Философская теория личности

Шухов А.

Содержание

«Субъективизм» - ключевая странность или возможный «парадокс»
Формы и средства «поддержания настроя»
«Способность» в значении «драйвера» поступка
Индивид как собирательность: «регулярные проявления»
Целеполагание: мотивационное и интенциональное начало
Реактивная сторона: эмоциональные проявления
«Личность плюс»: моторика и микромедиасреда
Вновь «способность»: качества способностей
Коммунальность: область персонального этоса
Идеал репрезентации: индивид - «средоточие воли»
Формы социализации: характерные манеры
Индивид: специфические способности оператора познания
Индивид: социализация посредством актовых форм
Социализация: ассоциативная адаптация
Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»
Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности
Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»
Букет качеств «способности мышления»
Личность: собственно опыт
Активность на началах «интенционального подкрепления»
Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием
Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация
Пара слов по поводу самопознания
Наша оценка «узости источника»
Индивид в его качестве копии «культурного шаблона»
Индивид как субъект биологической конституции
«Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок
Заключение

Для ленинского «Материализма и эмпириокритицизма» не стоит предвкушать и собственно обретения, если выпустить нескончаемый ряд переходов на личности. Конечно, причина избранной «манеры письма» - задача работы как средства жесткой критики, и здесь напрасно ожидать внезапного комплимента тем же широте души или душевной щедрости. Или - характер задачи и определил порядок освещения картины личности со стороны лишь предмета индивидуалистического негатива или «темной стороны» личности. Но если как условное «основание» рискнуть использовать и подобный свод само собой «предвзятых» характеристик, то невозможно пренебречь допущением, что определенности в предмете «темной» стороны личности дано содействовать и осознанию светлых сторон. Но явно лучшее решение - взять за правило прямо последовать «ленинским курсом» и употребить усилия на анализ тех «темных сторон» личности, что и удостоились от Ленина права на упоминание. А тем более если откроется возможность инверсии «темной» стороны личности в светлую сторону, то правомерно использование и такого способа. Но и оптимальное решение - уже при заведомом отклонении претензий марксизма на статус «науки» и предпринять попытку осознания присущей ему парадоксальности, что отличает и любым образом спонтанную манеру погружения Ленина в предмет природы личности.

Огл.  «Субъективизм» - ключевая странность или возможный «парадокс»

Если в понимании действительности и исходить из «подхода» условно «ортодоксального» материализма, то в тени любого явления и возможно предположение действия материальной причины. Отсюда и как таковому сознанию дано ожидать отождествления как любым образом «оттиску» бытия, чему непременно дано являть не иначе как прямое и непосредственное воплощение физической действительности в той же ее достаточности как недвусмысленной «матрицы». Но, в таком случае, позволяет ли подобная схема и объяснение начала «субъективизма» как нечто фокусирующегося в индивиде, если исходить из строгого соблюдения равно и порядка объяснения? Поскольку уже невозможно надеяться на прояснение такого «неясного пункта» у кого-либо из классиков и корифеев марксизма, то неким достаточным решением и возможно признание анализа тех мест ленинского текста, где и имеет место отождествление кому-либо или чему-либо той же специфики «субъективизма». Помимо того, следует добавить, что для используемой нами постановки вопроса и сам «субъективизм» не просто показателен, но и принципиален, - как нам дано оценить, лишь субъективизму дано занять место теперь и нечто «источника» формирования личности, если она и предполагает становление «как личность». То есть - лишь субъективизму, вне зависимости от оттенков, хоть позитивных, хоть негативных, и дано исключать и самоё возможность отождествления личности «оттиску», и здесь и то обстоятельство, что Ленину часто не дано предложить иного объяснения источника воззрений адресата критики, помимо субъективизма, и позволит признание показательным. Или - если в теории марксизму и дано смело элиминировать субъективизм, то на практике ему уже не дано знать и другого пути помимо использования такой категории еще и как нечто объяснения обстоятельств, явно исключающих иные версии вероятного объяснения. Однако и вслед такой преамбуле нам все же следует не пренебречь попыткой и углубления в предмет тогда уже нечто в известном смысле «практики», что и позволила бы осознать, чему же в части присущего Ленину понимания и дано выражать собой нечто «формы проявления» субъективизма.

Но равно нам следует избежать и возможной поспешности, откуда и неизбежно то дополнение, что не только в заявленном Лениным понимании, но и в понимании его оппонентов характеристика «субъективизм» и выражала собой не иначе как образец «печати греха». То есть для подобного стереотипа и адресуемый мыслителю упрек в «субъективизме» - любым образом квалификация проступка, и предмет дискуссии и дано составить не самой способности субъективизма знать тогда и возможные оттенки, но лишь вопросу о том, в какой мере собственно и правомерно предъявление данного обвинения. Иными словами, для условий строго формализованного мышления «субъективизм» и предполагает признание нечто характерно чуждым, собственно и обнаруживая качество нечто недвусмысленно не подобающего такому мышлению, и подобное понимание явно и «общепризнанно».

А далее мы понимаем существенным и дополнение предложенного пояснения той оговоркой, что в рамках предлагаемой нами постановки задачи не избежать и пренебрежения уже анализом качественной специфики тех философских категорий, что бытовали в философском дискурсе времен подъема творческой активности Ленина, что и позволит нам переход к сути.

Итак, «субъективизм», каким он и предполагал осознание в философии, характерной для времени написания ленинской публицистики - это «подход, сводящий мир только к ощущениям». То есть если придать подобной трактовке теперь и современное звучание, то это понимание реальности посредством чувственности вне какого-либо подключения скепсиса. Или, другими словами, это и понимание той же ощутимости тогда и таким образом «всесильной» или безусловной, что собственно функционал чувственных реакций и ожидает истолкование как достаточный для осознания любой вероятной проблемы. Конечно, в настоящей предложенной нами трактовке мы все же несколько расширили характерный тому времени взгляд, но и применить его «прямым» образом уже не представляется возможным. Иными словами, если несколько упростить терминологию, то «субъективизм» и позволит истолкование как идея того, что любое содержание мира, любая присущая миру замысловатая связь непременно и предполагает возможность различения теми же чувственными средствами. То есть в понимании того времени «субъективизм» - это осознанное или просто подсознательное следование установке, что чувственному различению не только не дано знать «закрытых зон», но обращающей его еще и столь достоверным, что оно просто достаточно, чтобы на него позволительно было бы еще и «надежно положиться». Но таким образом то время и та философия собственно и видели субъективизм теоретически, другое дело, если дать оценку картины субъективизма уже в «практическом» понимании, то она и обнаружит возможность выделения теперь и неких «нюансов».

Таких «нюансов» непременно несколько, и потому и следует начать с более существенного. Дело в том, что «на философском поле» условным аналогом, предтечей или подобием субъективизма в то время и было принято понимать релятивизм. Но и понятие «релятивизм» не исключает множества оттенков и, равным образом, не исключает и некую омонимию, и тогда нам и следует ограничиться указанием лишь наиболее существенного аспекта. Такой бытовавший в то время «релятивизм» - это непременно представление о том, что всякая констатация, относя сюда и синтез паттерна посредством того же чувственного «схватывания» и есть некоторым образом актуальная, но никак не регулярная реакция. То есть тогда это не только возможность как более, так и менее сосредоточенной фокусировки взгляда, но и собственно возможность «разночтения» уже объективным образом присущая и собственно природе нечто «техники синтеза интерпретации». Иными словами, такой «релятивизм» - он и есть не просто как бы принципиальная установка на нечто, так или иначе, но «докритический» взгляд, но и - тогда и на истинно «небрежный» подход к функционалу когнитивного синтеза, что и предполагает специфику нечто принципиального непостоянства когнитивного результата. Или - принципу подобного «релятивизма» и дано означать, что и для когниции как функции, что - и для человека как индивида не исключена и возможность «вставать с разной ноги», и откуда с какой ноги и вставать, «с такой тогда и правда». Иными словами, на практике для Ленина и мыслителей его времени «субъективизм» в его приведении «через релятивизм» он и обращается инерцией установки, когда содержание интерпретации не постоянно, но равно предполагает и сильную корреляцию с заданной установкой. Или - дело здесь не в чувствах или в чем-то ином, но в собственно способности сознания к порождению нечто актуальной установки, придающей или переводящей картину мира к возможности выражения в ней и влияния некоего «преобладания» (или «смещения»). То есть если исходить не из теоретического определения философии того времени, но из присущей ей «практической» трактовки, то субъективизм и есть просто-напросто «настрой». Кстати, в этом отношении и вера или просто некритическое отношение к возможностям чувственной верификации - и она тем же самым образом «настрой».

А далее в обыгрывании в ленинском тексте квалификации «субъективизма» и вступает в действие условие, что науке не следует пребывать «под влиянием настроя». Или - Ленин весьма привержен практике упреков вероятному оппоненту непременно в силу отождествления ему попыток «скатывания в субъективизм», и если представить данное выражение уже в понятиях не «ленинского», но привычного языка, то ему и дано означать обвинение в способности поддаться настрою. Далее развитием такого осознания уже в сугубо ленинском освещении и дано обратиться и построению нечто «начаточной типологии» субъективизма именно как типологии различного рода форм и видов «настроя». Здесь нам и дано увидеть и настрой в его специфике регулярной и глубинной установки, он же здесь и просто в значении устойчивой тенденции, и рядом - и он же в значении применения чего-либо уже к чему-то иному. И равно настрою на положении объекта репрезентации и дано заявить себя лишь как «не более чем» настрою или, напротив, выступать и такого рода «настроением» чему дано формироваться уже под влиянием неких обстоятельств, как тот же настрой физиков на ревизию картины мира «под влиянием прогресса новой физики». Другими словами, настрою одновременно дано обретать воплощение и в продуктах синтеза интерпретации, исходящих от кого-либо так или иначе «настроенного» мыслителя, и, равно, допускать развитие и в силу воздействия действующих обстоятельств. И тем же образом настрою под маской «субъективизма» дано предполагать различение и по модальности «активности и пассивности», где, положим, ему либо дано инициировать некие «выверты», либо, напротив, тривиально означать не более чем ситуацию «скатывания в» субъективизм. То есть «настрой», если и прилагать к нему понимание лишь непременно сквозь призму собственно и представляющего его «субъективизма», и обращается нечто многообразным феноменом с непременно развитой системой внутренних порядков, что, тем не менее, по отношению воспроизводимого им эффекта прямо и позволяет признание уже как нечто явно «избыточное». Или - если судить на основании предположения о наличии лишь единственно допускаемой возможности порядка обращения непременно в направлении «настрой - субъективизм», то «настрой» и есть нечто самостоятельное и здесь же определенным образом развитое, но по отношению его воплощения в продуктах синтеза интерпретации - непременно избыточное.

Тогда нам и следует позволить себе формулировку теперь и ряда гипотез тогда и нечто вероятного рационального понимания того предмета, что, не ведая его глубинного смысла, философы лишь в некоем частном смысле и склонны представлять под именем «субъективизм». Это, с одной стороны, нечто как бы замкнутое в пределы человеческого эгоизма, но одновременно, быть может, и «более многообразное» по своим последствиям, нежели просто источник избыточного, а то и «характерно деструктивного» наложения. В таком случае и следует напомнить, что, скажем, восприятию прекрасного непременно и дано следовать благодаря ожиданию вероятного различения нечто прекрасного и никоим образом не представлять собой никакое ни деструктивное, ни просто избыточное воздействие. Другими словами - инициатива проведения исследования, создания изобретения, да и просто совершения знакового поступка - явно настрой, и, вероятно, даже и несколько иным образом окрашенный субъективизм, и здесь он вряд ли предполагает отождествление и как просто источник тех же «негативно окрашенных» проявлений. Субъективизм, если собственно и отстроиться от его роли на социальной сцене, это и есть некое осознание влечения или качества притягательности чего-либо, в том числе, естественно, и неких иллюзий и концепций, создающее атмосферу психологического комфорта, но в таком смысле явно не позитивное и с когнитивной точки зрения. Но и помимо подобного рода «негативного» вектора, направленного на когнитивные практики, настрою суждено инициировать и такого рода увлеченность, что позволяет концентрацию и на решении некоей задачи или просто на результативном завершении предпринятой деятельности. То есть это нечто своего рода подсознательная форма «персональной аксиологии» вкупе с такой же герменевтикой, что и позволяет концентрацию и внимания, и прилагаемых усилий на собственно предмете, прямо понимаемом как позиция фокусировки интереса. И тот же Ленин, как можно судить, в его написанных «на одном духу» критических заметках равным же образом воспроизводит в таком распадающемся на многочисленные эпизоды акте еще и нечто увлекавший его настрой. Но чему же именно и, более того, каким именно способом и дано воссоздавать в сознании тогда и собственно доминанту «настроя» - подобному вопросу уже дано ожидать и особенного анализа, хотя здесь и само собой условию воспроизводства подобного рода «возобладавшей установки» и не дано подлежать сомнению. В том числе, конечно, и для личности, лишенной страстей, приземленной или даже «бледной», равно дано действовать и фактору «настроя», но здесь ему дано принимать и формы либо кратковременного, либо слабо проявленного, либо, положим, и в известном смысле мигрирующего и вызываемого различными внешними влияниями. И, с такой точки зрения, и устранение настроя - оно же фактически и «утрата интереса к жизни».

А далее нам следует обратить внимание на то, что и ряд проблем, равно нашедших освещение в тексте Ленина, собственно уже прямо связан с предметом, что же такое собственно и следующее со стороны условной внешней среды или окружения непременно же необходимо и для поддержания в индивиде состояния «настроя». Ленин, конечно, любым образом лишь сквозь призму когнитивных проблем, но - некоторым образом проясняет и подобный момент.

Огл.  Формы и средства «поддержания настроя»

Представим себе такую воображаемую картину: кто-то еще при жизни Евклида осыпает его упреками в неспособности к предложению тогда же начал и нелинейной геометрии. По сути, большую степень абсурда даже сложно вообразить - если кому-то и доводится действовать в области точных наук, когда его осознанию в некий момент и открывается возможность определения неких принципов, то именно ему и следует формулировать подобные принципы и доказывать посредством их приложения тогда и хотя бы одну вероятную теорему. То есть точные науки - они и есть «так и устроенная» сфера умственной деятельности, где утрачивает смысл и любого рода психологическое или характеристическое позиционирование индивида, и где важна лишь достаточность метода в его следовании логике, посредством чего и дано раскрываться любым связям и зависимостям, прямо существенным для функционального описания некоей топологии. Иными словами, в точных науках непременно дано действовать принципу - предлагаемому решению не дано знать за собой никакой психологии, но дано знать лишь цепочку логически удостоверяемых шагов, в конце концов, и выводящих на реализацию строго проверяемых зависимостей. Кто и как, в каком настроении, и под каким «соусом» реализует эти цепочки - реально неважно, и - никоим образом не составляет предмета рассмотрения точных наук. То есть если в области точных наук и раздались бы «прижизненные упреки Евклиду», да даже и посмертные, то это никак не затрагивало бы и собственно предмет точных наук, но, так или иначе, но могло бы выходить на арену тех же «событий в научном сообществе».

Но странное дело философия, и, быть может, ее маргинальный толкователь Ленин - для него сами элементы корпуса философствования и дано образовать различного рода «психологическим моментам» становления философского дискурса. Если исходить из текста, то в условной реконструкции присущего Ленину понимания уже невозможно предложение чего-либо, что столь органично и могло бы вписаться в корпус философских представлений, как это удается сделать и разного рода поощрениям, приветствиям и упрекам друг другу различных мыслителей. Однако и мы здесь все же слишком увлеклись и явно забыли о том, что мы намерены исследовать отнюдь не предмет философии и не деятельность Ленина, но собственно предмет такой проблемы, как непосредственно природа личности.

Тогда уже не пренебрегая такого рода составляющей, как явно не вполне уместная практика «наброса» психологии в далеко не психологическую тематику, нам и следует напомнить о таком важном результате нашего предшествующего анализа, чем и возможно признание условности «настроя». Если и сами собой упреки, поощрения и приветствия, чему и дано столь сильно волновать ленинское сознание, это вряд ли производные изначально и образующих предмет рассмотрения логических форм, то куда как совсем иное дело настрой, чему, скорее всего, так прямо и дано питаться подобными знаками внимания со стороны окружения. Или, как мы позволим себе допустить, с одной стороны, настрой как бы и исключает воссоздание сугубо изнутри, но и, помимо того, и своего рода обращенная на него «синхронизация» тогда уже важна и не только тому, кому адресована, но и самому предпринимающему «акт синхронизации». Если перейти на язык в известном смысле образных понятий, то настрою и следует «питаться соками», идущими со стороны внешней среды, в том числе, и такими странными «соками» как позитивная «накачка» идущая и от выражения той же негативной экспрессии. Здесь, конечно же, вряд ли возможна оценка, что не поступай такая «подпитка» со стороны внешней среды, то и настрою суждено «зачахнуть», возможно, что настрой все же более «устойчив», но уже в смысле способности закрепления и поддержания настрою явно в состоянии пособить и подобного плана «подпитка». В подобном же отношении и собственно марксизму в присущей ему легкости переключения на «волну настроя» и дано ожидать признания еще и как системе представлений, отчасти как бы и отчужденной от формалистического анализа и при этом явно открытой и для нечто иного. Во всяком случае, этим нашей философской теории личности и дано определить следующую проблему: насколько настрой собственно «замкнут», и - насколько же он привязан к внешней поддержке и закреплению посредством и нечто «воссоздания атмосферы», и насколько он устойчив перед угнетением, и насколько «запитан» от тех же прямых или инверсных форм подкрепления?

Но поскольку в настоящем анализе нами все же избран порядок «следования за Лениным», то и подобает взглянуть, какому «влиянию на настрой» и дано заявить себя в тех «упреках, поощрениях и приветствиях», чем, собственно, и полнится ленинский текст. К примеру, если брать те же «приветствия» то они явно различны - начиная более сдержанным «приветственным отношением» и завершая не чуждой характерного накала и «готовностью горячо приветствовать». Равно и «похвала» - ей равно дано представать и сиюминутной, и регулярной, и взаимообразной, даже - и само собой манерой имманентного дружелюбия, заключенной в способности «хвалить всех, вплоть до». Тем же самым образом похвале дано следовать или же определенно за что-либо или исходить почему-либо, а также обращаться и своекорыстной формой - «похвалить себя через кого-либо». Иными словами, если следовать Ленину, - то и в «похвале», и в «приветствии» и правомерно предположение расчета, - а именно, расчета на поддержание некоего настроя как бы «не вообще», не безмотивно, но на началах значимой привходящей - в закреплении приверженности идее, образу действий или даже возможности выхода на образование общности. Отсюда и возможно то понимание, что для такого рода практики как бы сугубо адресной «подпитки» настроя собственно и существенна деликатность вмешательства - здесь, как и в кулинарных советах обжоры-фелькурата важно не переборщить, но закрепить позитив, но так, чтобы он позволял и обращение тем позитивом, чему присуще и качество доступности для закрепления. Возможно, что собственно данная установка и предопределяет ту существенную деликатность, что само собой данной «подпитке» не следует нести и угрозы «подавления настроя» тогда уже теми же моментами интенсивности или авторитарности как бы и самого по себе средства подпитки. Равно подобную же дифференциацию дано обнаружить и практике «выражения презрения», конечно, у Ленина тяготеющего к выражению «крайнего» или «бесконечного» презрения, но равно не чуждого и тех же «презрительного отношения» или «презрительных насмешек». Равно презрению не возбраняется выражение и как эпизодическому, но ему же не дано исключать возможности и выражения теперь и в форме «презрительных замечаний». Однако, увы, такого разнообразия не дано обнаружить тем же «упрекам» - среди них нам дано отметить различие лишь между неким отдельным упреком или, скажем, серией упреков, а еще - и присущее им свойство быть вызванными либо отдельным проявлением, либо, напротив, и нечто чертой индивидуальной психологии или - и некими иными характерными чертами. Вслед этому и тем же «презрительным терминам», если и судить о них по примерам собственно и присущего Ленину понимания, и дано обнаружить различие в той же «силе выражения» презрения.

Другими словами, подобную «подпитку» и дано отличать способности поддержки настроя лишь непременно в случае, если ей дано обнаружить еще и специфику сочетания с интенсивностью и масштабом настроя и еще и не обращаться его подавлением той же «избытком силы» воздействия. Кое-где для поддержки или, напротив, гашения условно «шага» и достаточно лишь замечания, но иной раз для утверждения в некоей приверженности сложно обойтись и без «готовности горячо приветствовать». Конечно, это небезынтересный вывод, но нам все же следует вернуться к интересующему нас вопросу - рассмотрению предмета определяемой выше специфики настроя - его замкнутости или открытости, связи с подпиткой и «атмосферой» и - еще и устойчивости к угнетению.

Конечно, настрою равно не дано предполагать иного порядка становления помимо обретения лишь вслед выбора цели деятельности, а, следовательно, ему дано располагать и качеством направленности на внешний мир. Настрой - это в любом случае нечто идея адаптации или переустройства под себя некоей части мира, достигаемая, в том числе, и посредством расширения объема собственных возможностей. Отсюда и любого рода адресация приветствия настрою - это как бы не идея акта «обмена приветствиями», хотя в ряде случаев и она, но - тогда уже идея подкрепления настроя и собственно как направленности на внешний мир. Приветствие все же предполагает направление не с тем, чтобы так и «продолжать бытовать» как приветствие, но предполагает направление и в расчете на проявление встречной реакции - даже если такой реакции не дано принимать и формы «прямого ответа». Здесь равно, что критику не следует ожидать «прямого» ответа писателя, но - лучше утвердиться в надежде на укрепление некоей тенденции в творчестве, так и болельщику сложно удостоится персональной благодарности футболиста за поддержку, хотя можно ожидать и вознаграждения в виде улучшения игры. И тогда поскольку в любом случае «основой» настроя и возможно признание нечто «видения» мира, то ему равно пусть не функционально, но принципиально дано обнаружить и открытость внешнему вмешательству, пусть и в выборе другого источника подпитки, пусть - и в задании ограничений, лишающих состоятельности и собственно идею подобного настроя. Но на принципиальную открытость настроя внешнему миру равно дано налагаться и его функциональной и актуальной открытости - характерный пример, как кто-либо или не видит или даже запрещает себе мысль об утрате перспективы, продолжая лелеять настрой, на деле давно утративший и всякую перспективу. То есть настрою через «открытость в комбинации с изоляционизмом» непременно дано открывать и специфику синтетичности присущей природы - настрой непременно заимствован из некоего видения внешнего мира, где индивиду в контуре характерных ему связей интеграции с внешним окружением и дано сознавать себя тогда и «игроком на поле» этого внешнего мира. А далее сознание индивида, носителя настроя и обретает специфику места, где и дано объявиться нечто идее «игровой комбинации», и здесь настрой и реализует себя как нечто «тактика игрового поведения», собственно и подкрепляя сознание идеями на предмет, а следует ли «принимать пас» в подобной ситуации. А отсюда собственно и будет следовать и как таковое условие комплементарности настроя сторонней подпитке.

Но далее прямо в виду вовлечения настроя в порядок внешних обстоятельств дано заявить себя и проблеме равно присущей настрою теперь и специфики устойчивости. Здесь в известном смысле мы позволим себе и предложение помощи собственно Ленину, фактически сетующему на качество некто Рея располагать «бесконечным презрением к материалистам и бесконечным невежеством в отношении гносеологии материализма». Или некоей неизменной особенностью Рея и возможно признание тогда и полного пренебрежения здесь и любыми ожиданиями с его стороны хотя бы и какой-либо благосклонности к традиции философского материализма. В подобном отношении Рей как характерная фигура и позволит отождествление тем же носителем «устойчивого негативизма» по адресу этой формы философской традиции. Или настрою, но, опять же, не именно ему, но тогда и ему как опыту взаимодействия с внешним миром и открывается возможность обретения качества некоей не подверженной никаким влияниям определенности - опыт осознания Реем философского материализма таков, что недвусмысленно исключает серьезное восприятие данной философской традиции. Но тогда и вслед констатации подобного рода «категоричности» настроя не обнаружится препятствий и предложению определенных гипотез, но и не только гипотез, но и собственно картин куда менее жесткого постоянства настроя. Настрой, если он все же предполагает формирование под влиянием опыта взаимодействия с внешним миром, то равно же не исключит и корреляции с объемом опыта такого взаимодействия. И тогда и расширение подобного опыта, пусть и в виде прямого опыта, пусть - и в виде влияния посредством вовлечения в тот или иной обмен информацией и обнаружит за собой возможность теперь и тех или иных форм коррекции настроя. Но далее собственно в качестве мотивов такой коррекции возможно признание уже далеко не однотипных мотивов, ими и дано обратиться как особенностям индивидуальной психологии, так и склонности к следованию внешнему влиянию, так, конечно же, и собственно качеству «уровня развития» скепсиса.

Но и саму по себе возможность коррекции настроя вряд ли следует толковать тогда и как прямое объяснение еще и специфики его укоренения в возможной внешней подпитке или же в нечто в известном отношении «атмосфере». Если, положим, брать того же Ленина, то в его понимании и российскому махизму дано существовать непременно потому, что этой локальной традиции предшествует и европейский махизм, да и само собой на российской почве увлечение этим философским течением все же предполагает признание как «следование моде». Нам, конечно, не важно, так это или нет, но важно, что такая форма, как «следование моде» уже в такой мере реальна, что равно пригодна не только для обращения стереотипом, но и для приложения к широчайшему кругу явлений. Но тогда нашим «ключевым моментом» и возможно избрание уже не способности моды составлять собой внешний источник порождения как бы и «внутреннего» настроя, но то, что и повседневному опыту дано обнаружить реальность тех характерных фигур, для кого самоё существование равнозначно обретению такого настроя, как «следование моде», куда бы она ни последовала. То есть, как и в отношении религии, здесь и возможно предположение как бы и «добровольного подчинения» тому же постоянству в приверженности конформизму - некто склонен видеть и собственно смысл существования в как таковом заявлении адептом чего-либо, - моды, учения, традиции и т.п. Или - для человека непременно существенно и само собой осознание или позиционирование как «адепта», когда само содержание того, чему и заявлена приверженность, уже не настолько существенно, хотя здесь же правомерно предположение и лишь относительных, но никак не абсолютных пределов. То есть вполне допустимы и те случаи, когда и собственно настрой будет представлять собой заимствование «атмосферы», а равно и случаи, когда действительности настроя дано лишь как-то следовать из собственно восприятия «атмосферы». Это как раз и относится к тому, что Ленин вечно отстаивал то, что в его понимании звучало как «чистота» марксизма, поскольку не каждый, кто воспринимал марксизм, переводил эту его «атмосферу» в свой настрой целиком. Следовательно, если и брать марксистов, верующих и модников, то и каждая подобная практика применительно к присущей ей «склонности» и позволит признание как воссоздающая в персональном настрое еще и специфику вдыхаемой «атмосферы», но при этом не обязательно некоей эталонной, но воспроизводимой и на условии задания неких отклонений. Таким образом, настрою дано следовать и извне в том отношении, что индивиду дано перенимать и норму некоей «атмосферы» и воспроизводить ее в собственном настрое уже по мере собственной склонности. Конечно же, здесь дано вступать в действие и таким факторам, как «сила» подобной «атмосферы», или, напротив, мера самодостаточности личности, но не суть, - важно то, что для настроя не исключена и возможность воссоздания в том же качестве копии некоей внешнего комплекса атрибутов. Причем если подобная «атмосфера» уже развеивается, то, по преимуществу, и такому настрою дано уходить в небытие, что особенно показательно в случае моды, а иногда и совершенно не показательно тогда уже в случае религии.

Теперь нам предстоит прояснение и того обстоятельства, насколько настрой дано отличать и той же устойчивости к угнетению. Конечно, не следует забывать, что теперь и век антиалкогольной или антиникотиновой пропаганды едва ли не нескончаем, но одновременно и контингент курящих и пьющих все так же не ведает сокращения. С другой стороны, пристрастие к дурным привычкам вряд ли позволит отождествление и строго же как «настрой» - на него дано налагаться и той же форме психологической потребности, чему не обязательно дано исходить и из одного лишь условия «настроя». Конечно, состоянию «настроя» равно дано предполагать и задание конструкции в известном отношении «пластов»: скажем, той же увлеченности символическими формами или, как теперь принято говорить, «мемами», исходящими от неких культурных веяний или сенсаций, - когда-то их влияние слабеет, и мощи такой подпитки и дано обратиться лишь малозаметной формой факта истории культуры. Но одновременно и всякого рода формы воспроизводства настроя, чье формирование и подкрепляет принадлежность профессиональной, политической или возрастной среде уже явно обнаруживают и куда большую живучесть. Точно так же и «традиционная» церковь уже явно более преуспевает в распространении присущей ей атмосферы, чем решение подобной задачи удается и локальным сектам, но и, напротив, глубина охвата индивида таким настроем, идущим от локальных сект уже куда сильнее, нежели глубина проникновения «атмосферы» традиционной церкви. А равно вполне возможно, что и собственно индивид, воспринимая некий настрой как «вдыхаемую атмосферу», в случае сект собственно и ориентируется на заимствование именно той атмосферы, что и позволяет более «глубокий вдох». А отсюда как таковой реальности настроя следует предполагать и различные типы устойчивости. Или здесь равно возможна и устойчивость на началах безальтернативности, либо, напротив, и на условии глубины резонанса, или, наконец, на основе комфортности нечто «ареала конформизма» (чей диапазон есть переход от практики «как и все» до практики «только среди нас»), как условию устойчивости дано следовать и из «уровня отдачи» избранной ниши. То есть настрой устойчив не как сам собою настрой, но именно как настрой тогда и характерного формата или типа настроя. Так если тому же Рею, отвергающему философский материализм по условиям укоренения его настроя в том «ареале конформизма» что и обозначен как «научная методология» и удалось доказать, что философский материализм равно предполагает и строгое соблюдение норм этой методологии, то такое доказательство и обратилось средством прямого подрыва той же устойчивости настроя. Более того, некое понимание условия «устойчивости настроя» еще дано обнаружить и той же социальной практике, что именно поэтому прямо предполагает и те же меры ограничения кругозора, создания сред благоприятных лишь к отдельным формам психологического комфорта или, напротив, к практике непрекращающейся генерации реальной или мнимой подкрепляющей событийности. Тогда и в смысле характеристики «психологической достаточности» собственно индивида здесь равно возможно предположение и наличия нечто «силы сопротивления» попыткам дестабилизации настроя, - либо для человека не составляет труда «сменить веру», либо, напротив, ему уже с большим трудом удается покинуть «свои убеждения» несмотря даже на силу дестабилизирующего воздействия. Скорее всего, здесь еще возможно предположение и наличия особого фактора, что в различных областях проявления активности индивиду дано обнаружить и способность к образованию нечто же различных форм настроя, где каждой такой форме равно дано коррелировать с такой специфической областью. Отсюда и правомерно признание, что некоему числу форм настроя и дано образовать нечто «букет», где собственно самой гармонии «букета» и дано стабилизировать тогда и непосредственно собственную структуру. Если, напротив, отдельной форме настроя и дано развиваться как изолированной вне последующего закрепления еще и в значении элемента «букета», то ей же дано обнаружить и куда большую уязвимость перед дестабилизацией, хотя это и не означает, что ей заказаны и иные возможности закрепления.

Тогда как таковой настрой, причем - никак не настрой в его качестве «сугубо направленности», но он же и как нечто характерная приверженность и функциональная достаточность и займет положение теперь и начала всякого рода «пристрастий», но и анализ подобного рода последствий настроя все же будет подлежать отождествлению уже как некая особая задача. В принципе, собственно и правомерно признание существенным, что как таковой мерой социально-психологической, а, по сути, и онтологической идентичности индивида и возможно признание того же присущего ему комплекса настроя, а, отсюда, и все прочие черты личности и позволят признание и как нечто «побеги», произрастающие от такого корня. То есть, на наш взгляд, функционал «настроя» и есть то нечто, что любым образом позволяет констатацию и нечто же «фундаментальных начал» персональности, а уже вся прочая отличающая индивида специфика - это не иначе, как его производные. Тем не менее, это не обязательно нечто «голые» производные настроя, но, положим, те производные, чему и дано восходить к неким тогда уже кумулятивным началам такой важной особенности индивида, как уровень способности осознания, представленный теми же опытом, гибкостью интеллекта, пытливостью и т.п.

Огл.  «Способность» в значении «драйвера» поступка

Поскольку для нас и собственно объект анализа образует лишь некий определенный источник, то, возможно, нашему описанию не дано предполагать охвата и полного комплекса способностей индивида. Другими словами, те способности, что, тем или иным образом, но удостоил внимания избранный нами источник - это все же различные уровни достаточности ума, хотя к числу непременных «способностей» неизбежно отнесение и тех же качеств ловкости, внимательности, развития вестибулярного аппарата, способности концентрации, выносливости, выдержки и упорства и т.п. Но если нам и дано следовать тропой, уже проторенной нашим источником, то следует оценить, каким же образом он намерен толковать и ту же существенную в смысле разрешаемой им задачи проблему «достаточности ума»?

Используемый нами источник, за исключением выделения такой специфики, как «вдумчивость», фактически фокусируется лишь на альтернативе «талантливость - тупость», охватывая точкой подобного фокуса еще и некие подвиды такой альтернативы, скажем, те же неумность и гениальность. Более того, для него и собственно предназначение подобных маркеров - представлять собой приемы риторики: если некая трактовка и неприемлема, то и собственно ее авторство - проявление отсутствия ума или тупости, напротив, если трактовка близка позиции автора, то такой мыслитель и позволяет признание тем же обнаружившим «гениальную прозорливость». Другими словами, качество решения, определяемое или исходя из некоей предустановки или тогда и по условиям весьма специфичных критериев достаточности, и обращается здесь основанием, собственно и позволяющим задание такой характеристики, как оценка уровня способности. То есть определение уровня способности и не восходит здесь к такому основанию, как собственно сложность задачи, но предполагает принятие в расчете на наличие лишь подобающего или, напротив, не подобающего решения, что и указывает на то, что мыслитель, предложивший такое решение, и позволяет признание или тупым или гениальным. Таким образом, можно сказать, что практически каждого, нашедшего свое оригинальное доказательство теоремы Пифагора - а число вариантов такого доказательства весьма велико, - и следует понимать гениальным лишь на основании, что доказанное положение истинно.

Подобный подход, какую бы он и не обнаружил меру примитивности, тогда посредством критической переоценки и позволяет выбор верного направления: уровень способности практически исключает определение просто из результатов деятельности, но позволяет - лишь из учета тех обстоятельств, на фоне чего и предполагает проявление. Как правило, некто ищущий новое доказательство теоремы Пифагора уже убежден в истинности искомой зависимости, что определенно невозможно сказать о ком-либо впервые осознающем справедливость данного отношения. Тогда и некто иной, доказывающий данную теорему лишь повторно, тот непременно талантлив, но и только; и, напротив, непременно талантлив тогда уже и тот, кто ранее других и преуспел в выявлении некоей важной математической зависимости. То есть качество способности «уровень ума» - это, так или иначе, но качество достаточности умственных способностей для решения сложных задач или задач, еще и осложняемых неполнотой определенности в отношении искомого решения. Но тогда уже и просто предложение правильного решения - это еще не должная мера качества ума.

На наш взгляд, подобный же подход равно правомерен и в случае определения того же качества «вдумчивости». О наличии подобного качества тогда и следует судить исключительно в случае, если некое содержание, подлежащее выделению из некоего массива информации, все же предполагает особо внимательный или «поисковый» порядок выделения, а не просто констатацию как своего рода доступное для «непосредственного» обнаружения. Или «вдумчивость» - это в любом случае не способность следования «на коротком поводке» за как таковым порядком организации тех или иных данных, но - непременно способность рекомбинации таких данных для выявления и некоей прямо не очевидной связи. А тогда если сложить вместе «талантливость» и «вдумчивость», то и получится, что уровень развития интеллекта - это и своего рода сумма одновременно и способности критической оценки, и, здесь же, - и способности модификации структуры исходной информации. То есть показатель «ума» - это в любом случае показатель способности рекомбинации некоей поступающей информации, то есть свидетельство выработки и такого рода способов осознания, как тогда уже способность синтеза комбинации.

Здесь, скорее «почти очевидно», что той же способности рекомбинации или «быстрого схватывания обстановки» равно дано представлять собой начало и таких качеств, как ловкость и способности концентрации, но невозможно допустить, что ей же дано составить собой основание и той же «выдержки», хотя, и она способна скрывать все ту же природу. Дело в том, что «выдержка» - это не иначе как способность селективности, направленной на всякого рода побочные или паразитные раздражители.

Но если нечто «началом» или своего рода «механизмом» рассмотренных нами способностей все же и дано послужить некоей комбинирующей, неважно, конструктивной или, напротив, действующей на манер фильтра способности сознания, то каким же образом подобному функционалу дано обнаружить и связь с таким фундаментальным началом личности, что и представляет собой «настрой»? Как мы позволим себе оценить, существенно то, что всякая активность есть деятельность, а деятельность - есть «занятие», а занятие, что вполне естественно, есть целеустремленное следование установке. А потому, в конце концов, и интеллектуальность во многом следует определять как способность «настроя» на приоритет некоей цели с концентрацией на данной задаче и отсечением привходящего. Но здесь мы все же позволим себе и вывод за рамки анализа вопроса о том, насколько настрою дано составлять собой нечто «доминанту» изощренного интеллекта, но то, что талантливость определенно невозможна в отсутствие должного настроя - следует признать несомненным. Скажем, в подобном отношении весьма показательно, что просто невозможно стать сильным математиком, если не располагать и своего рода «внутренним интересом» к решению численных задач.

Огл.  Индивид как собирательность: «регулярные проявления»

Обыденное сознание определенно не знает иного более привычного представления о личности, нежели нечто «типическая характеристика» - здесь индивид и предполагает вознаграждение множеством квалификаций, положим, от «неопрятного до модника» или от «молчуна до болтуна», что и не предполагают иного определения кроме как признания присущими индивиду формами регулярных проявлений. Конечно, здесь в развитие теории подобных форм возможен выбор и такого исходного пункта анализа как сами собой представления обыденного сознания, но мы все же позволим себе повести анализ в порядке рассмотрения тех примеров регулярных проявлений, что, так или иначе, но удостоены упоминания в избранном нами источнике.

Но здесь мы позволим себе и выделение обстоятельства, что если и следовать источнику, то такого рода «регулярные проявления» способны обнаружить и некое разнообразие - от снов и обморочных состояний и так и вплоть до характерных рефренов, осторожности и боязливости, характерных привычек или типически свойственных манер. Иными словами, здесь определенно невозможно сказать, что подобного рода формы «регулярных проявлений» - они и непременно порождения некоей вполне определенной природы, но, напротив, они равно позволяют признание и тем специфическим множеством, чему дано составить и нечто объединение ряда разноприродных явлений. Более того, как мы полагаем, нам равно не избежать принятия и «логики» нашего источника, откуда и возможно допущение, что в смысле нечто «личностного начала» слагающими подобного начала все же возможно признание непременно и комплекса факторов различной природы, и подобную оценку вряд ли следует понимать недостаточной. Индивид, репрезентируя себя как личность, собственно и репрезентирует присущую ему специфику сведения воедино множества различных способностей, что в совокупности и позволяют формирование «личности» как нечто игрока на поле социального взаимодействия, собственно и выступающего во всеоружии подобного «арсенала способностей». То есть личность собственно и дано слагать не условиям сугубо локальной природы, но, непременно, здесь и условию способности определяющего личность интенционального начала вбирать в себя и использовать в своих целях качества, что и определяет присутствие различных природных привходящих. Так каким же видам природы и дано оставить свой след теперь уже и в нечто «едином комплексе» личности?

Положим, свой след здесь и дано оставить той же специфике «прямой» психоневрологии - скажем, той же возбудимости в виде склонности к ажиотивным проявлениям, всякого рода обморочным и близким им состояниям и снам. Собственно подобный скромный набор и подсказывает нам используемый источник, и именно им нам и следует ограничиться, хотя и не пренебрегая здесь и тем допущением, что подобному набору равно дано ожидать и возможного расширения.

Далее здесь следует поставить равно идущую от прямой неврологии и специфику смелости и решительности и, напротив, их антагонистов боязливости и робости. Наш источник, прямо замыкающий его рассуждение пределами некоего контекста, - содержания текста, а равно и хода и способа ведения дискуссии, уже недвусмысленно привержен и характерному преломлению данных качеств: или кому-либо дано «бояться сказать правду», как и страшиться «прямой постановки вопроса», или кто-либо иной и обнаружит свойство «решительно отгородиться» от чего-либо. Равным же образом и нечто позиционированию на философском поле там равно дано заслужить признания и как нечто «робкой» формы такого позиционирования.

А далее, когда объем условно как бы «чисто неврологических» начал смелости или боязливости и позволит добавление к нему и нечто когнитивного «шлейфа», то и происходит становление тех же осторожности или, увы, не упоминаемых нашим источником авантюрности или склонности к риску. Также, увы, и единственная форма осторожности, о чем дано осведомить избранному нами источнику - это осторожность наподобие обычной формы осторожности в отношении опасного места, что и предполагает необходимость обхода. В ответ же не помешает определить, что непременным образчиком авантюрности и тогда и возможно признание здесь и собственно замысла написания нашего источника, в отношении которого лишь недостаток культуры вероятной аудитории и не позволял поднять его на смех.

Пониманию автору используемого нами источника дано совпасть с присущим нам пониманием и в том, что неким существенным пунктом действительности регулярных проявлений он равно склонен признать и действительность нечто регулярных проявлений «слабо контролируемых» состояний. Таковыми, скорее всего, и возможно признание тех же неосторожности, легкомыслия и отчаяния. Однако здесь возможно выделение и собственно специфики типологического различия подобных состояний, где характерно проходной неосторожности и дано соседствовать с непременно глубоким отчаянием или же легкомыслием, могущим отличать индивида уже и в «постоянном порядке». Тем не менее, подобные состояния, несмотря на бытование в различных формах, и одновременно не исключая среди себя и далекие друг от друга порядки становления, все же предполагают и приведение к способности личности не адресовать должного контроля той же проявляемой активности. Два примера «неосторожности» в избранном нами источнике - это проговорка и то, что там понимается как «неосторожное позиционирование». Единственный представленный источником пример «отчаяния» - пример чьего-либо восприятия внешней реакции на предложенную им философскую схему, а тем же «легкомыслием» там дано послужить и нечто чреватому нежелательными последствиями случаю лишь временного отказа от некоей принципиальной позиции. Однако если мы убеждены в том, что нашему рассмотрению все же дано подлежать именно группе ситуаций утраты контроля, то ей равно следует охватывать и состояния «должного уровня» контроля поведения. Скорее всего, именно подобной форме и следует соотносить такую особенность, как всякого рода «выверенные» реакции и, конечно, помянутую выше «осторожность» тогда уже как реализацию поступка теперь уже и из условий учета предосторожности.

Продолжением данного ряда, если последовательно и «удалять» его от неврологии и возможно признание и таких форм регулярных проявлений, что и предполагают осознание уже как формы персональной непосредственности; избранному нами источнику и дано указать на две такого рода формы, а именно - искренность и болтливость. Индивид здесь, пусть и не в каждом возможном случае, «отпускает вожжи», и - не препятствуя спонтанности порядка формирования поведения, не вводит в действие и установки нормализации. И здесь если «болтливость» - она же и прямой негатив в виде «выродившихся болтунов», то «искренность» в непростых отношениях философской среды - это и непременно предмет подделки.

Далее наше внимание следует направить и на те формы регулярных проявлений, что наиболее близки собственно условности «настроя», и таковыми и возможно признание доброты и злобы. Здесь сложно говорить об истоках этих качеств, таковым любым образом возможно признание и того же внешнего влияния, и отпечатка непростой судьбы, и некоей глубинной «психологии», но собственно важным и правомерно признание факта обладания индивидом качествами, что и обращают его в понимании окружающих злым или добрым. Если вернуться к источнику, то в одном случае ему дано указывать на значение «доброты» как начала проявленного снисхождения, в другом - как и случайному прохожему у сторожевой собаки, так и материализму дано представлять собой и начало озлобления у не приемлющих его философов.

Наконец, специфическое освещение в источнике дано обрести и таким характерным чертам личности, как манеры и привычки. В данном случае речи дано идти уже о нечто манере развития сюжета в рассуждении и привычке к некоему порядку занятия когнитивной деятельностью. Но даже и здесь, как и в тех формах привычек и манер, что куда более близки повседневности, возможно предположение и некоего автоматизма или же и нечто «около» автоматизма, то есть, если употребить подобное понятие без привычной окраски, нечто «безрассудно» запускаемой реакции на некие тем или иным образом фиксируемые обстоятельства. Если человеку дано пребывать в одиночестве, то здесь ему дано вести себя и неким характерным образом, если он же настроен и на состояние присутствия в обществе, то ему следует практиковать и несколько иной образ действий.

Избранный нами источник равно затрагивает предмет и тех же форм игрового поведения. Конечно, он не рассуждает о предмете нечто манеры ведения интриги, но обращает внимание на более простые вещи - «манеры нечестной игры», те же способы дипломатничать и хитрить. Мы здесь согласны с ним в том, что личности равно и, как правило, стабильно, дано обнаруживать и нечто манеру «ведения игры». Конечно, это не только способы «дипломатничать и хитрить», но и способы завязывать знакомство, поддерживать общение, заискивания или умения «отбрить» или же - и способы разгадки настроения коммуницирующего индивида. То есть индивиду дано обнаружить и такую специфику, как фактически неизменный арсенал «приемов ведения игры».

Наконец, индивиду не избежать обладания теперь и такими формами регулярных проявлений, что, в общем и целом, но позволяют признание и как замкнутые на разумность. Наш источник предлагает примеры двух таких форм, одна носит имя учености, а другая - «сериизованных когнитивных демонстраций», в данном случае - «рефренов». Да, и разумности дано найти в индивиде объемы ресурсов, характерные именно данному комплексу функционала, а равно и присущие лишь разумности состояния концентрации или автоматизмы с их стереотипами, что определенно позволят и регулярное проявление в развиваемой индивидом активности. Так или кому-либо уже в каждом из моментов ведения общения и дано проявить ученость, или же - знать и ответ чуть ли не на любой вопрос, или часто подчеркивать одну и ту же мысль или непременно фокусировать интересы на отдельной группе проблем.

Тем не менее, нам равно же подобает и выражение сожаления, что в мире сущностей не встретить и того же любвеобилия. Равно такой мир не в состоянии образовать и требуемого поля для проявления качеств угрюмости или жизнерадостности, общительности или немногословия, отчужденности или коллективизма и т.п. Равно в него же невозможно войти и тем же живости и инертности, здесь странным образом не увидеть и любознательности и нелюбопытства, нет здесь и беззаветности и взвешенности, и, вероятно, подобный перечень не исключает и возможного продолжения. Но важен иной аспект, - хотя бы и в «тенденциозной форме », но подобному перечню каким-то образом уже дано «нарисоваться», а тогда и собственно реальность таких качеств позволит истолкование и как нечто указание на специфику, что некоей группе особенностей личности непременно дано принадлежать ей и любым образом на регулярной основе. Ну а если речь следует вести о «регулярной» основе, то подобное истолкование, так или иначе, но предопределит и выделение условия «настроя», или, быть может, тогда и всего лишь «установки». Индивиду либо довелось так выбрать, или так сложилась его судьба, либо - на нем так отразилась и присущая «психология», что контакт с ним и наблюдение за его поведением и образом жизни и позволили выделение стойко сопровождающих его манер, способностей и черт характера. Эти составляющие индивидуальности уже далеко не универсальны по присущей природе, но и едины в одном - они более или менее постоянны для некоей личности.

Огл.  Целеполагание: мотивационное и интенциональное начало

Личности дано обладать и нечто способностью выбора цели, откуда правомерно рассмотрение и двух более существенных, если не вообще возможных форм такого выбора - мотивации и интенциональности. Тем более что наш источник обращает внимание и на подобные практики выбора или, иными словами, - формы воспроизводства установки.

Тогда если начать с формы установки, как бы предполагающей «более четкие» очертания, а именно, мотивации, то здесь источник не обходится и без отсылки к нечто четырем следующим формам мотива - соблазну, желанию и нежеланию, а также рассерженности. Конечно, здесь не помешает и добавление таких форм мотива, как разного рода стремления - выбраться или избавиться, твердо встать на ноги или, положим, «войти» или получить доступ куда-либо. Или, напротив, не стоит сбрасывать со счетов и такой мотив, как стремление к поиску приключений, к испытанию в опасной обстановке или само собой тяги к острым впечатлениям. Но какое именно содержание избранный нами источник и склонен определять как допускающее отождествление, положим, тем же «соблазнам и желаниям»? Это, с одной стороны, желание видеть себя в некоем освещении, и, здесь же, нежелание предстать с неприглядной стороны, а равно и принимаемое за «неосторожность» желание «не маскироваться». Далее в нем и «соблазну» дано найти выражение не в соблазне богатства, славы или счастья, но в нередком у творческой личности соблазне «увлечения темой», когда в известном отношении увлеченности «красотой идеи» и дано обернуться у творческой фигуры тем же «автособлазном на реакционные выводы». Если следовать схеме источника, то - как бы «кажущейся» логичности некоей концепции и дано обращаться источником доверия к данному построению, тогда отнюдь не достаточному уже с позиций объективной меры. Мотив же «рассерженности» фактически продолжает и мотив «желания» - казаться таким, а не другим, - где собственно подобная неудовлетворенность и порождает рассерженность, но и форме ее реализации, увы, уже не ждать здесь и развернутого освещения.

В существенном для нас смысле подобного плана мотивация и позволит признания прямым порождением настроя, собственно и следующим из принятия идеи или установки. Здесь изначально чему-либо и дано предполагать распознание тем же источником соблазна, как и нечто вызывающим неприятие, что в последующем ожидает трансформация и в нечто деятельную установку, несущую с собой или порядок регулирования или - «настройки» реакции. Используемый нами источник явно позволяет обретение и того «узкого» представления о нечто и формах подобной возможности, что предоставляет возможность и синтеза развернутой схемы.

Интенциональности, если исходным пунктом анализа этой формы и возможно признание той же типологии подобной способности, с одной стороны, дано обнаружить и ограничение пределами промежутка времени, но, с другой, дано обнаружить и большее типологическое разнообразие. Тогда и следует начать не с общих квалификаций, но собственно с анализа отдельных форм интенциональности, в силу чего и следует открыть рассмотрение исследованием и таких разновидностей интенциональных проявлений, как прямые намерения и фетишизм. Увы, избранному нами источнику дано включать в себя лишь единственный, но, к счастью, характерно красочный пример прямого намерения - а именно, отказ от рассмотрения «многочисленных случаев некорректного обращения» неких интерпретаторов с некими идеями, положим, в силу их очевидного уподобления некоему стереотипу. Иными словами, «прямое» намерение - это непременно следствие действия такого фактора, как фактор неизбежности выбора, хотя источником порождения самой идеи такой неизбежности и возможно признание условия «следования хорошему тону», как, в данном случае, разумному порядку наполнения текста комплексом содержания. Здесь правомерно и добавление, что и прямое намерение «не лезть в болото» - равно порождение и очевидного представления о прямых последствиях поступка. Или «прямое» намерение и позволит признание формой намерения, чему непременно дано обнаружить и тот же мотив следования простому, что практически то же - очевидному принципу ведения деятельности. В отличие от прямого намерения, «фетишизм» в нашем источнике - обвинение, предъявляемое философскому материализму, что присущая ему подстановка «природы» в любые возможные схемы и есть «фетишизм». Тогда если отбросить конкретное содержание таких претензий, то за подобный «фетишизм» и возможно признание идеей подстановки нечто в любую возможную в известном смысле «открытую позицию». То есть если за «прямым» намерением и дано стоять элементарному опыту, то за фетишизмом дано стоять и нечто всепоглощающему желанию в части придания едва ли не всему некоего характера или порядка, отбрасывающему при этом чуть ли не все привходящие, какие лишь возможны. Таким образом, в обоих случаях нам и дано наблюдать «прямодействие» - в одном случае прямое воздействие признаваемого «очевидным» опыта, в другом - воздействие и собственно преобладающего желания. Чему, в таком случае, и дано определить тот же верный ориентир нашему анализу интенциональных проявлений - за ними непременно дано просматриваться и разным образом сложному порядку формирования.

Если это и так, то тогда следует определиться и с выбором способа следования вверх по «лестнице сложности» и принять, что вслед за прямыми формами интенциональных проявлений нечто расположенную выше ступень и дано образовать «интенционально-ориентирующим реакциям». Собственно образцами таких реакций и возможно признание уже критически оцененной Лениным формы «тяги к порядку», плюс, напротив, и часто вспоминаемое им «следование моде», а также - и «реакций мировоззренческого скепсиса» уже как источника критического восприятия в заимствовании неких представлений и обустройства на подобной основе и некоего комплекса опыта. Тогда в подобных «ориентирующих» реакциях и возможно выделение теперь не просто воздействия «очевидного» опыта, но и последствий инициации некоей поисковой или любопытствующей формы проявления активности. Но и само заимствование «руководящего» элемента опыта здесь достаточно просто - это же и образец наглядной или спекулятивной, но элементарно регулярной формы представления; то есть - подобный источник это и тот же «очевидный элемент» опыта, но лишь закрепляемый как допускающий определение посредством чего-либо.

Далее в значении куда более сложной формы интенционального проявления возможно признание и нечто «мимолетного увлечения», если «как увлечение» оно и предполагает воссоздание как «преходящее». То есть если мы получаем впечатление от посещения или встречи и так же неизбежно осознаем его кратковременным, то, по существу, фактически и исходим из идеи сложной зависимости. Избранный нами источник как раз и понимает таким «кратковременным увлечением» то же «мимолетное увлечение идеализмом небольшой доли специалистов» порождаемое тем эффектом, что и привносит в познание построение математических моделей. Тогда здесь возможно приложение и следующей схемы: специалистов как бы «возбуждает» идея придания принципиального смысла математически формализованной картине мира, но одновременно им очевидны и неизбежные ограничения данного подхода. Точно так же и любой эффект, создаваемый чем-либо, что изначально и предполагает признание как нечто ограниченное в его способности воздействия, известное по выражению «праздник проходит».

Тогда уже куда более существенной сложности и дано отметить те формы интенциональных проявлений, что некоторым образом близки тому же называемому нашим источником «ребячеству», - скорее всего, характерной склонности к нечто «залихватской» манере поведения, в том числе и в когнитивной сфере, где и возможно убеждение, что «новое именование изменит существо плана содержания». Конечно, здесь непременно прав Ленин с его неизменной приземленностью в части, что «выдумкой нового словечка невозможно отделаться от основных философских направлений», но какую именно природу и специфику и следует отождествлять той форме интенциональных проявлений, что, собственно, и предполагает отождествление такому «ребячеству»? Скорее всего, здесь и подразумевается детская манера поспешать с совершением поступка в отсутствие должного внимания тому же полному букету существенных обстоятельств; то есть это в известном отношении неоправданная надежда на то, что и «так сойдет». Или - это не просто вера в возможность «легкого решения», но и своего рода вера в саму возможность легких решений или - и в возможность «простого способа» достижения цели. «Ребячество» - это вера в то, что в известном отношении заносчивость - это эффективный и достаточный способ действия.

И тогда, на наш взгляд, уже наиболее сложную форму из числа называемых источником интенциональных проявлений и дано образовать форме «намеренных манипуляций». То есть это в любом случае последствие обретения идеи, что достижение некоего эффекта и невозможно иным образом, помимо неких приемов введения в заблуждение или искажения положения дел. Если следовать за нашим источником, то он и указывает на нечто «недостаточное цитирование», то есть сокрытие информации, важной для получения вывода. Конечно, если и на деле предполагать манипуляцию, то не следует ограничиться и такой простой формой, но и элементарная манипуляция, если она каким-то образом и предполагает осознанную форму воспроизводства, и есть результат наличия особенной интенции, состоящей в идее «подготовки почвы» для оказания воздействия. В любом случае «намеренной манипуляции», если она и на самом деле «намеренная», и дано восходить к цепочке умозаключений, строящихся на основании осознания такого фактора, как зависимость самой возможности достижения результата от создания определенных условий.

Тогда в завершение темы «интенциональных проявлений» и следует констатировать, что различных форм убежденности, уверенности и видения цели куда больше, чем дано показать источнику, но, как и в случае мотиваций и регулярных проявлений, и здесь дано установиться и нечто «контуру», что, в конце концов, и позволяет выход на построение «полной картины».

Далее, тому же нашему источнику дано предполагать и такое развитие темы мотивации и интенциональности, как особый предмет «возрастные и популяционные тренды и окраски интенционально-мотивационной специфики». Иными словами, мотивациям и интенциональным проявлениям как бы и не дано существовать «самими по себе», но и предполагать связь с возрастными и прочими формами контингентной специфики и теми же социальными тенденциями. Единственный предлагаемый им пример подобных трендов - это пример «возрастной дерадикализации», но нам следует допустить, что возможно построение и куда большего числа таких связей. Во всяком случае, мотивациям и интенциям так и не дано строиться лишь в силу действия внутренних причин, но равно знать за собой и ту же природу продуктов оказания влияния или результата заимствования.

Огл.  Реактивная сторона: эмоциональные проявления

Самое любопытное, что наш источник фактически обнаруживает и «прямое разделение» возможных видов эмоций на «реактивные» формы и, напротив, и нечто «эмоционально устойчивые состояния». Хотя, конечно, и последние вряд ли позволят признание и как не более чем «само собой» следующие из тех же качеств индивидуальной психологии. Тогда, скорее всего, и следует начать с такого рода «устойчивых» состояний.

В таком случае, какие примеры эмоционально устойчивых состояний нам и предложит тот же обычный источник? Как таковой скрупулезный поиск и позволит выделение четырех таких форм - удовольствия, радости, отвращения и кошмаров. Здесь удовольствию и радости и дано наступать не иначе, как по причине поддержки точки зрения некоего лица рядом его единомышленников, а стойкое отвращение в собственно авторе дано порождать как неким тенденциозным фигурам, так и заигрыванию кого-либо с неприемлемой для автора точкой зрения. Далее, прямым источником кошмаров для неких характерным образом мыслящих лиц и предполагается признание нечто философского принципа, так прямо и подрывающего последовательность мышления данных лиц. Но подобные упоминания уже практически ничего не уточняют в части специфики подобных состояний, хотя, тем не менее, возможно и допущение, что эти состояния постоянны потому, что так или иначе, но замкнуты и на нечто постоянно действующий фактор. Иными словами уже само собой форма «эмоционально устойчивое состояние» и позволит признание как такого плана фигура такого состояния, что прямо и обусловлена тем же продолжающимся воздействием фактора, и, положим, не просто воздействием, но и восприятием в значении воздействия. Отсюда и само собой эмоционально устойчивое состояние - оно же и состояние, обусловленное наличием «стойкого подкрепления», и данное условие - тогда и нечто существенное начало. На подобной основе и возможно различение неких иных эмоционально устойчивых состояний, так или иначе, но порождаемых и осознанием специфики «постоянства действия» фактора.

Реактивным эмоциональным проявлениям, если в части разнообразия присущих им форм и сравнивать их с «устойчивыми состояниями» посредством тех же свидетельств, найденных в нашем источнике, и дано образовать более насыщенную картину, и потому наш анализ подобных проявлений и следует адресовать нечто подгруппам таких проявлений. В частности, этот анализ удобно открыть и рассмотрением такой любопытной подгруппы данных проявлений, чем и правомерно признание нечто «моторно выраженных эмоциональных реакций». Видимо, и собственно Ленин каким-то образом пристрастен к таким проявлениям, если упоминания в его работе дано удостоиться и целым пяти разновидностям подобного рода форм - это и: появление блеска в глазах, и розовение щек, а также гримасы, ужимки и заключение в объятия. Розовение щек и появление блеска в глазах - это результат тех номинальных «пощечин», что некоему автору и сподобилось надавать приверженцам одной из точек зрения, - то есть, фактически, это те формы «моторной несдержанности», что и предполагают инициацию собственно остротой воздействия сильного негативного раздражителя. То есть в определенном отношении они и позволят отождествление и теми же нечто моторными «индикаторами» состояния утраты самоконтроля. Важно понимать, что и розовение щек, и - появление блеска в глазах - они означают здесь и маркеры одной и той же ситуации, или - утрата самоконтроля, если наше представление о подобном явлении и возводить к предложенной Лениным характеристике, это и есть нечто «комплексная» форма такой утраты контроля. Равным же образом «ужимки и гримасы» - в присущем Ленину понимании они прямо сопровождают друг друга, собственно и означая неприятную ситуацию отсутствия ответа у неких лиц на существование неких принципиально важных воззрений. То есть подобные формы - не просто несдержанность, но и своего рода реакция «управляемая с позиций проявления, но неуправляемая с позиций формы или наполнения». Наконец, «заключение в объятия» - это же и форма управляемой и осмысленной реакции, но еще и такого плана, что предполагает и нечто «эмоциональный экспорт» состояния одного лица кому-то иному. Но, кроме того, в тот же ряд возможна постановка и столь милого Ленину «веселья», собственно и охватывающего его самого по поводу описанного выше «розовения щек», что и позволит признание и той же комбинированной и «экспортной», и, одновременно, - и «закрепительной» реакцией на, скажем так, развертывание некоей картины. В нашем случае собственно важно, что в любом случае подобные реакции и позволят признание непременно как ограниченные некими ситуативными рамками.

Исходя из этого и неким возможным продолжением равно возможно избрание теперь и исследования той группы форм реактивных эмоциональных проявлений, что уже относительно независимы от составляющей воспроизводства в моторной форме. Это, равным образом, ряд что положительных, что отрицательных эмоциональных откликов, таких, как сострадание и огорчение, горькие рыдания и возмущение, или - тогда и те же ликование, восторженность и восхищение. Принадлежность данному ряду равно же обнаружит и то же вносящее умиротворение «состояние удовлетворения». Причем используемому нами источнику в подобном отношении дано затронуть и предмет типологии таких реакций, например, определяя сострадание как носящее импульсивный характер, или «допускающее проявление и в нерасчетливой форме и даже в виде безоглядных поступков». Но следует сказать, что это уже некая цитата, вслед чему и следует тот комментарий, где буквальным образом и равно в эмоциональной форме, Ленин и констатирует, что «подобными несказанными пошлостями заняты десятки и сотни страниц эмпириокритической философии». Но мы все же не пренебрежем той оценкой, что сострадание это некоторым образом и есть нечто «проективное проявление коммунальности и в этом смысле начало позитивности и антиутилитарности человеческой природы, а также и очевидный образец стремления к устойчивости». Возможно, подобное «стремление к устойчивости» и не предполагает возведения в абсолют, но это все же и некий «психологический мотив» и, в нашем смысле, конечно, - «настрой». Но и подтекст упоминания тех же «огорчений» и «горьких рыданий», - а это уже и авторская речь, он же и указание на различные обиды от всякого рода непонимания или становления чуждой атмосферы. Но самое любопытное в отрицательных эмоциях - это упоминаемое в некоем цитировании «возмущение», где оно и позволит оценку уже как предмет манипуляции, в данном случае - предпринятой собственно Марксом. Хотя равно же область становления возмущения не предполагает ограничения и лишь практикой искусственной культивации, допуская становление и у собственно автора, в частности, позволяя порождение констатацией и некоего, как он полагает, очевидного передергивания. А далее «ликование» и ожидает здесь представление как нечто же специфический оттенок манеры изложения, а разного рода «восторги» - то и как взаимное признание друг друга некими авторами прямо на манер «рыбак рыбака», и здесь же и «восхищение» - равно порождение и тех же сходства в воззрениях или духовной близости. Ну и, наконец, уже более уравновешенное «состояние удовлетворенности» - это не в пример Швейку, удовлетворявшемуся удачей избежать узилища, но тогда и ироническая констатация, что некий автор при построении одной своей схемы все же сделал милость, и не удостоил упоминания леших и домовых. Уже в интересующем нас смысле всем подобным эмоциям не иначе, как и дано восходить к различным формам настроя, далеко не одинаковым по типологии, допуская даже и как бы «привитие» в значении настроя. И равно же подобный перечень не позволяет и признания полным, но, одновременно, ему невозможно отказать и в достаточности для обретения и нечто «контурной» картины самой способности проявления в известном отношении «имплицитных» эмоциональных реакций.

Своего рода формой «эмоциональной тональности» равно возможно признание и такой отмеченной в нашем источнике разновидности эмоционального проявления, чем и дано послужить той же «симпатии». На деле сложно сказать, действительно ли симпатии позволят отнесение к числу эмоционально устойчивых состояний или, напротив, числу эмоциональных реакций - специфике симпатии дано обнаружить признаки принадлежности как одной, так и другой возможной форме. И здесь же естественно, что избранному нами источнику дано указать на форму симпатии внутрикогнитивного толка - «учителя любимые учениками», хотя источниками симпатии равно возможно признание и той же личной привязанности, и - множество иных возможных форм расположения, в частности, ту же симпатию знаменитому актеру. Нам же существенно, что симпатия все же непременно сопряжена с наличием настроя, причем, вполне возможно, далеко не единственного, и тогда и сама ее действительность и позволит отождествление теперь и как прямое подтверждение предлагаемого нами решения.

Наконец, как нам дано понять из материалов источника, в эмоциональной сфере возможно существование и нечто «полуэмоций», то есть форм, что как бы «готовы вылиться» в эмоцию, но при этом все же не успевают и с обретением «формата» эмоции. Собственно сюда и возможно отнесение того же «проявления раздражения», когда негативная реакция налицо, но каким образом ей следует вылиться, еще не очевидно. Естественно, что в избранном нами источнике речь идет о якобы раздражении по адресу определенных идей, но идеи в подобном отношении - всего лишь повод для проявления раздражения. В нашем смысле важно то, что «раздражение» непременно и позволит отождествление как ситуация конфликта условий внешней среды с неким настроем у индивида, плюс к этому еще и как фактор отсутствия установки уже в части возможности внешнего выражения подобного состояния.

Конечно, нашему описанию не дано постичь реалий мира эмоций даже на уровне представления о «видимой части айсберга», но важно то, что все обнаруженные нами свидетельства, что непременно ожидает признание как принадлежащие случайной выборке, лишь подтверждают принцип доминирования составляющей настроя в самой «конституции» личности. Эмоциональность - это непременное порождение и реализации в индивиде начала в форме «следования установке», пусть в том или ином случае такая установка и есть не более чем «пребывание в благоприятном расположении духа».

Огл.  «Личность плюс»: моторика и микромедиасреда

Избранный нами источник равно вознаграждает нас и таким рядом форм или видов проявления индивидуальности, что предполагают отнесение еще и числу форм условного комплекса «личности плюс». В качестве подобного рода «расширяющих» индивидуальность дополнений и возможно определение нечто форм условно «телесной» моторики и метамоторики и рядом и нечто формации «микромедиасреды».

В таком случае и разумный выбор первоначального предмета анализа - это обращение к той же куда более объемно представленной в нашем источнике моторике и метамоторике. А если и начать наше погружение в проблематику моторики, то в числе ее форм и возможно выделение такого развернуто обозначенного предмета, чем и сподобилось обратиться и «конструктиву способа действия». Здесь тогда и возможно выделение таких образцов, как антиподы неуклюжесть и ловкость, а также горячность, бессмысленные повторения и забавные способы действия. Те же ловкость и неуклюжесть, хотя их и дано проявить тем же неизменным событиям обращения с когнитивными структурами, тем не менее, определенно указывают на наличие у кого-либо или «неловкого способа» отхода от некоей философской традиции, или, равно, на наличие «поистине фокуснической» способности ловли слабых мест той же философской традиции. Конечно, здесь сложно представить какую-либо прямую связь с предложенным нами принципом «настроя», но все же если допустить подмену «настроя» нечто «настроенностью» в смысле специфики слаженности, то здесь равно возможна констатация и тех же «слаженности» и «разлаженности», равно уже как-то коррелирующих с настроем. «Горячность», о чем толкует наш источник, тогда это темпераментная форма защиты некоего положения или, напротив, опровержения неких тезисов. Связь подобной манеры действия с «настроем», как можно оценить, уже предполагает едва ли не возможность прямого выделения. «Бессмысленные повторения» - в данном случае это не повторения заведомо обреченных на неудачу попыток, но повторение неких тезисов, обозначенных в чьем-либо понимании и неким характерным маркером. Здесь как бы определенно предполагается и нечто манера совершения действия, исполняемого вне предвидения той же возможности парирования вероятной реакцией - и это, конечно, или некий «настрой», или, с другой стороны, и нечто «лакуна в комплексе настроя». Смысл «забавных способов» действия избранный нами источник склонен относить к попыткам «заметания следов», конечно, не всяких вообще, но таких, что каким-то образом допускают и возможность сокрытия. Здесь в смысле «настроя», конечно, можно говорить о том же начале, что позволяет отождествление и тем же «бессмысленным повторениям», - либо характерного упрямства, либо же и просто отсутствия осознания.

Кроме моторики, «подлинной как моторика», следует обратить внимание и на такую моторику, что не покидает пределов нервной системы. Конечно, в первую очередь здесь следует указать на такие особенности, как характерная острота ума или глубина памяти, но и естественным для тематики избранного нами источника и возможно признание такой формы «нейрофизиологической» моторики, как «забывчивость». В некоем единственном примере забывчивости здесь и представлена картина, что кому-то и доводится «проговориться по забывчивости». Тогда возможно ли понимание подобного рода моторики, а к данной группе равно правомерно отнесение и элементарных рефлексов, - той же «производной настроя»? Скорее всего, возможный ответ - пока такое понимание еще продолжает оставаться предметом дискуссии, но, тем не менее, и подобного рода проявлениям дано обнаружить и ту же известную стабильность.

Далее, теперь уже и в части само собой действительности условия моторики следует затронуть и такой предмет, как присущий индивиду комплекс моторных средств реализации реакции. Конечно, от Ленина не следует ожидать напоминаний о нежном шепоте, но и те же способности разражаться стонами или ревом, а также и совершение защитных движений равно будут предполагать признание и как обнаружившие специфическое значение. В отношении подобного рода качеств нашей концепции «настроя» тогда одновременно дано и предложить свои услуги и, равно, - дано и не настаивать на окончательном решении. Конечно, и «стонам», и «защитным движениям» и не дано знать иных причин, помимо такого источника как некое стрессовое или даже болезненное состояние, но и, с другой стороны, здесь вряд ли правомерно предположение и должного уровня контроля над собственно формами выражения подобных реакций, скорее представляющих собой автоматизмы. Но и само собой построение «портрета» личности уже в какой-то мере невозможно в отсутствие констатации и той же характерной манеры проявления себя в сложной ситуации, вполне возможно, что не собственно формы «настроя», но и нечто «внутренней инерции», слагающейся из автоматизмов, усвоенных практик и т.п.

Ленину равно не избежать выражения тогда и критического отношения к той форме реализации личных качеств, что и позволяет отождествление под именем «темпераментной корреляции». То есть, следует предположить, ему уже ничто так не свойственно, как дискредитация значимости собственно данности такой специфики, чему непременно дано означать или пребывание в поиске шумной компании, или, напротив, тягу к обретению спокойствия. Но в действительности личности, так или иначе, не уйти и от неизбежности выявления такой склонности, и индивиду дано обнаружить или тягу к энергичным формам ведения деятельности, или - к обустройству окружения как средству поддержания «равновесия». На наш взгляд, если человек в его жизненных обстоятельствах все же обнаруживает постоянство в специфических формах присущего ему темперамента, то это просто исключает иное понимание, нежели как отождествление в значении нечто, весьма подобного тому, что в смысле отношений предлагаемой нами схемы и предполагает истолкование под именем «настроя».

Специфика, что по меркам используемой нами системы понятий и позволяет воплощение в имени «практики формирования микромедиасреды», - это либо проявляемая индивидом способность выстраивания окружения как окружения лица, приверженного неким практикам или воззрениям, либо, напротив, формирование подобной среды тогда и в «открытой» форме, уже непременно предполагающей и начала конформизма. Здесь и следует начать с представления примера - в «логике» ленинского текста того же Беркли почему-то ожидает представление как «мыслителя, способного к воплощению в различные амплуа». То есть Беркли здесь непременно и предполагает признание конформистом - лицом, не приверженным неким строго заданным принципам, но способным к приданию своему поведению формы, что уже более подобает неким складывающимся обстоятельствам. Напротив, самого Ленина и превозносимых им «знаковых фигур», в особенности одного из них, если и отталкиваться от ряда предложенных характеристик, и следует определять как характерных «нонконформистов», рыцарей без страха и упрека, действующих лишь на началах следования неким установкам и изгоняющих из ближайшего окружения даже и намек на любое приспособленчество. Точно так же и другой характерной практикой формирования микромедиасреды и возможно признание нечто поведенческой «половинчатости», в нашем случае - «боязни или неспособность открыто, прямо, решительно и ясно рассчитаться с покинутыми взглядами». В интересующем нас смысле за всем этим и возможна констатация неких посылок в форме того же «настроя», так или иначе, но подвигающего личность к приданию окружению или характера окружения лица с тенденциозными представлениями или, напротив, приемлющего и известную всеядность. В подобном отношении и непременным дополнением общей характеристики личности тогда и возможно признание некоей следующей существенной формы «придания настроенности».

Огл.  Вновь «способность»: качества способностей

Определенному стечению обстоятельств, пусть и не обязательно в «актуальной» форме, но неизбежно дано наделять индивида и качествами «творца». А здесь и собственно способности к творчеству не дано исходить из иной возможности, помимо использования тех же наличных способностей. Но здесь мы определенно несчастливы в Ленине, явно банальном в характерном ему представлении о способностях, когда созданная им картина не знает оценок ни глубины эстетического восприятия, ни наличия особых творческих глаза или слуха, ни качества владения инструментом или качеств удивительной легкости слога. Ленин в своем следовании избранной им специфической манере готов судить в пределах лишь заданной себе же «черты оседлости», идущей от той же неизменной у него как рефрен альтернативы «гениальность - глупость». Его не волнуют ни наблюдательность натуралиста, ни искусство экспериментатора, получающее выражение в тонкости постановки опыта, ни комбинаторные способности или проницательность математика или шахматиста, ни практическая сметка и оперативность коммерсанта, его беспокоят лишь ум и безумие как руководящие начала восприятия неких концептов или принципов.

Но и подобного рода характерно контрастная схема «поляризации ума и безумия» равно же позволит обнаружение и некоей характерной типологии. С одной стороны, здесь дано действовать и вдумчивости как способности погружения в некую идею или гениальности как природе способности построения меткой фразы, а равно и «недостатку ума», «глупости» и «тупости» как источникам неоправданных претензий, самодовольства, индифферентности, избыточной приземленности или неуместной витиеватости. То есть такое разделение, если не вдаваться в предмет справедливости таких оценок, и есть разделение по признаку способности точности и пунктуальности выделения обоснований и посылок и, напротив, проникающих в построение некоего представления натяжек или поспешности. Или - что и гениальному художнику, что и глубокому мыслителю непременно важно и наличие «верной руки» - той же способности верно схватывать и избегать фальши в построении предлагаемой схемы. Иными словами наличие способности - это, помимо прочего, еще и своего рода форма проявления «аккуратности», - или, положим, той же выверенности если не движений, то движения мысли, тогда уже лишаемого всякой возможности отклонения от требуемого направления.

Тогда позволяет ли подобного рода способность к «трассировке» порядка поступка, включая в число подобного рода поступков и процедуры мысленной спекуляции теперь же и понимание как нечто простая производная и как такового «настроя»? Скорее всего, подобную способность и ожидает признание как производной «настроя», но и непременно лишь «в том числе» такой производной; здесь, в частности, равно следует принять в расчет и вероятность такого сочетания как наличие способностей одновременно с умственной леностью. А чем именно и возможно признание тех «задатков», что лишь при должном развитии и позволяют обращение подлинно «талантом» все же следует относить к предмету некоего отдельного анализа. Во всяком случае, Ленин не готов предложить нам каких-либо достаточных подсказок.

Огл.  Коммунальность: область персонального этоса

Человек - «существо общественное» и тогда он не в состоянии не развить в себе и столь существенных качеств общественности. В подобном отношении человеку и дано обустроить нечто «аксиологический интерфейс» во взаимодействии с обществом, чему равно дано предполагать продление и на самого себя, когда что в направлении общества, что и в направлении на самого себя ему и дано обнаружить такое качество, как аккуратность. То есть, хотя с одной стороны, задание области персонального этоса исходно и предполагает возложение на присущую личности специфику «позиционирования в обществе», но такое обстоятельство не позволит и признания «окончательным». Поскольку, с другой стороны, той же способности позиционирования дано прирастать и тем, что и самоё себя индивиду равно дано характеризовать еще и как объект и адресат собственных действий, и тогда и по отношению к себе он равно вынужден выстраивать и подобный характерный этос. Конечно, от избранного нами источника напрасно ожидать представления таких известных или важных качеств этоса, чем и правомерно признание той же «заботы о красе ногтей» или качества обходительности, но и, несмотря на такой недостаток, этосу все же дано найти здесь и характерно подробное представление, что явно приглашает к его должному использованию.

Итак, этос не просто реален, но одновременно предполагает задание и в присущей направленности, и тогда наш обзор и следует начать с рассмотрения позиций, где такая направленность или не столь значима, или характерным образом универсальна. К примеру, здесь возможно рассмотрение и таких существенных индивиду позиций, как усердие, старательность, педантизм, добросовестность, последовательность в ведении деятельности и, напротив, неряшливость, невежество и леность мысли. Ясно, что в правилах нашего источника подобные маркеры - они же и признаки форм литературного творчества или актов познания, где примером «лености мысли» и дано послужить той же биологизации истории, а положению одновременно примера невежества и неряшливости дано отличать и «игнорирование содержательной составляющей» неких широко известных тезисов. В русле того же тренда и той же «старательности» дано отметить и то же старание замолчать некую точку зрения, причем и «усердию» не избежать подобного же целеполагания - проявления лишь в случае принесения неких «клятв и божб», когда, напротив, «педантизму» дано удостоиться представления в значении лишь непременной черты одного из мыслителей. Здесь же и характеристика «последовательность в ведении деятельности» - это и нечто качество некоей группы мыслителей, когда той же «добросовестности» дано удостоиться и более разнообразного представительства, и потому с нашей стороны предполагать и отдельный анализ. Собственно специфика используемого источника и предопределяет «добросовестность» уже как характеристику, знающую приложение к следующим вещам - с одной стороны, такому качеству дано отличать и нечто эпизодические «актовые» формы, подобные вынесению оценки, и, с другой, отличать и как таковое позиционирование индивида, на что и дано указать случаю «добросовестного врага». В таком случае уже для нашей задачи данная типология вряд ли что прояснит в предполагаемом нами «раскладе», но ей же равно не перечеркнуть и предложенного нами решения - скорее всего, любые подобного плана позиции - уже непременно проекции неких установок, быть может, в ряде случаев и бессознательных. Хотя возможно, что подобные же установки равно могли бы представлять собой и результат усвоения опыта социального взаимодействия, но в важном нам смысле этому вряд ли дано порождать и нечто хоть сколько-нибудь существенные изменения.

Тогда уже вслед исследованию как бы нечто «универсальных» форм индивидуального этоса правильным выбором возможно признание и исследования таких форм, что, скорее всего, или по большей части или даже и собственно и направлены вовне. Конечно же, подобного рода специфику тогда и дано обнаружить все тем же прохиндейству и ханжеству, а вслед за ними и важничанью, стыдливости, здесь же порядочности и уважительному отношению, а, кроме того, и проявлению терпимости и двуличию, а, равно, и научной добросовестности и уважению к печатному слову, а также и честности. То есть тогда перед индивидом и дано открыться той же возможности выхода «на широкий простор» выбора «стратегии и тактики» поведения либо прямо по отношению социального коллектива или - по отношению отдельных его представителей, либо - по отношению нечто, собственно и обнаруживающему качества объекта усвоения для такой социальной общности наподобие научных открытий. В таком случае, что же именно для используемого нами источника и позволило обращение здесь же и очевидными образцами проявления или, равно, и самой специфики прохиндейства, ханжества и двуличия? В частности, для него тем же образцом ханжества и возможно признание философского идеализма, что «ханжески отвергает материализм при разборе вопроса об идеальности или реальности мира с тем, чтобы на уровне экзистенциальных запросов практиковать материализм в самом грубом смысле», с чем, конечно, невозможно не согласиться. И равно указанному там «прохиндейству» дано обнаружить и ту же природу - такова якобы деятельность «литературных проходимцев занятых спаиванием народа религиозным опиумом», «двуличие», согласно данной версии, это контраст между суждениями, произносимыми на публику и адресованными узкому кругу или такое использование некоего представления, за что адепт подобного понимания «не желает отвечать». Здесь, собственно, невозможно сомнение, - в любом случае подобным формам и дано обнаружить специфику установки, а, значит, и некоего «настроя», если только они не позволят признания и собственно порождениями недомыслия. Еще одну возможную подгруппу здесь равно дано образовать и тем же важничанью и, напротив, стыдливости, а также и уважительному отношению и уважению к печатному слову - все это так или иначе и есть нечто «демонстративы», или проявления, если не напрямую, то тогда по факту предполагающие фиксацию в социальном окружении. Тогда уже, в частности, отсюда и нашему анализу подобает обратить внимание и на такую «пару противоположностей», чем и возможно признание той же пары в составе важничанья и стыдливости. Но для важничанья наш источник все же позволяет себе опустить развернутую характеристику, для него оно лишь иронический компонент выражения «важничанье пустышкой», когда, напротив, «стыдливость» - это чуть ли не его «регулярное выражение». Хотя и подобной завидно регулярной форме не везет с уточнением во временных пределах, но ее вознаграждает и типологическое закрепление - обращение или стыдом за поступки, скажем, высказывания или литературные поделки, за «родство» с кем-либо, или же за чью-либо неловкость, наконец, это и стыдливость как ощущение неуместности, характерное выражению «стыдливый материализм». Теперь уже, вне всякой связи с условием постоянства или, напротив, нерегулярного характера, и та установка, что и позволит истолкование как прямо определяющая некие «важничанье» и «стыдливость», равно позволит отождествление и как установка, чему, так или иначе, но дано указывать и на ситуацию возобладания в индивиде и нечто определенного настроя. Но теперь уже «уважительному отношению» и «уважению к печатному слову» - им и дано ожидать любопытного усреднения в силу той очевидной причины, что и предпочтение источника - непременное упоминание этих форм лишь каждую в ключе отсутствия. Так у неких мыслителей дано исчезнуть уважительному отношению к собственным воззрениям, когда они желают обнаружить причастность некоторой популярной доктрине, а «уважения к печатному слову» характерно недостает и собственно лицу, не знающему и некоей известной литературы. И тогда если в одном случае непременно следует подозревать действие установки, то во втором - да, при возможности и некоего «случайного» влияния, опять же, всякое осмысленное пренебрежение изучением литературы - это равно же установка. Отсюда и завершающему этапу нашего анализа данной группы форм этоса и дано обратиться рассмотрением теперь и той группы подобных форм, что, согласно нашему источнику уже ожидает образование и из тех же порядочности, научной добросовестности и честности. Конечно, это универсальные формы, применимые не только к другим индивидам, но, равно, и в отношении самого себя, и все они в истолковании нашего источника - непременно и «формы неприятия» фальсификации или подлога; тогда в подобном отношении данные формы - они же и очевидным образом явные установки. Наконец, на наш взгляд, и «проявлениям терпимости» дано составить и их особую статью. В любом случае, «терпимость» - это не нечто гомогенное, но, напротив, и разнообразие форм, способных скрыть за собой и нечто же специфические мотивы. Используемый нами источник, что характерно, яростно не приемлет формы терпимости ряда философских концепций к мистике, что и позволит признание здесь же и нечто «терпимостью в значении пособничества». Но так же возможно указание примера одно время и широко склоняемой «терпимости к недостаткам», чему не избежать признания и как склонности к прощению неких слабостей. Но, какая бы она ни была, «терпимость», если ей и дано составить нечто осознанный выбор, то и возможную специфику ее природы все же следует искать в наличии владеющего индивидом настроя.

Наконец, среди множества всякого рода форм реализации персонального этоса нам дано обнаружить и формы теперь и нечто «внутренней дисциплины» или «имманентной манеры», где примером первой и возможно признание той же «совести», а второй - тогда же и «ребячества». Тогда если задаться целью обобщения и той типологии, что и отождествляет с подобными формами используемый нами источник, то «ребячество» для него - это мысль о том, что изобретение нового понятия как бы позволяет «отделаться» от сложной проблемы, а «совесть», с одной стороны, это нечистая совесть, и, с другой - и форма совестливого поступка. Тогда нам уже вряд ли дано прямо воспользоваться такой типологией, но - лишь извлечь из нее и некую подсказку - «ребячество» мы и позволим себе представить как нечто манеру импульсивного, но нисколько не критически взвешенного планирования поведения, а «совесть» - как форму планирования поведения, исходящую из порядка нечто опережающей оценки. Причем здесь равно не следует думать, что «совесть» - это непременно некая нравственно положительная совесть, идею чего и следует парировать примерами криминальной совести или своего рода совести в бизнесе, полагающей более нравственным успех бизнеса даже при условии ущерба потребителю. Тогда и для беспокоящих наш источник когнитивных проблем «совесть» - это, по сути, идея приверженности поиску истины, невзирая ни на что. И если «совесть» тогда и позволит отождествление собственно практике следования настрою, то и для «ребячества» равно не исключено обращение и как порождения настроя, по сути, - его искусственной формы. И, одновременно, уже в его естественной форме «ребячество» и следует связывать с определенным недостатком осознанности. Но здесь же возможно и то допущение, что недостаток осознанности, ведущий к ребячеству - это все же не настрой сам по себе, но некая его «параформа», что в условном понимании равно позволит представление и как некий инвариант «настроя».

