стороне теории и субъективности - на стороне практики, ну и собственно «выбор такого предмета критики как пределы и ценность физических знаний» тогда и подвергает такой критике саму по себе «законность положительной науки и возможность познания объекта». Точно так же и устранение из перцептивных форм всякой телеологии и будет предполагать обращение той же идеей невозможности как такового укоренения телеологии в мире носителя перцепции, а если вдобавок еще и не признавать «объективной реальности данной нам в ощущениях», то и принцип экономии будет «допускать заимствование только из субъекта». В таком случае уже вполне естественно, «что приведение ощущений к формату знаков, не имеющих сходства с источниками стимуляции, обращает ничтожным и исходный тезис о порождении ощущений внешними причинами», и здесь же и «признание материи комплексом чувственных ощущений и обращает других людей только ощущениями говорящего». Так же, если и реконструировать точку зрения некоей знаковой фигуры, то и путаницу у одного мыслителя можно видеть «только в его отступлениях от последовательного применения» некоей методологической схемы, а равно и практикуемая одним автором «подгонка выводов и итогов под» эту фигуру тогда и обнаружит «непременно фальшивый характер такой подгонки». Или, скажем, упоминание одного исторического мыслителя в некоей монографии - это непременно поступок намека на посвящение ему этой монографии, а тогда и ничто иное, кроме как «факт разногласий и разделения физики на отдельные школы и позволяет оценку значения и широты того, что получило название кризиса современной физики».

В конце концов, оценку равно отличает и способность видения нечто тогда уже средством совершения того или иного действия или обретения определенного состояния или комбинации условий. Именно в подобном отношении и «признание материальными функционала и наполнения мышления есть большая степень необходимого обобщения, чем просто возможное здесь обобщение до уровня действительного», и одновременно «приложение закона сохранения сил в социальной области также придает ему неповторимый в других сферах смысл развития производительных сил». Тогда равно и «применимость понимания» некоей знаковой фигурой «понятий позитивистские и реалистические тенденции к крупной фигуре» некоего мыслителя уже непременно «позволяет понять» ту степень презрения, чем ему и довелось бы «встретить теперешнее увлечение такими подходами кучки» его последователей. На подобном фоне равно неоспорима оценка, что «принцип вторичности практической ценности науки перед ее теоретической ценностью противоположен посылкам скептицизма», а равно присутствие в некоей статье «тех же приемов якобы развития» некоей концепции, что и в других источниках и «порождает вывод о неразрывной связи реакционной гносеологии с реакционными потугами в социологии». Равно бесспорно, что с неким понятием «не связано никакой мысли и его употребление есть важничанье пустышкой», как бесспорно и то, «что через идею исчезновения материи естествознание на деле идет к представлению о единстве материи». Здесь же следует отбросить и всякие сомнения в том, что через некую концепцию «в учителя рабочих протаскивают прямых философских реакционеров и проповедников фидеизма», а еще одно понятие в некоей связи тогда и «есть просто неуклюжее и вычурно-смешное слово заменяющее» некое широко известное слово. И, наконец, разве допустимо сомнение в том, что «через конверсию с помощью прибавочной стоимости» некая концепция тогда и «задает ее фундаментальную аксиологию, дополняющую собственно метафизический посыл» этой концепции «еще и функционалом критики познания».

Огл.  «Оценка дана» - прогноз вероятных последствий…

Предпринятый выше и вряд ли «страдающий неполнотой» обзор разнообразных форм и видов оценок и позволяет определиться тогда уже относительно представлений о предмете характерной функциональности как такового способа или метода «вынесения оценки». Как нам удалось понять, некто выносящий оценку странным образом предпочитает задание в значении ее «фокусной позиции» непременно указания нечто изолированной или же частной характеристики, иногда регулярного типа, но нередко и не обязательно регулярного, и лишь в отдельных случаях продолжающейся и в построении «ряда оценок» или в некоем «расширенном» сравнении. Оценке странным образом и удается обнаружить себя как средство задания лишь непременно изолированной меры, но никоим образом не меры, наделенной способностью расширения и укоренения или должным образом фундированной в значении средства компарации. Иными словами, оценка преимущественно и предполагает признание куда более тяготеющей к воплощению в условно формате «триггера» - в тех же формах выражения отказа или согласия, где и некие вероятные «релятивные назначения» такой оценки - это вряд ли какие-либо само собой релятивности, но непременно нечто «преддверие» неких возможных или ожидаемых «переключений». То есть оценка - это определенно не средство построения картины, но лишь в известном отношении «путевой указатель», подсобный инструмент в определении направления, тяготения или, быть может, в ряде случаев и собственно адресата. Оценка, как нам удалось увидеть, практически никогда не предполагает обращения нечто «узловой» позицией неких комплекса или объема связей, но, напротив, преимущественно либо открывает, или, напротив, исключает возможность выхода или перемещения к некоей ожидаемой позиции.