В таком случае нам остается определить отношение лишь в части неких двух приводимых источником, но пока не исследованных нами форм этоса, чему мы еще не успели определить их типологическую принадлежность. Одна из них - это практика задания планки, когда вторая - позитивная программа выстраивания «благих намерений». По сути, как мы позволим себе оценить, от нас и не требуется особой проницательности, чтобы выделить в природе подобных форм еще и само собой манеру или практику развития или опоры на нечто ценностный фундамент. Либо, в одном случае, действиям или поступкам следует предполагать некий уровень достаточности, либо уже собственно идею «благих намерений» и следует определять как идею непременно позитивного смысла поступка. В части же типологической специфики предлагаемый нашим источником пример практики задания планки - это что-то подобное требованиям к жене «стоять выше всяких подозрений», когда «благие намерения» - опять-таки, это пример и нечто «регулярного» выражения. А тогда и в нечто «ряду употребления» формы «благие намерения» просто невозможно не увидеть и те же ложно понятые намерения, и благие намерения, дискредитируемые самой реализацией, и просто декларативную форму таких намерений и, наконец, и просто свидетельство их наличия. Конечно, в интересующем нас смысле подобная типология вряд ли продуктивна за исключением момента, что наличие благих намерений - это и любым образом наличие нечто устойчивого настроя, собственно как подобной специфике дано отличать и практику задания уровня требований.

Тогда нам следует позволить себе и подведение итога в нашем исследовании сферы персонального этоса, что, как можно оценить, и принес такой уже прямо ожидаемый результат, как подтверждение предложенной нами модели и, кроме того, внес свой вклад и в становление представления о возможности неких исключений или «уподобленных форм» настроя. То есть, как оказалось, индивиду дано обладать и такими формами когнитивной или интеллектуальной инерции, как недостаток осознанности, слишком короткая дистанция предвидения, ограниченность опытной базы, чему равно дано предполагать признание и в значении нечто инварианта настроя. Или притом, что личности дана возможность обретения некоего настроя уже непременно как продукта характерного генезиса, для нее равным образом не исключена подверженность и некоей форме «инерции», что любым образом и позволит признание как «продолжение в установке» тех же дефицита способности или инициативы индивида.

Огл.  Идеал репрезентации: индивид - «средоточие воли»

Избранному нами источнику не упустить и проблематику волевых качеств личности, но, к сожалению, ограниченную пределом прямо-таки скромной картины. Тогда не помешает начать и рассмотрением качеств, что и позволят оценку как нечто же качества ограниченности волевого начала или формы «безволия».

Итак, если последовать за источником, то очевидными образцами недостатка волевого начала или безволия и возможно признание тех же боязливости, трусости и малодушия, причем в смысле частоты упоминания наш источник больший упор все же склонен сделать на «боязливости». В таком случае, какую именно типологию и дано скрывать за собой теперь и такого рода форме «недостатка воли»? Если исходить из обнаруженных нами примеров, то характеристике «боязливости» главным образом и дано означать состояние или неспособности к открытому обозначению философской позиции, или - неспособности к совершению поступка окончательного разрыва с кем-либо или чем-либо, или ей дано означать боязнь «сказать правду» как и боязнь отождествления себя с чем-либо. А если обобщить, то подобного рода «боязливость» и позволит признание как нечто же страх заявления себя тем же нонконформистом, своего рода подверженность влиянию устрашения, в конечном счете, исходящий из ограничения объема коммуникации или социального признания. И тогда каким бы смехотворными и не дано показаться подобным страхам, но в экзистенциальном смысле угроза ограничения поля социального взаимодействия все же позволит признание как существенная форма угрозы. Но отсюда и подобная «боязливость» как практика предупреждения некоей существенной угрозы - это непременно и практика следования установке, хотя, в ряде случаев, может статься, и не осознаваемой на уровне рефлексии, но не более чем подсознательной. А далее уже то нечто, что используемый источник и склонен оценивать как «малодушие», - оно же позволит признание и той же неспособностью к постоянству в приверженности, здесь - к приверженности некоей философской традиции. В принципе, нам сложно оценить, что такое подобное «малодушие», во всяком случае, здесь невозможно исключение и того же влияния неразумности и даже явно безалаберности и бессистемности. Но тогда и отстаиваемый нами принцип «настроя» здесь равно позволит обращение и возможным инвариантом теперь уже и в форме недостаточного развития интеллекта, чем и правомерно признание той же неосмысленности. В любом другом случае подобное «малодушие» - оно же и возможное следование установке конформизма. Наконец, «трусость», как и полагает наш источник - это практика выбора заведомо слабого, но никогда не сильного оппонента, хотя и собственно оппонент в данной схеме равно подлежит определению как отвечающий тем же. Отсюда и сама по себе «трусость» и позволит признание попыткой упреждения ущерба, явно ожидаемого от некоего взаимодействия. А если под «трусостью» понимать и намеренный выбор слабого оппонента (или - «укромного местечка», если говорить в общем случае), то она и есть очевидная установка или настрой.

Используемому нами источнику равно дано указать и на такие явно позитивные формы волевых качеств, как смелость и манера «знай наших», хотя, если быть точным, и употребляемые лишь в ироническом ключе. Тогда если кому-либо и дано обнаружить тот же недостаток смелости для признания, то и другому - обнаружить и свойство уметь повести себя столь безоглядно, что его действия - лишь карикатура на манеру «знай наших». Хотя подобный материал и не позволяет признания как подобающий для построения должной типологии, но, тем не менее, и манера «знай наших» - явно следствие принятия установки, а тогда и «смелость» не столь однозначна и ей равно дано принять и форму «безрассудной» смелости. И вновь мы имеем дело с наличием некоего настроя или действительностью некоего его инварианта, уже не подконтрольного разуму.

Но подобной коллекции волевых качеств равно дано ожидать пополнения и таким экземпляром, как нечто волевая посылка, прямо и позволяющая становление самого себя уже посредством некоего самоотождествления. В обычном случае - это, положим, и характерный выбор некоей формы общественной, политической или культурной приверженности, а в нашем случае - «комплементарность» к контенту, способность «молиться» на некий тезис, принцип или концепцию. В данном случае равно возможно предположение и влияния некоего настроя, если и не само собой реальности такого настроя.

Но, увы, тот момент, что незаметен для избранного нами источника - это и качество само собой «букета» волевых качеств позволять обращение здесь же и важнейшей формой характеристики личности. То есть для человека, явно не лишенного смелости в части совершения поступка, равно естественно и обнаружить стеснительность теперь уже и в части выражения собственной мысли, хотя, конечно, куда более частое сочетание - смелость в речах и трусость когда доходит до дела. Здесь равно возможна и та комбинация, как смелость в предложении грандиозных планов и, напротив, и прямой страх и их воплощения, как и отсутствие страха тяжелой работы, но здесь же и прямая боязнь теперь и осознания смысла и цели деятельности. Равно возможно и то же настойчивое следование некоей приверженности и при этом и собственно страх перед каким-либо анализом определяющего ее предмета, как характерное большинство современных верующих уже определенно обнаружит страх и перед теологическим диспутом. Однако, на наш взгляд, и специфика подобной избирательности - это не предмет прямого воздействия некоего настроя, но, напротив, и результат синтеза или комбинирования тех элементов, что и предполагали выделение посредством предпринятых здесь «теоретических изысканий». И если на предмет подобного сочетания собственно и посмотреть как на предмет синтеза, то он и позволит признание явным продуктом той же установки, собственно и определяющей этот синтез, или - в известном отношении установки и как бы нечто «внутренней аксиологии».

Огл.  Формы социализации: характерные манеры

Комплексу личностных качеств не только дано обрести выражение посредством характерной психологии или комплекса способностей, но и посредством действительности и такого ряда способностей, как формы и возможности вовлечения в коллективную организацию или, проще говоря, в наличии «форм социализации». В свою очередь эти формы неоднородны по присущей типологии, и их обзор и следует открыть рассмотрением явно более удобного для анализа типологического отдела, чем дано послужить и той же репрезентации в коллективе на положении обладателя характерной манеры или манеры совершения действия. То есть человеку для окружающих и дано представлять собой определенную ценность присущими ему аккуратностью, дотошностью, исполнительностью, или готовностью поддержать или вовремя остановить, дать ценный совет и т.п. В таком случае, какие подобного рода качества и находят признание теперь и со стороны источника?

Если вести речь о «манере действия», то здесь наш источник явно не изощрен и потому и склонен ограничиться лишь следующими двумя характеристиками, чем и возможно признание того же «кокетства», как и манеры «срываться в бой», то есть - приверженности решительной манере совершения поступка. Тем более, что и под тем же «кокетством» он равно же склонен подразумевать ту же допустимость для мыслителя заигрывания с неуместными доктринами или формами философской традиции, а характеристика «срываться в бой» в его понимании - та же привычка с ходу и без всякой задней мысли допускать и формулировку неких идей. В таком случае, если и ограничиться выделением существа представленных здесь примеров, то им скорее дано указывать вовсе не на настрой, идущий из некоего разумного начала или уровня способностей, но на нечто идущее от некоей неразумности уже как инварианта настроя. То есть в подобных случаях нечто условным «заместителем» настроя собственно и возможно признание нечто известной неорганизованности.

Избранный нами источник не обходит стороной и такую любопытную форму манеры действия, как состояние подконтрольности поступка, собственно и выделяя в этом всего лишь позицию «неосторожности», но странно забывая о действительности прямой альтернативы, а также осмотрительности, внимательности и т.п. В нашем смысле и осторожность, и неосторожность и, равно, и любые иные формы контроля поступка - это непременно и результаты следования принятой установке.

Специфика «манеры действия» - это же и отличительная особенность такой формы ведения активности, как совершение когнитивных актов. Тогда здесь и коллекции извлечений из нашего обычного источника дано предложить и следующие три позиции - концентрированное оппонирование, положение сбитого с толку и специфику само собой «путаника». «Концентрированное оппонирование» - это фокусировка на критике чего-либо, вызванная резким неприятием объекта критики, положение сбитого с толку это странным образом положение «наполовину» сбитого с толку, ну а «путаник» - это как бы и само собой специфика некоего индивида. Конечно, за всем этим вряд ли следует ожидать и чего-либо иного, помимо наличия и характерного настроя, но в случае «путаника» - еще и отсутствия должной разумности. И здесь нам и остается лишь выразить сожаление, что в том же источнике мы не находим ни слова ни о проницательности, ни о глубокомыслии, ни об образованности или способности «легко схватывать».

Другой равно немаловажной формой «манеры действия» возможно признание и своего рода навыков в части совершения акта «событийной формализации», в нашем источнике - одного лишь «признания», но кроме них и отрицания, а также договоренности, обещания или же подтверждения и т.п. Здесь, в конце концов, из идеи структурирования социального пространства нам также легко выйти и на условие наличия установки, что, собственно, и определяет способность к формулировке «признания» и т.п.

Наконец, что столь характерно для нашего источника, здесь же возможно выделение и такой типологической разновидности манеры действия как «глупые и бесплодные формы деятельности». Подобные формы деятельности, как мы позволим себе оценить, также позволят признание и порождениями той же разумности, но, одновременно и порождениями неразумности.

Огл.  Индивид: специфические способности оператора познания

Человеку дано проявить и важное качество собственно способности понимания мира, непременно сознаваемого в некоем освещении, под неким углом зрения или - в представлении вполне определенной, а не какой-то иной комбинацией фрагментов. Равно человека дано отличать пусть в своей основе и универсальной, но в частном представлении характерно специфической вооруженности средствами и орудиями познания. Подобным моментам, пусть лишь и в значении отдельных проблесков среди беспорядочного потока и дано иметь место в том же нашем обычном источнике.

Увы, наш источник так и не находит нужным приведение хотя бы и каких-то адресных характеристик процесса предложения доказательств, употребления возможностей интуиции, часто и многостадийного процесса получения важнейших технических решений или ревизии неких представлений по основаниям дополнения объема опыта некоей новой эмпирикой. Тем более что и собственно Ленин скорее позволит признание как не владеющий, чем владеющий технической аргументацией, и, вдобавок, обнаруживающий ряд проблем и в знании теорий естествознания. Тем не менее, в частности, здесь возможно выделение и такого средства ведения рассуждения, как применение посылок - «козыряние словечком и ходом мысли заимствованными у реакционных профессоров». Другим интересным источнику средством построения рассуждения равно правомерно признание и того же употребления авторитарной ссылки, в просторечии - «ссылки на ученые имена». Здесь наш автор, хотя и адресует упреки другим в подобном образе действий, но и сам бесконечно увлечен процессом извлечения цитат из суждений уже на деле и ряда знаковых фигур. На наш взгляд и собственно совершение таких актов все же позволит признание и нечто действием «совершения мышления», но и собственно идее подобного действия и дано покоиться на убеждении, то есть - на наличии установки или настроя.

Далее наш источник не минует и такой существенной составляющей скорее практики обретения убеждений, чем анализа проблем естествознания и точных наук, как распознание в ком-то и качеств единомышленника. Причем важно понимать, что отождествление как единомышленника - никоим образом не поверхностная оценка, но в любом случае представление о достаточном числе моментов совпадения во взглядах или манере ведения рассуждения. Скорее всего, здесь и возможно предположение все же действия нечто комплекса установок, позволяющих признание единомышленником - это и понимание возможности одинаково мыслить, и - понимание открытости такой возможности совпадения тогда и для верификации, и, конечно, и наличие установки на поиск в окружении и носителя совпадающих представлений.

А тогда уже как третий и последний пример некоей когнитивной практики нашему обычному источнику и дано предложить вышучивание. Причем здесь равно важно понимать, что вышучивание тем же самым образом и позволит признание как одно из наиболее употребительных средств или способов разрешения неких проблем и для собственно автора; и здесь же и единственному употреблению в источнике характеристики «шутники» дано обнаружить не прямой, но иронический смысл. Тогда, по сути, вышучивание и позволит признание как явно же средство прямого воздействия на психическую устойчивость, нежели средство ведения рассуждения, за ним явно больше и дано стоять той же конфликтной установке одновременно с пониманием эффективности подобного инструмента или - его признание как средства деморализации или, напротив, средство поднятия тонуса.

Но если нам все же отстроиться от заданной нашим источником тональности, то проблему когнитивного инструментария и следует определить не только порождением настроя, но равно порождением и развития умственных способностей, о чем уже сложно судить посредством представления таких примеров, как шутка или авторитарная ссылка. Поэтому и анализ того, что и могло бы стоять за индивидуальностью помимо условия настроя, мы и позволим себе оставить для рассмотрения ниже.

Огл.  Индивид: социализация посредством актовых форм

Не только в человеческом, но даже и в животном бытии совершению неких актов дано означать и действие задания некоей формы социальной причастности, таковы не просто дружеское общение или поддержание деловых контактов, но и выражение приязни, неприязни, предостережения, поддержки и т.п. Тогда со стороны рассматриваемого нами предмета подобного рода акты и позволят обращение нечто типологией «социально-деятельностной активности функционально-социализирующего толка», чему, в свою очередь, дано предполагать конкретизацию и посредством исследования комплекса примеров, привычно извлекаемых из того же источника.

Итак, если последовать за источником, то и средствам социализации, обретаемым в силу развития некоей активности, и дано обнаружить специфику факторов, достаточных для воспроизводства и таких порядков как порядки воплощения нечто «обстоятельственных рядов» условий, собственно и предопределяющих такие формы. Как таковой источник уже прямо указывает на действительность и двух следующих факторов данной природы - состояния униженности (условно как производного «череды» унижений) и цепи неприятностей. Иными словами, индивиду равным же образом дано знать и ту возможность социального представительства, как положение адресата унижающего воздействия («забитость») или жертвы череды неприятностей; а если уйти от представленных в источнике примеров, то индивид равно позволит признание и субъектом череды успехов, пережившим период приключений или просто погруженным в серые будни. Казалось бы, любой подобного рода «обстоятельственный ряд» и дано отличать специфике лишь не более чем «внешней» индивиду атрибутики, но по существу это не так. Как и отпетому уголовнику не дано видеть «унижением» перемещение на нары, так и не всякому индивиду дано оценить некие неприятности или радости теми же «унижением», «неприятностью» или «удачей». Если для кого-либо необычные ситуации - они же и «приключения», то в ином понимании - они и серые будни. Следовательно, и для социального позиционирования в качестве субъекта унижения или пережившего череду приключений неизбежно и осознание себя собственно как пережившего это состояние. Отсюда и позиционирование себя «через ряды обстоятельств» уже как субъекта подобного «ряда обстоятельств» - это непременно настрой. Тем не менее, здесь возможна и внешняя идентификация индивида с такой спецификой, иной раз совершенно не связанная с его внутренним состоянием, - но подобного рода сугубо внешнюю меру действительности личности мы уже позволим себе вынести за пределы рассматриваемого нами предмета.

Среди форм социально-деятельностной активности уже ничто так не любезно собственно автору рассматриваемого нами источника, как те же «актовые эмоциональные демонстрации». В состав подобной группы тогда и возможно включение тех же лобызания, посыпания головы пеплом, раздирания на себе ризы своя, исполнения музыкальных композиций и танцев. Конечно, в «сухом философском» контексте за всем этим и следует видеть существенно критический или иронический посыл, но для нас подобные проявления скорее любопытны в самой своей «прямой» присущей природе или в значении трансляции в возможное окружение того же владеющего индивидом эмоционального состояния. Здесь, конечно, не исключено совершение таких действий и в состоянии аффекта, но и аффект на наш взгляд - это инвариант настроя, ну а если подобные действия все же некоторым образом разумны, то за ними следует стоять и наличию настроя.

Наконец, используемому нами источнику доводится угостить читателя и такой формой обстоятельственного ряда деятельностного начала социализации, чем и возможно признание увиливания. Естественно, что увиливание - далеко не уникальная форма в своем типологическом классе, и здесь же дано состоять и непременной готовности предложения помощи, и - способности обращения в шутку, и знанию готового ответа едва ли не на любой возможный вопрос. Здесь же, конечно, возможно выделение и характерной манеры поиска непременно уже внешнего совета или странного рода «прямизну реакции». Тогда здесь уже вряд ли следует искать таких начал, как аффект или какие-либо иные формы бесконтрольного отклика, но непременно и возможно предположение различного рода разумности, где каждой специфической форме разумности и дано «порождать и впитывать» и ее специфические разновидности установки.

Но если порядки «обстоятельственных рядов» и отличает специфика действия на «факторном уровне», то из этого вряд ли следует, что невозможны и формы воздействия, предполагающие отождествление не иначе как нечто «прямые формы» акта социализации. Или - индивиду равно доступна возможность совершения и такого рода действий, что непременно позволяют признание и как нечто акты прямого формирования или устранения неких связей социальной ассоциации.

Пожалуй, ничему в использованном нами источнике не дано найти столь глубокого и обстоятельного отражения, как определены там действия прямого формирования социальных связей и отношений ассоциации; даже собственно перечню подобного рода актов уже дано занять немалое место. Тогда чтобы только описать подобное многообразие, нам, не прибегая к прямому перечислению, и следует начать с разделения таких актов на ряд возможных типологических подгрупп. В частности, к одной такой подгруппе и возможно отнесение как актов образования и формирования связей социальной ассоциации, так и актов прямого нарушения связей ассоциации. Так, ряду действий разрушения связи ассоциации и дано обрести выражение в таких поступках, как акты деморализации, выражения неприятия, проявления антипатии или дискредитации. Напротив, ряд образования и поддержки связей ассоциации уже дано составить и действиям, подобным тому же содействию и помощи, заключению компромисса и проявлению конформизма, проявлению солидарности, поступков поддержания дружбы и проявления преданности. Далее действия формирования и поддержания связей в порядке определенного «статусного упорядочения» уже позволят представление либо все теми же действиями клиентской идентификации, либо, в дополнение, и актами прямого выражения сервильности. Кроме того, сюда же возможно отнесение и группы демонстраций, как правило, позитивного свойства - действий выражения привязанности, публичной идентификации, демонстрации мироощущения, актов демонстрации приличествующих моменту, просто поступков выражения симпатии или актов выражения одобрения. Актам формирования социального фона здесь отчего-то дано знать лишь представление в виде того же «дипломатического» характера поступка, но странным образом не в практике выражения в прямой и нелицеприятной форме. Ну и, наконец, по отношению общества здесь подобающее место дано найти и становлению личности уже как носителю эгоизма.

Как можно видеть, если и довериться Ленину, то человеку определенно дано обнаружить поистине массу возможностей формирования различного рода связей и зависимостей, как расширяющих социальное представительство, так и ограничивающих круг репрезентации. Но насколько в значимом для нас смысле тогда уже важна и собственно типология таких актов, вынуждает ли она к усовершенствованию предложенной нами схемы или все же укладывается в уже обозначенные пределы? Как мы позволим себе оценить, и собственно природа подобного рода актов не позволяет выявления иного плана установок помимо привычных настроя как порождения разумности и подсознания как всякого рода автоматизмов или форм безотчетливого тяготения. Другое дело, что само собой многообразие по существу нечто сети подобного рода связей и предполагает своего рода управление самой способностью обретения или задания настроя, что и показывают примеры таких актов, как акты проявления конформизма. Возможность идти на уступки, смягчать атмосферу конфликта и поиск примирения - это непременно образцы нечто внутренней рефлексии и собственно «переоценки ценности настроя», то есть функционал управления, направленного не в сторону внешнего адресата, но обращенного и на нечто собственное состояние. То есть и психология, если она действительно «психология», - это уже в определенном отношении «политика», проявление осознания равно же, как объема возможностей, так и состоятельности целей и задач, а равно и достаточности внешнего и ресурсного подкрепления для реализации заданной установки. Но, к сожалению, как владеющая Лениным идея непременно критического отношения к конформизму, так и крайняя краткость представления им и собственно ситуаций проявления конформизма, уже не открывают перед нами желанной перспективы, а в поступках выражения похвалы, приветствиях и выражении презрения нам вряд ли можно обнаружить хоть что-либо новое помимо ранее известного.

Далее, к сожалению, и предмет «эгоистического начала» оказался несчастлив в нашем источнике и с представлением столь полезного для нас развернутого описания. Но тогда если следовать присущему нам пониманию, то «эгоизм» - это выбор жизненной стратегии, причем, конечно, не следует предрешать в какой мере верной, но, тем не менее, выбор некоей конфигурации социального пространства, больше включающего лишь себя и собственные интересы, скажем, нежели интересы окружающих. Напротив, возможная альтернатива в виде формы «душа общества» - уже позиция, более включающая окружающих, нежели самого себя; и опять же, к сожалению, здесь нам вряд ли будет полезен и собственно используемый источник.

Тогда при вероятном обобщении теперь и как таковая способность индивида к выстраиванию системы социальных связей и позволит отождествление не просто способностью и не просто наличием начал такой способности, но еще и нечто составляющей влияния опыта подобного синтеза. Тогда, как бы не хотелось Ленину, но и собственно «выражение презрения» - это никак не нечто установка, некоторым образом следующая из глубины души, но - непременно форма конформизма, - то есть форма задания стратегии, кажущейся более выгодной для некоей специфической ситуации. Тогда уже в иной ситуации, где, скажем, предметом такого «презрения» и хотелось бы избрать некую знаковую фигуру, этому образу действий дано принять и явно карикатурные формы, поскольку великим людям, как и всякому руководству, кому дано лишь «задерживаться», уже невозможно ошибиться, но - доступна способность лишь разделения заблуждений. И напротив, Ленин непременно прав и в его иронии относительно «похвал», что и адресованы не просто за достижения, но и по большей части и означают форму поддержки со стороны единомышленников кого-либо разделяющего убеждения здесь же и как таковых хвалителей.

Но личности равно дано обнаружить еще и способность развития тогда и некоей специфической активности, скажем, организации и управления состоянием коммуникации. Здесь наш источник скорее предлагает примеры уже не поступков, но - нечто форматов таких актов, где один такой формат - это формат придания подобной активности характерной телеологии, другой - придания порядку ведения коммуникации и своего рода «окраски». С телеологией дело обстоит существенно проще - здесь равно дано иметь место и выбору целевой установки, чем и возможно признание того же «разоблачения», хотя в противоположность ему и возможно указание, скажем, восхваления, и - продолжение этого ряда еще и поучением, осведомлением, расспросом, уточнением и т.п. В нашем понимании всякая установка и есть «не иначе как установка», и здесь для понимания смысла подобного рода реальности нам явно достаточно и той же используемой теоретической базы. Другое дело, что фактор стилистической «окраски» практики ведения коммуникации избранный нами источник уже удосуживается иллюстрировать тогда и много большим числом примеров. Собственно в данном качестве здесь и дано предстать все той же издевательской манере порядка поддержания коммуникации, и - форме, определяемой как «маскировка содержательной и концептуальной специфики», а также, напротив, и «проявлениям откровенности», и здесь же и утомительной манере изложения и многоречивости. К сожалению, Ленин не находит нужным отметить в ком-то и ту же «живость» манеры речи, а это обратилось бы для нас и существенной пользой. Поэтому со стилем в нашем смысле уже следует ожидать известных сложностей - здесь мы наблюдаем и явно намеренные и так же характерно не намеренные порядки поступка. Но здесь же возможно указание и того обстоятельства, что если несколько выше мы видели как «настрою» дано определять собственно фактор критического осознания собственного опыта, то теперь в отношении манеры коммуницирования можно обратить внимание и на реальность иногда проскальзывающего нечто «недостаточного осознания» своих же возможностей. Человек нередко многоречив не собственно в силу тяги к говорению, но и само собой по неспособности к связному выражению мысли. Равно и «проявления откровенности» нередко позволят признание лишь следствием недостатка культуры, а «утомительной манере изложения» дано найти причину и в неспособности улавливать реакцию собеседника. То есть предмет стилистической специфики коммуницирования не расширяет «поля» предлагаемой нами условной «теории», но, как и в предыдущем случае, лишь обогащает структуру ее типологического «шлейфа».

Наконец, и отличающей человека способности к познанию равно дано знать возможность облечения и некими формами совершения акта. Избранному нами источнику известны три варианта - когнитивный инжиниринг, когнитивный экспорт и, помимо того, и формы «когнитивного конфликта». Когнитивный инжиниринг для избранного нами источника - отнюдь не подчеркивающее выделение или множественное повторение, но, как там водится, «облачение в наряды декламации», укрывание под спудом и заметание следов. То есть это всякого рода «тактические» приемы представления в выгодном свете того, что иначе и предъявило бы некие упущения и недостатки. Конечно, в действительности когнитивному инжинирингу дано знать и непременно более богатую типологию, включающую в себя и всякого рода приемы концентрации или, напротив, «разжевывания», методы мозгового штурма и множество иных подобных форм. И равно за всем этим следует видеть и некий настрой, но никак не «всего лишь» настрой, но, в любом случае, - комплекс установок, поскольку вряд ли следует предполагать возможность каких-либо слишком простых в реализации подобного рода действий. Собственно инжиниринг и возможен лишь в случае, когда некто в состоянии предложить не просто способ разрешения проблемы, но как-то опереться и на видение сути проблемы. Подобным же образом, что столь характерно для используемого нами источника, формой «когнитивного экспорта» дано быть признанным лишь исключительно оглуплению, хотя формами подобного «экспорта» равно возможно признание и того же привития культуры, научения способностям познания и коммуницирования, само собой образования, передачи практического опыта и т.п. В собственно инициирующей части за этим явно не дано стоять ничему иному помимо привычного для нас настроя. И, наконец, формой когнитивного конфликта здесь непременно служит «полемика», хотя таковой возможно признание и конкуренции вполне достаточных решений, осознания под разными углами зрения, или - различия установок в части выделения «важного». Здесь, хотя основным источником когнитивного конфликта и не исключено признание того же настроя, но иной раз равно дано иметь место и обстоятельствам, когда разжигающей конфликт «искрой» и возможно признание просто непонимания. Человеку нередко дано вступать в конфликт по предмету наличия неких представлений и в случае, когда ему что-либо остается неясным, а собеседник равно испытывает затруднения и с предложением понятного объяснения, или само собой данное лицо просто страдает узостью понимания. Случай когнитивного конфликта - он же и случай, с чем также успешно дано справляться и той же предложенной нами «теории».

Тогда если и позволить себе обобщение, то и анализ возможностей социализации, реализуемых посредством совершения неких актов, никак не опровергает, но лишь подтверждает предложенную нами концепцию «настроя». Но равно ему удается привнесение и некоего расширения ее типологии теперь за счет охвата и тех форм, чему или дано следовать из способности самоконтроля поведения или, напротив, из недостатка «охвата» подобной формой контроля. В любом случае, исследование различного рода индивидуальных способностей непременно и позволяет обретение картины подлинной значимости «настроя» и его интеграции и кооперации с другими существенными привходящими «начал индивидуальности».

Огл.  Социализация: ассоциативная адаптация

Если дать себе труд пунктуального следования условному «присущему Ленину» пониманию, то индивид равно способен предстать тогда и предпочитающим нечто «удобные» ему формы социальной и просто межличностной ассоциации. Индивидуальность прямо и предполагает проявление в том, что, положим, для человека характерно или скорее искать компромисс, или - тяготеть к разжиганию конфликта, или - предпочитать поиск дружеского расположения, или, напротив, ему ничто так не мило, как бытование во враждебном окружении.

Но, в таком случае, каким же именно формам ассоциативной адаптации личности и дано составить предмет интереса собственно и используемого нами источника? Здесь уже собственно «логика» источника и предопределяет концентрацию на тех же эгоизме, или, возможно, его альтернативе «мещанской установке на формирование общности интересов», а равно - непризнании принадлежности и с ним же и желании быть принятым за кого-либо, а также дружественности и враждебности, трусливом конформизме и, наконец, «ханжески мотивированном выборе притягательных начал». Тогда если задаться целью определения типологии принадлежащих этому перечню позиций, то скорее здесь дано напрашиваться и той же констатации различия между «естественными и прямыми» и, напротив, скорее «наигранными» формами ассоциативной склонности. С одной стороны, человеку как бы «имманентно» дано тяготеть к поиску дружеского расположения или не пренебрегать любой возможностью развязать конфликт, как ему же не дано исключать и выявления характерного позитива в том же жестком эгоизме или, напротив, тяготеть ко всему, чем и дано вознаградить широчайшему коллективизму. С другой стороны, человеку как бы равно «имманентно» или даже в силу культурной установки дано обнаружить и склонность к манере «не выдавать себя» и поэтому пребывать в поиске наилучшей маски, откуда и проявлять ханжество, скрывать принадлежность или выдавать себя за кого-либо.

Но что же именно в подобной специфике и позволит признание существенным в собственно важном нам смысле? Скорее всего, здесь и возможно предположение теперь и такой условности, как те же многостадийные формы установки или «настрой, порождающий настрой». Из некоей склонности к дружественности или враждебности дано проистекать и нечто характерной форме дружеских проявлений или равно и определенной форме враждебной направленности. Здесь из собственно осознания, что именно и декларирует некая внешняя система ценностей, и дано следовать настрою тогда и на позиционирование как приверженца таких ценностей. И здесь же и как таковой момент благоприятной реакции в обществе будет способствовать закреплению коллективистских мотивов, и, напротив, неумение поставить себя в обществе усилит и развитие эгоизма. Иными словами, если все предыдущие формы индивидуальной специфики и знали за собой настрой или его аналог, но всего лишь просто обустроенный в формате нечто конечной формы условности, то здесь нам дано обнаружить и форму настроя, что в некоем ряду зависимости подкрепляет собой и становление некоей следующей формы.

Собственно подобное понимание и позволит постановку теперь и следующего вопроса: насколько такой форме обретения индивидуальности как социальная адаптация дано предполагать обретение тогда уже и в значении же состояния «глубины построения» условного «интенционального поля»? Насколько некий действующий настрой сложного порядка и предполагает поверку возможным подкреплением уже и нечто наличием настроя «общего порядка», или, быть может, и того лишь нечто «широкого» порядка, что и следует из подобного «общего» порядка? Насколько, таким образом, личности дано реализовать себя уже не посредством воспроизводства нечто «обобщенного типажа», но и посредством той частной формы реализации персональности, чему некоторым образом уже дано лишь «отсылать» к неким общим началам индивидуальности? Возможно, что исследованию предпочтений в области социальной ассоциации и дано проявить природу такого важного начала индивидуальности, как собственно «глубина опосредования» нечто «изначальных мотивов», непременно и руководящих как таковым «становлением индивидуальности».

Огл.  Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»

Для бытовых реалий нет ничего привычнее, нежели манера «встречать по одежде», то есть, фактически, представление, что и подбор внешних покровов - равно и отражение внутреннего состояния. Иными словами, и в той же практике репрезентации индивиду равно не дано не проявить и того условного «облачения», что ему равно удается обрести и собственно в процессе социализации. Отсюда мы и позволим себе осознание подобного «облачения» как нечто специфики «расширенного социотипа», откуда и предпримем попытку осознания, что именно и дано означать подобного рода условности, в любом случае не исключающей отождествления как нечто подбор индивидом нужных ему средств персональной репрезентации в тех же предметной и культурной среде.

В таком случае, если и последовать за нашим источником, то и рассмотрение предмета «расширенного социотипа» разумно открыть анализом такого аспекта, чем и правомерно признание нечто «средств, служащих экстерналистскими маркерами». Здесь как таковому используемому источнику уже дано обнаружить выделение уже и таких разновидностей подобных средств, как «форма почитания обозначаемая как лавры», признание великим человеком, а равно и маргинальность, и - здесь же и признак «чистоты и невинности». Иными словами, собственно личности и дано предполагать такую возможность социального позиционирования, как признание или в качестве «гения», или - увенчанного лаврами, невинного как дитя, наконец - обнаруживающего и качества маргинала. Тогда если оценка, следующая со стороны общества, и не предполагает ошибки, и индивиду и на деле дано стойко подкреплять одну из подобных квалификаций, то здесь опять идет речь о его подверженности установке, настрою и нечто подобному, собственно и предопределяющему данную манеру поведения, а не, положим, поиск альтернативной формы. И равно за этим дано следовать тогда же и шлейфу разумных и неразумных вариантов установки и т.п.

Далее наш выбор некоего очередного предмета данного анализа широкой условности «расширенного социотипа» явно дано заслужить еще и комплексу его социально-психологических составляющих. В качестве таковых и возможно признание тех же форм психологического подкрепления или угнетения, что равно предполагают образование и нечто действительности внутреннего мира, непременно и определяя порядок действий как исходящий из учета реальности подобных влияний или из условия подверженности предубеждению. В подобном отношении природу этих состояний и дано составить той же фиксации индивида на воздействии таких форм угнетения, чем и возможно обращение тех же забитости, чувствительности к негативным оценкам или негативной реакции, а, равно, и стороннего наделения признаками неприличия или неприглядности, чувствительности к покрытию позором или «отождествлению чудовищным человеком». В таком случае, что именно в «явлении» фиксации личности на подобных формах угнетения и следует отметить в том же важном нам смысле? Здесь, с одной стороны, и возможно обнаружение «забитости» как явного следствия действия направленного и последовательного угнетения, причем не всякий раз намеренного, но нередко и непроизвольного, и, помимо того, и ряд форм фиксации индивидом действующего на него внешнего угнетения, что тем или иным образом дано восходить к присущей ему чувствительности. Или - с одной стороны здесь правомерно выделение и нечто «накопительного» варианта формирования настроя, и, с другой, - и некоего «порогового» варианта, что в самой своей природе и предполагает наличие еще одного настроя, что и обуславливает формирование данного настроя как характерно произвольного. То есть если некоего индивида со стороны внешней среды за что-либо не «покрывать позором», то в нем и не вызревает осознание себя как «опозоренного», хотя и возможные поводы для подобного «покрытия позором» ему дано предоставить. Другими словами, наша концепция «настроя» здесь не только преуспевает в предложении варианта объяснения угнетенного состояния, но и показывает, что собственно построению такого объяснения дано предполагать построение еще и сложной комбинации различных влияний, где некоей характерной установке не дано определяться самой, но формироваться лишь как последствие действия предшествующей установки. Но собственно кроме форм психологического угнетения используемый нами источник предлагает примеры еще и форм психологического одобрения, таких, как признание заслуг, знаки одобрения и возможность предложения развлечения. И здесь уже собственно в отношении признания заслуг и знаков одобрения непременно и напрашивается порядок анализа, что совпадает с порядком анализа и тех же пороговых форм чувствительности к угнетению, с теми же выводами, но, в подобном контексте, и «противоположного знака». Другое дело, что возможность «предложения развлечения» - это определенно несколько иного рода форма, что уже неизбежно предполагает необходимость и отдельного анализа присущей ей специфики. Тогда в отношении фактора «развлекательности» и возможно предположение таких двух вещей: с одной стороны, качество «развлекательности» - это универсальное свойство массовой психологии, но при этом и не обязательно могущее отличать и ту же «любую возможную» аудиторию, и, с другой, такой способности равно дано соответствовать и нечто индивидуальному порогу восприятия. Таким образом, чтобы для некоей формы стимуляции и открывалась бы возможность обретения качества «развлекательности», то, с одной стороны, следует вступить в действие совпадению широкого круга особенных установок, и, с другой, подобные комплексы способны обнаружить характер и явно «массовых», а, равно, их не минует и корреляция с социокультурным типом личности. И тогда собственно способность личности находить развлечение и позволит нам приложение нашей привычной концепции, но теперь уже с учетом и такой привходящей, чем и правомерно признание культурно-накопительной инерции. Тогда интересующемуся подобной проблемой лучше обратиться к выводам тех лингвистических исследований, что и позволили выделение нечто специфического качества понятности анекдота тогда и непременно кругу лиц, укорененных в определенной социокультурной среде.

Но точно так же расширенному социотипу дано знать возведение не к одним лишь экстерналистским маркерам или психологическим корням, но и возведение к действительности такого комплекса, чем и возможно признание комплекса «когнитивных форм расширенного социотипа». В подобном отношении и собственно виртуозное владение Лениным догматикой марксизма следует понимать одной из таких «когнитивных форм» расширенного социотипа. Но, к сожалению, собственно в тексте своих сочинений Ленин лишь намекает на фактор «словарного запаса», прибегая к выражению (скорее, оговорке) «не терять лишних слов», и не предлагает никаких иных иллюстраций вполне возможных важных привходящих собственно когнитивной формы расширенного социотипа. Конечно, и нам не помешает дополнить присущее ему понимание тогда и указанием, что как таковой объем опыта, богатство накопленных впечатлений, тот же словарный запас и - не просто словарный запас, но и устойчивый навык культурной нормы и нормы словоупотребления равно позволят отождествление как некие элементы «когнитивной формы» расширенного социотипа. Сюда же правомерно отнесение и своего рода способности следования тренду и отслеживания вектора культурной тенденции, а еще и столь существенной способности теперь уже к поддержанию надлежащей тональности. И, конечно же, тогда и нашему осмыслению подобного рода практик и дано опереться на основные идеи той же предложенной здесь концепции «настроя», но, в данном случае, теперь и как нечто «установки мобилизации» на поддержание в себе определенного круга качеств и способностей, а также их использование. Но, с другой стороны, здесь равно дано вступить в действие и нечто «впечатлительности» и открытости для восприятия той или иной струи в общем «потоке опыта», что и позволит признание теперь и нечто сложной результирующей одновременно и физиологического механизма, и, - равно и «культурного прессинга» ряда наиболее значимых форм культурной традиции. Или - в дополнение к «настрою» здесь и дано вступить в действие еще и нечто же результирующей одновременно и персоналии как продукта «определенного качества», и, равно, и объекта характерной «настройки» со стороны некоего комплекса влияний. Другими словами, тому же просто настрою здесь дано исходить и из такой посылки, как в некотором отношении «питательная почва», на чем, в общем, и дано «произрастать» такому настрою.

Неотъемлемой принадлежностью расширенного социотипа равно возможно признание не только нечто форм внутреннего или ассоциативного становления, но и своего рода форм внешнего вещного обрастания. Современного человека уже невозможно представить и вне тех непременных атрибутов как должный гардероб, иногда пусть и самый элементарный. Но, к сожалению, собственно тематика «вещного обрастания» не обращается ни в одном из пунктов предметом внимания избранного нами источника, и нам потому и остается предложить лишь собственный перечень подобного рода форм. Конечно же, сюда определенно возможно отнесение тех же библиотек, коллекций, подбора гардероба и подбора меню, предметов обстановки, садов, комплектов инструментов и т.п. И в отношении связи с интересующим нас условием «настроя» в таком случае и возможно предположение того же наличия настроя на образование подобных комплексов, и, точно так же, наличия настроя на должное умение их использования. То есть элементам вещного мира уже в качестве нечто конкретного сочетания «цели и средства» и следует ожидать отождествления тогда и как продукт воспроизводства настроя или результат действия установки.

Но расширенному социотипу равно же дано предполагать и такую форму воплощения, как представительство индивида теперь и как субъекта и объекта агрегации. Конечно, в первую очередь здесь и возможно указание таких форм агрегации, как принадлежность семье, клану, наличие подданства, но мы все же и в отношении подобного предмета позволим себе следование за избранным нами источником. В частности, нашему источнику дано напомнить и о такой возможной форме агрегации, как агрегация по избранному образу действий или, иными словами, агрегация «на условиях задания телеологии»; также он вознаграждает нас и представлением о такой форме, как нечто «ассоциация на условии долженствования». Точно также источником агрегации возможно признание и агрегации по признаку распространяющейся на индивида следующей извне активности, а также нашему источнику дано указать и на наличие нечто «референсных форм» агрегации. И, наконец, ему дано предложить нам примеры и нечто принадлежностных форм агрегации, но только не тех, с которых мы начали.

Но поскольку собственно из источника нам практически невозможно извлечь какого-либо плана анализ теперь уже собственно названных форм агрегации, то мы и позволим себе следование собственной интуиции. Здесь, конечно, и следует начать с последнего пункта, а именно - форм агрегации «по принадлежности», чему дано включать в себя и не только принадлежность семье, клану, подданству, но и принадлежность спорящей стороне, союзническим связям или даже используемому кем-либо средству, например, нахождение на положении чьей-либо «правой руки». То есть формам социальной агрегации «по принадлежности» и дано восходить как к постоянным, так и переменным началам, как к атрибутивным, так и к модальным основаниям, важно лишь, что здесь имеет место некая обязательность, иногда и характерно «генетическая», а иногда располагающая и корнями в том же свойственном индивиду постоянстве. Тогда последний вариант и позволит осознание уже как нечто «наш случай», где собственно принадлежность индивида некоей агрегации и возможна лишь потому, что индивид характерно подвержен и влиянию настроя. С другой стороны, и «генетическая» принадлежность явно важна, но вряд ли предполагает какой-либо анализ. Но в противоположном случае наличие «настроя» и позволяет индивиду собственно обращение субъектом социальной агрегации.

В таком случае неким очередным предметом нашего анализа и возможно признание теперь же и предмета агрегации, образуемой по признаку распространяемой на индивида следующей извне активности. Конечно, для избранного нами источника это не современные «целевые аудитории», но положение субъекта наложения наказания, объекта преследования, а равно адресата травли, и здесь же и получателя медвежьей услуги. Конечно, здесь невозможно исключение и такого плана картины, когда человеку дано представать не только адресатом санкций, но и адресатом благодеяния, и даже само собой благожелательности. Но, конечно, избранному нами источнику все же более естественно «вращение в орбите» практики санкций, чем возможности человеческого сочувствия. Но как же дано отразиться на личности и собственно положению адресата подобного рода способов целевого воздействия? Опять же, здесь правомерно признание, что в одном случае личности дано меняться под действием всякого рода санкционного давления или, равно, получения поддержки, но в другом случае - воспринимать подобный фон и явно нейтрально. Тогда если личность открыта для восприятия всякого рода давления либо содействия, то в ней и развивается то, что принято определять как нечто «комплекс» (известный в наше время пример - «комплекс заложника»), и здесь равно правомерно предположение и действительности некоего настроя. Но подобного рода настрой уже непременно индуцированный и потому равно знает за собой и такое начало, как наличие далеко не единственного, но и непременно комбинации факторов. Во всяком случае, личности дано жить с «чувством униженного» или, положим, «оболваненного» и подобного рода «осадок» - это непременно же существенный аспект для как таковой человеческой экзистенции.