И именно в смысле подобной столь характерной ей «одношаговости» оценку и следует понимать едва ли не полной альтернативой мере. Меру непременно и отличает качество нечто прямо предназначенного для образования связи нечто «подлежащего измерению» уже в любом случае как элемента системы «единого пространства», где любые наполняющие его части и фрагменты и ожидает признание как нечто элемент множества же «братьев по мере». Конечно, при этом подобным «субъектам приложения» меры не дано предполагать и утраты своеобразия уже на положении обладателей и характерного «объема» меры. Оценка же, как можно думать, лишена возможности определения, положим, в отношении некто сторонника некоей философской традиции, что, скажем, и позволяет удостоверение в недостаточной осведомленности в предмете суждений некоей знаковой фигуры, что, если и разделять «правила наложения» меры, то он и есть «приверженец на величину процента» или на некое количество пунктов. Напротив, особенностью меры и следует понимать характерный для нее функционал средства задания ранга или масштаба, что ни в коем случае не дано той же оценке как просто средству «помощи в поиске» ориентира. По крайней мере, нам в исследованном множестве оценок так и не удалось обнаружить сколько-нибудь достаточных средств или приемов определения масштаба или ранга.

Хотя, следует обратить внимание, что та же тривиальная «школьная оценка» - это все же в большей мере средство задания ранга, но тогда здесь имеет место и неверное употребление понятия.

Далее двумя другими существенными особенностями оценки, если и правомерна подобная «формула», равно возможно признание и той же ее способности «обращения вертикали горизонталью» и равно и ее свойства порождения своего рода «скукоживания» контекста. В первом случае там, где следует развивать типологию как исходящую из неких оснований дедукции вместо этого и имеет место сведение нечто подлежащей квалификации проблемы к своего рода «сваре», пусть, к примеру, «внешних агентов» по адресу или относительно подобной проблематики. Здесь либо неким фигурам, или, положим, точно так же и текстам дано «затеять конфликт» касательно подобного предмета, но уже явно исключена возможность того же исследования систем посылок или следствий, собственно и вступающих в действие в связи с действительностью данного предмета. По существу, когда фокусом исследования некоего предмета и обращается далеко не проблематика его становления и продолжения, то его уже определенно и замещает некий производный предмет, какому же «медийному эху» тогда и следует сопровождать базисный предмет при инициации и некоей ситуации «по его поводу» на деле - непременно во внешней среде. Собственно потому и составляющую «скукоживания контекста» тогда и следует понимать как последствие выбора оценкой такого рода поля обретения, где нечто просто не дано «развернуться» иначе, нежели чем в недвусмысленно «узких» пределах, но уже никоим образом не собственно «во всей полноте». Так, в частности, любое понятие и ожидает здесь дискриминация как носителя значения лишь «точного» понятия, но, положим, не нечто не более чем «служебного слова» в том построении картины, где началом «здания смысла» и дано обратиться лишь общему контексту, но никоим образом не каким-либо отдельным дефинициям. То есть, в любом случае, если оценка в чем-то и обнаруживает очевидную недостаточность, то тогда уже недостаточность в той же «широте подхода», где в любом ее толковании непременно и возобладает нечто «фокусировка», но никоим образом не та же попытка выхода на «широкое поле» пространства интерпретации.