«Референсные формы» агрегации, что равно же дано отметить и нашему обычному источнику, - это фактически разновидность форм агрегации на началах внешнего влияния, но только такие среди них, где индивиду никоим образом не дано отделять себя как причину данной реакции от собственно наличия такой реакции. Тогда если следовать источнику, то и возможно приведение примеров таких специфических видов референсной агрегации как формы, собственно и предполагающие отождествление как нечто «референсные резонансы». В частности, это такие формы как «нажаловаться на свою голову», статус объекта посвящения или объекта возмездия, выбор ориентации в любом случае понимаемой как эпигонство, или, наконец, статус субъекта рекомендации. Скажем, если и сосредоточиться на «эпигонстве», то и само существование индивида омрачит впечатление, что он воспроизводит уже не собственные мысли, но идеи некоего реального творца. На наш взгляд, если данной специфике и дано налагать отпечаток на личность, то равно, что ее бытованию, что и возможности формирования уже не обнаружить и иных составляющих, помимо равно же принадлежащих и концептуальной базе нашей «теории» настроя, не привносящих здесь ничего нового, помимо лишь усложнения порядка формирования установки.

Наконец, нашему источнику дано указать и на такую специфическую форму агрегации, как агрегация по характерным манерам. Конечно, это не предмет нашего источника распространяться о дурных привычках или - повествовать о манере пить не закусывая, но отчего-то в его тексте дано найти себе место и тем же плевкам. Если же быть точным, то в порядке «прямого цитирования» наш источник находит нужным указание лишь такой формы, как «совершение действий на ощупь». Но если не гнать от себя мысль о продолжении данного ряда, то здесь же возможно выделение и достаточного множества оснований для такого рода агрегации - от точно рассчитанных действий или склонности к спонтанным побуждениям и так и вплоть до манеры «долго раскачиваться и быстро делать». Конечно, моделирование подобного рода специфики личности - это выделение некоего настроя, причем не обязательно разумно заданного. Но, в таком случае, если и предпринять попытку осознания той характерной манеры, как манера съеживаться перед заходом в холодную воду, то нам и следует покинуть пределы сугубо культурной парадигмы и подумать об истоках подобной реакции в собственно особенностях физического развития. Но в любом случае и подобной разновидности «манер» уже каким-то образом дано выходить на ту же природу воздействия установки.

Наконец, немалое место в избранном нами источнике дано занять и тому, что в нашем понимании позволяет признание как «формы вовлечения в связи ассоциации на условии долженствования». Таковы проявления снисхождения, сострадание, высмеивание и шутовство или, в конце концов, заигрывание. Иными словами, здесь индивиду по отношению к другому индивиду и дано обнаружить способность тогда уже и выстраивания нечто «характерно различимой» формы взаимодействия. И опять же мы вряд ли получим к подобной реальности и какого-либо «иной ключ» схематизации, собственно помимо конструкции «настрой». Но в данном случае все же дано иметь место и нечто сложному комплексу сочетания факторов, когда одновременно дано вступать в действие и пониманию партнера, и - пониманию самого себя и своих возможностей, а также и представлению о возможном эффекте от вероятного поступка. Так если бы Ленину и дано было предвидеть такую реакцию на свое творчество как настоящий анализ, то, возможно, он повел бы себя и более осмотрительно. Но в его понимании любым образом и преобладал настрой, в составе которого не оставалось места и представлению о само собой осмеянию собственно и определяющей его поведение ментальности.

В таком случае и наиболее существенным результатом в целом предпринятого нами анализа «расширенного социотипа» и возможно признание теперь и нечто «концепции отпечатка», собственно и означающей признание связи социотипа тогда и нечто формой наложения на внутренний мир индивида. Тогда внешней среде и дано ожидать отождествления как та «матрица», чему дано уже как бы «творить» индивида в значении же нечто определенного «оттиска»; но и индивиду здесь вряд ли дано обратиться и просто «листом бумаги», но обнаружить и способность преломления подобного воздействия тогда и сквозь ряд и выстроенных им «призм».

Огл.  Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности

Личности во многом дано формироваться и таким образом, что ее разумности не столько дано предполагать лишь «пересечение», но во многом и строить развитие на том же «эмоциональном фундаменте». И одновременно самой эмоциональности дано обнаружить возможность и образования форм, что непременно позволят признание и тем же продолжением разумности. То есть эмоциональность и разумность - не просто сложное переплетение, но и фактически нечто форма или начало единства, и тогда в осознании природы данной комбинации нам и могла бы помочь теперь и следующая выборка характеристик из все того же источника.

Как мы и позволим себе оценить, вряд ли возможно признание странным того обстоятельства, что наиболее масштабно представленной в нашем источнике формой равно, что разумно базированной эмоциональности, что, быть может, фактически того же самого, исходящей из эмоциональности разумности тогда и довелось оказаться тому же «комизму». Но к рассмотрению специфики «комизма» мы позволим себе перейти лишь в завершение настоящей стадии нашего анализа, но пока позволим себе уделить внимание и неким иным формам, что удостоены в источнике и куда более скромного освещения.

Положим, что в нашем понимании формами сочетания эмоционального и рационального начала и возможно признание любопытства и здесь же эмоциональных проявлений изумления и удивления. Первое, само собой любопытство для нашего источника - это нечто прямо предполагающее лишь ироническую форму истолкования, что, скорее всего, и позволяет объяснение тем же отсутствием у автора тогда и вряд ли помешавшего ему любопытства к предмету научно-технической тематики. «Изумление» наш источник представляет лишь двумя случаями изумления автора, одним - от возможности «самостоятельного мышления рабочего» и другим - от «существования людей, способных брать всерьез философа, преподносящего» некие рассуждения, а также и приписываемым кому-то другому по причине обнаружения им в составе некоего текста и некоего содержания. То есть речь здесь идет не об изумлении от проявленных кем-то характерных ему и здесь же недоступных каждому качеств, но скорее об «изумлении неожиданностью», когда имеет место реальность и нечто стандартного прогноза, но чему-то дано вести себя не согласно прогнозу. В любом случае и такое изумление и - совершенно неизвестное Ленину изумление от возможности обретения совершенства явно допускают привязку к той же действующей установке, собственно и ориентирующей на ожидание именно такого, а не иного порядка вещей. «Изумление» здесь - это «импульс», исходящий от установки на остроту реакции уже в случае нарушения установки на ту же достаточность предложенного прогноза. Любопытство же, если это любопытство к чему-то тривиальному, идущему от реальности некоей недостаточности - опыта, интеллекта, - это скорее то же изумление, но порождающее установку на попытку определения источника или причины изумления. Напротив, тогда уже позитивное любопытство, идущее от возможности обретения нового знания - оно и явный продукт установки на поиск новой области приложения способностей. В любом случае здесь и возможна оценка, что и в отношении подобных предметов нам не дано обнаружить и чего-либо, препятствующего приложению принципов все той же «теории» настроя.

А далее мы позволим себе исследование и таких когнитивных форм, что, так или иначе, но допускают формирование или под влиянием или - благодаря эмоциональной установке. В таком качестве и возможно признание тех же упоминаемых в источнике романтизма или романтического характера мировосприятия, как и состояния прельщения. Конечно, сюда же напрашивается включение и скептического характера восприятия или какого-нибудь пессимистического настроя, или - чуть ли не патологического недоверия, но, увы, подобных примеров уже не обнаружить в избранном нами источнике. Так что именно в отношении «романтического характера мировосприятия» и дано утверждать используемому нами источнику? В подобном отношении он как раз и исходит из мысли, «что рационалистический тренд социального прогресса подавляет в обществе романтические тенденции», хотя, как мы понимаем, такая оценка все же не безусловна, но - не исключает и продолжения в приведении достаточного перечня такого рода форм мировосприятия. Подобный перечень и дано открыть [ментальному] эгоизму, оккультизму, продолжить солипсизму и идеализму, найти себя здесь и «любым возможностям непомерного расширения Я», а, кроме того, и метафизике в ее значении обращения к запредельному и ей же, но понимаемой с позиций сугубо отвлеченного синтеза. Между прочим, в данный же ряд возможна постановка и нечто «социал-демократического идеала организации всего труда государством», что весьма показательно. Но в любом случае здесь непременно возможно предположение воздействия и нечто принципиальной установки понимания, предопределяющей и нечто же его функциональную установку, откуда в рассмотрении подобного предмета нас также не ожидает и выход за пределы предлагаемой схемы. В отношении же «состояния прельщения» наш источник, увы, указывает не на вариант, когда мужчина пребывает под обаянием женской красоты, но лишь на то, когда автор статьи прельщен наличием в ком-либо и характерного сочетания - в данном случае специальности ученого и убеждений верующего. В нашем же смысле любое состояние прельщения, что и прямо указанное источником, что и иные подобные состояния, что также следует принимать в расчет, и позволят признание как воплощение неких ожиданий. В сознании индивида непременно и дано бытовать востребованию, чему именно дано удовлетворять или некоей наблюдаемой реальности, или же некоей картине, или, конечно, и некоей же специфике. А самому внешнему уже больше дано тяготеть к реальности формы случайного влияния, фактически не более чем падающего на почву заведомо сформированного востребования.

Фактически продолжением подобного ряда возможно признание и такой специфики, как предубеждение или интеллектуальная приверженность. Только в случае романтического характера мировосприятия или состояния прельщения мы наблюдали действительность настроя, и не наблюдали формы его воплощения, что или приходила извне или же «обретала конкретные очертания», то, напротив, для состояния предубеждения или интеллектуальной приверженности настрою дано «бросить якорь» тогда и в гавани некоей формы воплощения. То есть здесь уже определенному настрою, пусть и того же романтического мировосприятия, и дано открыться для осознания еще и как нечто предполагающему и особенную форму мировосприятия.

А далее от всякого рода предметов фактически «тональности» нам следует перейти к специфике и таких черт индивида, как тогда уже и нечто «мании и фобии». Здесь лишь следует выразить сожаление, что избранный нами источник лишь знает единственный пример «англомании», но равно возможно и допущение, что форм подобного рода маний и фобий бесчисленное множество. Конечно же, подобного рода формы равно и предполагают возведение - что к нечто разумному, что - и неразумному выбору, причем здесь равно правомерно предположение и некоей корреляции собственно между предметом мании и уровнем разумности инициирующей ее установки. Хотя, конечно, исследование подобного предмета явно невозможно и без должного анализа, но и сами собой мании и фобии - явно продукты следования установке, и здесь нашему анализу вряд ли дано найти для себя и что-либо новое.

Далее следует уделить внимание и такого рода формам, чему намеренно дано предполагать выявление неких признаков или черт эмоциональности, а именно, нечто эмоциональным маркерам и эмоциональным формам критики. В данном случае перед нами дано раскрыться уже не эмоциям как таковым, но, скорее, их рациональной трансляции или рациональной эксплуатации, хотя, конечно, и здесь возможно идущее от некоего преобладания образование «смеси», в чем еще не подавлена некая составляющая, по большей части - эмоциональная. Но, в таком случае, если и не принимать во внимание подобного рода казусы «неполной очистки», то и нарочитое задание эмоционального маркера - в используемом нами источнике - маркера «гнусности», как и нарочитое представление критики в эмоциональной форме - это следование и нечто рациональной установке на достижение ожидаемого эффекта. А, следовательно, и в смысле предложенной нами «теории» это явно тривиальная постановка вопроса. В тех же случаях, когда возможно предположение и «неполноты очистки» рациональности от эмоциональности, как и, напротив, наделения эмоциональности оттенком рационального, здесь равно возможно приложение и неких положений нашей «теории», но только тех, где и предполагается введение таких аналогов настроя, как недостаток осознания или неполнота контроля неких реакций. Во всяком случае, и реальность рациональной трансляции или эксплуатации эмоциональности и реальность неполноты контроля эмоциональности вряд ли следует понимать предметами, способными составить и особенную сложность для предложенной нами схемы.

В таком случае, мы уже расчистили необходимое поле, чтобы уделить внимание и тому моменту, что избранный нами источник не только столь педантичен в констатации «комизма», но и чуть ли не сосредоточен на констатации всякого рода проявлений стыдливости. Здесь и чувство стыда, исходящее от наличия родства, и от собственных деяний, и от собой же и предложенных выводов, и от нелепости своей позиции и даже от мысли, что он мог бы так поступить, и, вдобавок и стыдливость как эвфемизм, что определенно и укрывает некую явность. Однако если и рассмотреть подобные свидетельства под углом зрения интересующих нас выводов, то окажется, что подобная «стыдливость» собственно и позволит отождествление как нечто «пороговое» явление, наличие известной чувствительности к вероятному упреку в некоей несуразности. Подобная «стыдливость» - она же и комбинация некоей серии установок - и осознания способности чего-либо выставлять фигуру индивида в негативном свете и плюс к этому и идеи жесткости связи таких проявлений непременно и с личными качествами. Напротив, известной ситуации «как с гуся вода» и дано рисовать нам фигуру не метущегося интеллигента, что уже дано скрывать подобной «стыдливости», но и человека, столь уверенного в себе, что «у него не убудет». Отсюда и вполне возможно, что в подобной «стыдливости» и возможен поиск не только «настроя», но и составляющей некоей психической неустойчивости, собственно и обращающей всякую нескладность источником внутреннего дискомфорта. Вполне возможно, что здесь нам и дано набрести едва ли не на прямую физиологию и, быть может, даже и на своего рода «ключ» к психологическому портрету непосредственно автора. Во всяком случае, здесь следует хорошо подумать, чтобы представить подобного рода «стыдливость» порождением не более чем настроя.

Однако прежде, чем поставить точку на картине «комизма», нам следует уделить внимание и такой явно комбинированной эмоционально-рациональной форме, как «приверженность мудреным словам», свойстве, странным образом отличающем немецких философов. Конечно, быть может это и свойство характерной культуры, обыгранное еще в «Похождениях Швейка», но мы все же позволим себе понять такую способность еще и способностью синтеза эмоционального фона. То есть за «приверженностью мудреным словам» и возможно признание той же тяги к патетике, вполне возможному свойству личности, такому же, как явно куда более частое свойство тяги к низменному. В данном случае равно следует допускать и возможность выявления различного рода «психологических мотивов» и их той или иной формы «конверсии в настрой», или, опять же, присутствие и нечто непременно комбинированной в ее природе действующей установки. Конечно, быть может, в случае подобного рода «тяги» и возможно отождествление как явно первичной и как таковой характерной психологии, но - и в отсутствие определенного эмоционального опыта или идущего из культуры стереотипа подобным установкам вряд ли дано предполагать и собственно возможность воспроизводства. Тогда мы и позволим себе вольность оставить без ответа проблему такого рода «природы», но здесь же и обратим внимание на то, что и собственно реализация такого рода «тяги» и возможна лишь в условиях выработки определенной установки.

Наконец, настал и тот подобающий момент, чтобы открыть и ту завершающую стадию нашего анализа предмета «сплава» рационального и эмоционального, собственно и означающую анализ предмета «комизма». Пожалуй, не найти чего-либо более увлекательного для нашего автора, чем наблюдение в чем-то источника веселья, признания чего-либо смешным, адресации чему-либо иронии, одобрения чьих-то насмешек, осмеяния беззубых острот или констатации факта обращения чего-либо или кого-либо тогда уже в объект насмешки. Конечно, наиболее представительной в этом ряду и возможно признание той же иронии по отношению чьих-то неловких шагов или несуразных идей, противоречивости, ничтожности, отсутствия новизны или прямого дублирования на фоне изменения не более чем литературной формы. Так же не помешает и попытка переспросить собеседника, а не шутит ли он, или, положим, осмеять кого-либо, или, тогда, отметить в некоем рассуждении составляющую осмеяния, как и предложить некую иронически звучащую идею. Что-то в таком случае и заслужит определения как «чистая юмористика», а что-то равно рассмешит и в его качестве «неуклюжего и вычурно-смешного слова», а кто-либо - и в качестве «ужасно ученого человека», а чему-то собственно и дано удостоиться иронического признания. Здесь же вполне уместна и ирония над философской манерой синтеза понятий - «если Корнелиус агностический полусолипсист, то Петцольдт - солиптический полуагностик», видимая не только здесь, но и во фразе на предмет, что если «мир зависит от мышления вообще это и есть новейший позитивизм, критический реализм, одним словом - сплошной буржуазный шарлатанизм». Скорее всего, из этого и дано следовать, что истоками и основаниями комизма и возможно признание тогда и некоей культурной почвы. Хотя в ряд подобных условий равно не помешает включение еще и условия специфического фокуса внимания - кому-то подобного рода несуразности и само собой покажутся не заслуживающими внимания, когда в ином понимании такие моменты - едва ли и не наиболее значимые. Тогда конечно, некий отдаленный источник здесь и следует искать в тех или иных особенностях индивидуальной психологии, но уже во всем прочем здесь и возможна констатация того же влияния в широком понимании культурного опыта, характерно разделяющего уместное и неуместное, правильное и ошибочное, откуда и следует видение нечто как непременно заслуживающего осмеяния. Конечно, здесь в рамках анализа всего лишь поводов или посылок к осмеянию нам вряд ли преуспеть в рассмотрении тогда и собственно природы той специфической формы эмоциональной расслабленности, что и следует определять источником запуска моторных механизмов смеховой реакции, но нам все же следует как-то обозначить и собственно предмет смешного. Подобный предмет - это то или иное нарушение культурной нормы, собственно и обращающее некое поведение или поступок нелепостью. Но там, где культурные нормы иные, там и подобной нелепости дано выглядеть нормой; так и для нормативной системы контркультуры и на одну восьмую солипсист и на одну тридцатую агностик - это уже подобающая для нее форма в отличие от привычного строго последовательного солипсиста. И опять мы приходим к тому, что ощущение комизма - это результат формирования некоей установки, только подобной установке обязательным образом дано носить и комплексную природу и непременно замыкаться и на такие факторы, как специфика кругозора и чуть ли не на качество подсознательной расположенности к ироническому восприятию действительности.

А в итоге многообразные комбинации эмоциональности и разумности и не приносят нам фактически ничего нового, пожалуй, помимо проблематики неполноты контроля эмоциональной сферы. Все остальное - это непременно же проявления обычной в реалиях мира личности «установочной инициации», где и вступает в действие такое типологическое различие, как различие между спецификой психотипа и особенностями культурной установки, включая сюда и личный опыт.

Огл.  Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»

Избранному нами источнику равно дано отвести должное место и проблематике мировоззрения, но, странным образом, не в смысле в каком бы следовало ожидать. Самый большой объем рассуждений о «мировоззрении» и приходится там на предмет мировоззренческой позиции «реализм» и именно потому, что подобное понимание и определяется как не самостоятельное и едва ли в преимущественном плане не тождественное другой известной форме - материализму. То есть предмет наибольшего интереса там и дано образовать нечто явно двусмысленности мировоззренческой позиции, но - не чему-то иному. На подобном фоне иные формы мировоззрения и предполагают выражение едва ли не «полунамеком».

В таком случае и следует начать с тех разновидностей мировоззрения, что на деле не более чем «упомянуты» в нашем источнике. Здесь и возможно выделение трех подобных форм: религиозной настроенности ума, цельности в приверженности мракобесию и, само собой, приверженности диалектическому материализму. Собственно отсюда мировоззрению и дано предполагать истолкование как бы не сугубо мировоззрением, но здесь же и нечто формой его реализации. И если в позитивной для понимания автора «приверженности диалектическому материализму» и принципиально невозможно выделение оттенков, такая приверженность - она и любым образом «безоттеночная форма» построения мировоззрения, то религиозное мировоззрение - не просто мировоззрение, но равно и форма его «настроенности». В развитие этого и приверженность мракобесию - не просто приверженность, но и некая «цельность» в этой приверженности. Иными словами, мировоззрение и ожидает обращение не просто мировоззрением-фундированием, но, кроме того, и «мировоззрением-телеологией» или «мировоззрением-вектором», где ему и дано или лишь «мягко» обходиться способностью задания настроя, либо, напротив, проникать и во всё без исключения уже как нечто установка на «поддержание цельности». Или - мировоззрение дано отличать или же способности всего лишь «пребывания в тени» когнитивного акта, или, напротив, способности столь обязательного определения всего, чему дано отбрасывать и всякое выпадающее из данной парадигмы. Но если это и так, то мировоззрению определенно не дано корениться «не более чем» в культуре, но равно дано восходить тогда и к нечто «бессознательному». Тогда если собственно культурное начало и обязательно для мировоззрения, то психическое начало хотя и не обязательно, но возможно, откуда явлению мировоззрения и дано обнаружить и простую и сложную формы обустройства.

Здесь и собственно понимание подобного рода «двусмысленности» мировоззрения и позволит нам переход к такой столь любопытной в смысле предмета интереса избранного нами источника форме мировоззрения, чем дано обратиться и нечто «реализму». Но следует обратить внимание, что речь идет о «реализме» хотя бы несколько «философского свойства». Такого рода «реализм» это скорее некий тип или собирательное понятие, явно составленное и неким числом форм - начиная теми же «фальсификациями реализма» и вплоть до форм условно синтетической конституции, но наиболее весомая часть раскрывающей подобный предмет коллекции цитат - это всякого рода утверждения, раскрывающие предмет «наивного реализма». Последнему и дано предполагать осознание собственно в значении зрения, чему прямо склонно следовать и все человечество тогда и в обстоятельствах отсутствия уже нечто же осознанного выбора мировоззренческой установки. Здесь, конечно, мы позволим себе заметить, что все критяне, согласно уверениям одного из них, лгуны, но равно нам не избежать выделения момента, что основой собственно идеи подобной формы мировоззрения и возможно признание представления о как бы нечто рефлексивно «наименее отягощенном» варианте построения мировоззрения. Иными словами, по мысли приверженцев подобной идеи, рефлексии, если она и возможна, то непременно и дано уводить в сторону иллюзорности, но - никак не прояснять картину действительности. Однако, как мы склонны оценить, такая концепция все же несет отпечаток и очевидной «несообразности понимания» собственно предлагающих ее мыслителей, и на деле сведение рефлексии к минимуму все же наделяет представление о мире скорее спецификой полнейшего психологизма, по крайней мере, что подтверждают и данные антропологии. Но при этом непременно важен и собственно принцип «веса» в объеме «представлений мировоззрения» как такового психологического начала, когда любой конкреции и дано обретать воплощение в идее нечто одушевленного или, хотя бы, просто телеологического взамен все же далеко не сразу очевидного банального онтологического. Тогда и мировоззрение, хотя далеко и не тот «наивный реализм», о чем и предпочитают распространяться шустрые пропагандисты, и следует рассматривать как «заквашенное» на некоей дозе критичности, а равно характеризовать и как более состоятельное тогда и в условиях нарастания доли критичности. Отсюда проблеме мировоззрения и дано вывести нас на ту же самую проблему внутренней культуры, то есть на проблему способности критической оценки существа не просто «наблюдаемого мира», но даже и всяческого просто наблюдаемого. Или - здесь уже наша модель «настроя» и позволит пополнение приданием ей и такой разновидности основания, как условность «внутренней культуры», само собой, конечно, синтетичной в силу многосторонней обусловленности, но здесь же и целостной как явная установка и именно потому и выпадающей из поля зрения недалеких «теоретиков».

Если же и трактовать «реализм» тогда и как не более чем «скептический» антипсихологизм, то здесь и дано иметь месте теперь и некоей явно примитивизированной форме мировоззрения, тем не менее, в чем-то и состоятельной, но далеко не в отношении должным образом достаточного круга проблематики. То есть здесь нам равно дано судить о мировоззрении и как о нечто, заранее как бы обрекающем своего носителя на построение непременно ущербной картины мира, но при этом и «лукавого» в том, что для некоей части картины мира оно же в состоянии позволять обретение и достаточного понимания.

В итоге проблема мировоззрения и позволяет оценку, что настрою не просто дано существовать или присутствовать, но обнаружить еще и нечто «силу воздействия», кроме того, его определенным формам не просто дано быть, но представлять собой и продукты сложного синтеза, а равно располагать способностью и своего рода «дерегуляции» понимания действительности.

Огл.  Букет качеств «способности мышления»

По отношению нашего источника несправедливо полагать, что каким-то образом он упускает из виду и проблематику «мышления». Ему непременно дано образовать и внушительный перечень всякого рода характеристических качеств мышления, но открыть наш анализ нам все же следует с предмета неких «менее объемных» позиций.

Тогда и возможно принятие допущения, что одним из существенных функционалов мышления равно правомерно признание и способности воображения. При этом если исходить из наполнения «коллекций», собранных в нашем источнике, то отсюда и возможно то понимание, что, с одной стороны, возможны как «идеи, образуемые при помощи памяти и воображения», так, с другой, возможно и нечто «воображение невежественной и забитой массы человечества». Иными словами, воображению не миновать признания как равно означающему и выбор двух путей - или выхода на образование формализованных результирующих структур, или, равным же образом, - и на уровень развития мыслящей личности. Или - воображение в любом случае процесс, прослеживаемый по характеру создаваемого продукта и, помимо того, и та форма активности, что, так или иначе, но привязана к объему возможностей реализующего агента. И, скорее всего, подобному объему возможностей дано знать и нечто постоянную и переменную части, здесь, с одной стороны, и нечто компонент общего уровня культуры, и, с другой, - и компонент «прилива вдохновения». Тогда с позиций предложенной нами «теории» личности способности воображения и дано обращать индивида еще и нечто «оператором» функционала воображения, когда личностное начало уже будет предполагать выход и на способность «работы воображения» и здесь же лишь прослеживаться в «продуктах воображения». То есть воображение - это некая активность, на само течение и продукты чего дано налагать отпечаток и качеству личности, собственно и заданному посредством комплекса установок и ресурсов.

А вслед за способностью воображения возможно исследование и нечто условно «иной» материи - качества образованности. А здесь специфике нашего источника и дано объяснять факт, что он определенно не предлагает тех же свидетельств высочайшей образованности, но детально описывает как таковую невежественность. И если углубиться в типологию интересующей его формы невежественности, то она равно позволит признание и причиной неких поступков, как и источником задания уже некоей характерной инерции, далее предполагающей и дифференциацию по глубине - то есть допускающей не только «поразительную», но и бесконечную невежественность. Помимо того, невежественность равным же образом и событийна, как ей равно доступна способность и знания за собой тех же «выдающихся случаев крайнего невежества». То есть невежественность - это нечто «отрицательная форма» ресурса по типу долговой нагрузки, но тогда и такого плана, что и не позволяет задания должного числа запретов, собственно и развивая в индивиде нечто особые практику или порядок пребывания в неведении, и при этом не чуждая и характерного качества или уровня потенциала. Но нам, конечно, не следует пренебречь и пополнением накала ленинской публицистики тем аспектом, что невежеству дано знать определение лишь в отношении нечто существенных положений и не предполагать указания относительно пустяка. Отсюда невежественность и позволит отождествление тогда и как нечто релятивная или, скорее, как функционально важная способность или склонность к пренебрежению существенными составляющими представлений на основе установки, следующей из неправомерного признания некоего объема опыта полным. Причем не следует забывать, что и форме такого «признания» уже не обязательно представлять собой и собственно форму квалифицирующего признания, когда, даже скорее и чаще, все же представлять собой и форму нечто «ригидного» признания представлений достаточными. То есть здесь нам либо вновь дано увидеть тот же настрой, исходящий от некоей разумности, либо - те же непременные ригидность или общее безразличие, что и позволяют обращение теперь и возможностью построения утверждений как бы «с позиций» таких ригидности или безразличия. Как бы то ни было, но благодаря невежественности нам и дано набрести теперь и на то же качество «ригидности» как основания для образования настроя.

Нашему источнику не миновать и предмета тогда уже нечто взглядов «культурного негативизма», непременно и приверженных оценке, что «мозг так же выделяет мысль, как печень выделяет желчь». И здесь не только ссылка на авторитеты, но и собственно признанию в нашем источнике реальности таких форм, как субъективизм, невежественность и мировоззренческие установки и дано указывать, что и в практической плоскости данный принцип уже определенно позволит признание как неприемлемый. Но, к сожалению, наш источник не предлагает и намека на возможность прямого ответа, каким именно образом «мозг выделяет мысль»; а если и следовать нашей оценке, то работа мозга - это работа информационной машины, но непременно знающей и характерную техническую базу. А далее в рамках возможностей подобной «технической базы» мозг определенным образом и реализует присущие ему функторы сбора и обработки данных, когда и объемам располагаемых данных каким-то образом дано определять и результат обработки каждой их порции. В подобном отношении мозг в своем качестве «машины мышления» и позволит признание системой не с реальным, но лишь с виртуальным прямым каналом фиксации и обработки данных. Но равно здесь в случае так называемых «безусловных рефлексов» не исключено построение и прямого канала реакции на воздействие и неких вполне определенных стимулов. В таком случае нам и дано познакомиться теперь и со следующей формой интересующей нас «установки» - а именно, со спецификой организации канала фиксации внешней стимуляции; скорее всего, подобный уровень возможностей равно присущ и любому возможному виду развитых животных.

Когда же предпринятому здесь анализу накопленных нашим источником «коллекций» доводится добраться и до предмета «характеристических качеств» мышления, то здесь уже дано обнаружиться, что способность мышления определенно позволит представление равно, что с положительным, что с отрицательным знаком, а равно и посредством подразделения на способность и неспособность. Но поскольку как таковую тему нашего источника уже любым образом дано составить и предмету некоего негатива, то нам уже следует начать и именно той спецификой мышления, что и предполагает отождествление еще несущей и отрицательный заряд. Подобного рода «отрицательными» формами ведения мышления для нашего источника и дано обратиться нечто специфике присущей мышлению спутанности, идиосинкразии, построению на основании субъективистских посылок, манере усвоения, не построенной на осознанности, непоследовательности и бесплодному характеру спекуляции. Или - здесь все же возможно предположение и различных форм дезорганизации мышления, включая иррегулярный порядок воспроизводства, а также отсутствия четкого представления о характере и существе используемых посылок, наложении на его осуществление волюнтаристских установок, и - равно и отсутствию понимания собственно «смысла результатов» мышления. Отсюда мышление позволит признание и формой деятельности, что «как деятельности» и дано предполагать нечто практику организации, а не совершаться произвольным образом. То есть для такой модели и нечто просто «образование представления», исходящее из не предполагающих осознания посылок и задач подобного образования и есть «мышление с отрицательным знаком», то есть - не мышление. Или Ленин на уровне подсознания явно и заявляет себя приверженцем той стороны в дискуссии, что и исходит из понимания, что нейрофизиологическая активность просто «как активность» это же еще не мышление. Напротив, все формы психической активности, позволяющие признание мышлением непременно и есть формы, знающие лишь осмысленные способы уже нечто непременно правильной инициации; отсюда мышление - это никак не спонтанная, но лишь постустановочная форма особым образом упорядоченной нейрофизиологической активности, где одно из ее существенных начал и есть «правильная организация». Здесь Ленин как бы «льет воду на мельницу» нашей теории, но наша задача - исследование и ряда других особенностей мышления.

Тогда уже помимо той формы всего лишь подобия или только имитации реального мышления, нашему источнику дано представить и ряд форм, собственно и признаваемых им теперь за нечто и очевидные проявления «неспособности к» мышлению. Таковы наивность и доверчивость, общая отсталость и функциональное раздвоение личности, сама собой неспособность к обретению понимания и ментальная слепота, а также и мышление в манере беспомощного барахтания, и к тому же и ограниченность верифицирующей установки - иначе «легкость» мышления. Иными словами, мышление лишь тогда и возможно, когда пытающейся мыслить личности и удается поддержание той концентрации и мобилизации, когда и наступает черед приведения в действие и всех потребных средств, и обеспечивается подавление и нежелательных помех - когда некоей активности дано протекать лишь в некоем необходимом порядке. А отсюда и необходимым началом мышления уже возможно признание и характерного упорядочения некоего разнообразия факторов, а, поскольку их здесь явно несколько, то - и такого упорядочения, когда имеет место устранение неких препятствий и приведение к достаточному уровню или качеству и ряда средств поддержки мышления. И, опять же, нам и дано прийти здесь к той же схеме некоей установки, что как установка определяет собой и не просто само собой задание инструментальных установок, но вводит в действие и некий комплекс реакций на определенный объем факторов, включая и приведение в действие средств защиты и коррекции. Без подобного рода «целевой мобилизации» механизмов психики мышления просто не существует - вот что и дано утверждать Ленину в выстроенном им «потаенном контексте».

А далее и следует обратить внимание на те уже куда скромнее обрисованные формы, что в характерном источнику понимании и позволяют признание нечто группой «проявлений состоятельности» мышления. Таковыми тогда и дано послужить сомнению и рассудительности наравне с обстоятельностью суждений, глубокомыслием, наличием передовых взглядов и, кроме того, и нечто «способностью различения компонентных рядов лингвистических планов». В последнем случае речь идет о нечто способности различения собственно категориально состоятельных представлений от простейшим образом не более чем «мудреных слов». Или - мышлению равно дано предполагать оценку не только по результату, но и по предъявлению «характерных качеств» или по специфике использования неких факторов и посылок. Подобная как бы «позитивная» специфика мышления - это и есть, в одном случае, обладание мышлением тогда и спецификой тщательности и добротности, и, в другом, - и построение на началах поддержки со стороны своего рода проницательности, а также и прямое следование установке на то же критическое восприятие внешних свидетельств. Тщательность и добротность - это, определенно, некие формы именно порядкового начала, но они же равно позволят признание и формами реализации установки тогда и на нечто характерное упорядочение мышления. Тогда у нас остается проницательность, в основе чего и следует лежать теперь и нечто развитой способности различения, природа чего уже не позволяет приведения к нечто однородному началу, - здесь, скорее, дано одновременно приходить в сочетание и некоей «природной» форме «живости» мышления, и - уровню эрудиции, не обязательно культурного, но и практического происхождения. В таком случае и «проницательности» мышления не обойтись без неких установочных посылок, но при этом покоиться и на природной способности, и, равно, - на культурном фундаменте. Возможно, что в отношении качества «проницательности» мышления нашей «теории» настроя и дано обнаружить ту же известную недостаточность, но все же, не утрачивая пусть и не абсолютной актуальности. А в итоге и «положительный заряд» мышления во многом позволит признание как подлежащий заданию посредством и собственно выработки установки.

Наконец, внимание нашего источника дано привлечь к себе здесь же и предмету известного принципа «хитрость - указание на наличие интеллекта». В подобном отношении он и предполагает упоминание все тех же проявлений хитрости, что и позволяют отождествление как «грубые» или такие, что хотя и указывают на некий уровень интеллектуальной способности, но представляют собой свидетельства и недостатка ее развития. Конечно, в интересующем нас смысле и как таковая допустимость подобных приемов - это же и явно следствие принятия некоей установки, но одновременно, с другой стороны - это и никакое не следствие установки. Как мы и позволим себе допустить, природой подобной ситуации и возможно признание либо же пребывания в состоянии стресса, либо, другим образом, и устоявшегося как убеждение теперь и осознания неспособности к использованию иных средств, помимо подобного рода форм примитивного обмана. Вполне возможно, что если сознание собственной неспособности - это фактически настрой, то проявляющееся в форме стресса осознание безвыходности положения - это и нечто «неконтролируемая» реакция. Тогда и всякого рода «хитрости» - явно это и нечто «постреактивный синдром», а в остальных случаях - они определенно же и последствия принятия установки.

Теперь, по завершению предпринятого здесь исследования всех ее указанных источником форм, тема «мышления» и позволит пополнение нашего анализа теми же качеством ригидности, условностью «прямого канала» реакции, а, кроме того, еще и нечто «спонтанной» формой реализации поступка. Тогда такой ряд возможностей или же позволит характеризовать личность как формирующуюся вследствие возобладания некоего настроя, или - позволит и приведение собственно природы настроя здесь же к наличию и неких начал подсознания. Во всех прочих случаях - и, равно, и в реализации мышления личности дано действовать и в роли оператора, строящего совершаемый поступок непременно из начал все того же воспроизводства установки. Таким образом, личность и в ее качестве носителя мышления, другими словами - в сугубо функциональном плане как обладатель «способности» мышления - это равно по преимуществу и комплекс установок.

Огл.  Личность: собственно опыт

В используемом нами источнике образованность и опыт - не одно и то же, и хотя по существу они вряд ли эквивалентны, но лишь в части, что образование не столь функционально, чтобы обнаружить качества и подлинно источника опыта. Тем не менее, следование допущению, что они как-то близки, уже позволяет их объединение и посредством истолкования образования как того же источника опыта, но здесь же - и «отчасти неполноценного».

Однако наше исследование подобного предмета начать все же следует с выражения сожаления, что наш источник в указании им качеств образованности явно предпочел вспоминать лишь невежество, и обойти вниманием те же высокую образованность, эрудицию, ходячую энциклопедию и т.п. Равным образом и как таковая образованность позволит признание еще и нечто «векторной» формой, положим, того же наличия глубоких знаний специальности и лишь общих представлений о прочих предметах ведения. Равно как форму подобного «вектора» возможно отождествление теперь и нечто «методологического» начала, что предполагает и проявление в виде, когда, положим, добротное владение математическим аппаратом не дополняет глубокое знание предметной области и напротив, знание предметной области не подкрепляет и должное владение математическим аппаратом. Здесь же возможно указание и того обстоятельства, что в сугубо специальной области наличию представлений о предметной специфике дано ожидать наложения и на неспособность применения обобщений, само собой странным образом нередко допускающих признание как «не существенные». Равно и словарному запасу дано найти источник пополнения в текстах известной направленности и не охватывать понятия, известные из материалов иной тематики. Отсюда и собственно образованность позволит признание тогда и как нечто производная «установки открытости», - то есть направленности интереса на некий комплекс проблематики при явном пренебрежении иными вероятными составляющими. Конечно, подобному условию вряд ли дано исчерпать и как таковой комплекс качеств образованности, но ему как-то дано способствовать и тому же раскрытию «загадки» образованности тогда и как продукта личной целеустремленности, и, здесь же, и отпечатка привычной среды.

Далее, если следовать за нашим источником в предлагаемой им трактовке «опыта», то, напротив, здесь следует отметить и признание им такой специфики, как широкий диапазон форм опыта. Здесь, с одной стороны, дано найти свое место и опыту в объемном измерении - учености и, одновременно, неопытности или безграмотности, и, помимо того, опыту в ситуативном измерении - тем же статусу свидетеля или в известном смысле специфике «текущей» осведомленности. Сюда равно правомерно добавление и ряда способностей, чему уже дано покоиться или исходить из опыта - остроумия, нищенства духом или самосознания индивида теперь и на положении лица, располагающего способностью к познанию. Иными словами, отсюда характеристика «опыт» и позволит отождествление уже как нечто обобщающая характеристика, позволяющая построение посредством определения тех же доз или порций или - объемов опыта или, здесь же, и областей и направлений обретения опыта. Другой существенный момент - то, что наличию опыта равно дано предполагать и обращение в объект осознания или - равно и возможность просто представления «как есть» вне осознания. В последнем случае, если нам дано обладание опытом очевидца, то нередко мы не сознаем себя в таком качестве, пока не приходится принять на себя и ту же «обязанность» теперь и заявления в подобном качестве. Но в преимущественном плане за опытом следует искать и нечто убежденность в его наличии, то есть, как правило, нам очевидна присущая нам способность практического опыта или опыта, следующего из наличия образования, и потому индивид, собственно следуя самооценке как носителя «опыта» и предпринимает меры условно «планирования» поступка. Таким образом, опыт из как бы только «наличия» и переходит в управление практикой ведения деятельности уже на началах осознания такого наличия; отсюда и становлению опыта в объеме возможностей личности будет дано, хотя и не обязательно, совершаться и подспудно, но проявляться - любым образом и на условиях следования установке. Или - здесь равно возможна и та оценка, что опыту равно дано открываться и как возможности направленного формирования, но, при этом, как нечто источник порождения деятельности он равно ограничен и возможностью тогда и открываться для использования не более чем на условиях задания установки на обращение к опыту. То есть опыту, в том числе, дано следовать и из установки на накопление, ну а вступать в действие «как опыт» - только лишь из установки на собственно использование.

Другое дело, что опыту равно дано обращаться и теми автоматизмами, что предполагают реализацию и вне действия установки. Или - неким формам опыта дано допускать и «вырождение в автоматизм» и тогда уже в смысле теории личности и обретать специфику едва ли не психологических качеств индивида, как тот же навык вождения профессионального водителя. И отсюда и собственно возможность такой конверсии равно позволит признание и как нечто «важный элемент» нашей концепции личности, представляющий собой и ту же реальность употребительного навыка, развитого на условиях способности того же принятия определенной установки фактически обращаться и нечто же «формой физиологии».

Огл.  Активность на началах «интенционального подкрепления»

Если не отказаться от возможности принятия некоего допущения, то, в частности, возможно предположение действительности и таких форм проявления активности, что достаточно лишь инициировать, а далее они допускают продолжение и только лишь согласно «логики» подобной активности. Равным же образом, принимая во внимание те же посылки, возможно предположение реальности и таких форм проявления активности, для чего недостаточно лишь инициации, и что предполагают продолжение лишь на условиях подпитки нечто интенциональным «подкреплением». Тогда если в качестве предмета настоящей стадии предпринятого нами анализа уже прямо избрать и формы активности, чье ведение любым образом дано поддерживать лишь наличию интенционального подкрепления, в чем нам равно дано помочь и все тому же источнику, и здесь не исключающему предложения тогда и некоего ряда примеров. Тогда если и принять за основу нечто условно присущий источнику взгляд, то формами активности индивида, исключающими продолжение в отсутствие интенционального подкрепления и возможно признание тех же хвастовства, интуиции, тяготения к определенной тематике, а равно интеллигентской болтовни или здесь и «понимания, что значит быть материалистом». Но что именно и следует характеризовать тогда уже и как нечто важность интенционального подкрепления для подобного рода форм проявления активности?

На чем именно тогда и потребуется заострить внимание теперь и при выделении аспекта, что ни хвастовству, ни интеллигентской болтовне, ни «пониманию, что значит быть материалистом» уже прямо дано исключать объяснение и в истолковании как действий, производимых в целях «сотрясения воздуха»? Если кому-либо и дано прибегать к хвастовству, то этому дано нести смысл тогда и попытки внушения представления о неких приданных ему превосходных возможностях, а если кто-либо и позволяет себе придаваться «интеллигентской болтовне», то и его цель - создание характерной атмосферы если и не в ближайшем окружении, то в собственном сознании. Равным же образом и попытка осознания, «что значит быть» материалистом - она же и попытка определения рамок, комплекса критериев или нечто исходных позиций уже в целях приведения мировоззрения в точное соответствие одной из