В таком случае оценка и позволит признание лишь нечто «внутриситуативным» средством задания некоей возможной квалификации. Если и возникает необходимость в понимании, что «в настоящих обстоятельствах» или в границах ситуации в некоем возможном для нее «расширенном измерении», где она и позволяет расширение иногда и вплоть до размеров эпохи, и возможно выделение чего-либо собственно как представляемого «в самой возможности наделения знаком», то здесь и правомерна формулировка оценки. То есть если именно в отношении нечто, что и предполагает признание именно «таким образом дискретным», как и следует понимать дискретным некий фрагмент, нам и встречается необходимость в закреплении еще нечто как предопределяющего придание ему и характерного знака, то вполне уместным здесь и следует понимать практику вынесения оценки. Если же рассмотрение некоего предмета и позволяет построение не иначе, как посредством замены «фрагментарной схемы» действительности теперь уже на «ролевую схему», то функционалу оценочной характеристики тогда и дано обнаружить неотъемлемую от него недостаточность, собственно и уступая место практике наложения меры.

Но, в таком случае, чему именно и было бы дано составить собой ту «вселенную оценки», чье становление уже определенно удается представить и собственно рассмотренному нами источнику? Какая необходимость и вынуждает мыслителя «следовать курсом» на бесконечную фрагментацию мира, уже явно не предполагающую и какой-либо попытки обращения картиной неких топологии, комплекса связей или, быть может, «развернутого порядка» уже нечто непременно «интегральных форм» ранжирования? Скорее всего, здесь и следует предполагать такую необходимость как собственно задача защиты догматического построения. Марксизм все же определенно предполагает признание именно как характерным образом догматическая доктрина, чуть ли не претендующая на принципиальную безошибочность или, скажем, на «безошибочность в главном» в любом возможном его приложении, и потому и не предполагающая применения к ней и любых мыслимых методик комплексного ранжирования. Если же хотя бы на мгновение и признать возможность подхода к марксизму уже с позиций приложения комплексной оценки, или - задания множества отдельных предметных рангов, то ему и дано обнаружить некие «нарушения баланса», удачные ходы в одних предлагаемых решениях и возможные промахи в других. А именно подобного видения этой концепции тогда и невозможно допустить! Тогда на выручку и приходит инструментарий фрагментации - обращения «проблемы марксизма» уже непременно нечто множеством «камней преткновения» по огромному множеству частных позиций, но никак не его представления теорией разным образом преуспевающей в практике познания всего многообразия действительного содержания. То есть «защита марксизма» тогда и обращается едва ли не юридической формой подобной защиты только и предполагая рассмотрение лишь каждого отдельного положения лишь как любым образом «отдельного», но никак не как нечто «вспомогательной линии» в составе некоей схемы, собственно и выстраивающей картину нечто гармонизированного представления о предмете множественного наполнения мира. Марксизм в отличие от как таковой науки, претендующей на действительность лишь в пределах нечто «области приложения», и есть лишь предложение неких «отдельно взятых» решений, лишь некоторым образом «слабо коррелирующих» друг с другом. А отсюда и собственно тактика защиты «марксистского видения» мира именно как «видения в целом» уже определенно несостоятельна, как, напротив, здесь уже характерно достаточен и способ защиты каждого тезиса в отдельности. И потому и единственно возможная тактика такой защиты - рассмотрение непременно отдельных позиций, причем любым образом и только лишь на поле нечто «слабо» взаимно увязанной фрагментации.

Как мы склонны думать, оценка это все же любым образом не более чем «зыбкий фундамент» для построения уже нечто должным образом систематического или даже в определенном смысле «претендующего на» систематичность.

Огл.  Заключение

То первое, чему, скорее всего, следует дать право начать наше заключение, это не более чем мысль, что оценка как была, так и никуда не исчезнет и равно ее ожидает и продолжение существования. Но и собственно склонность некоего рассуждения к перенесению центра тяжести уже непременно в «область оценки» - это вряд ли положительное качество подобного анализа, тем более что теперь и в наше время. Ну а если познание все же тяготеет к точности, то и единственный остающийся ему выбор - это приложение меры, но никак не отождествление в оценке.

03.2018 г.

Литература

1. Доменский С., «Оценка и выбор. Беглый взгляд на вещи», 2008

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru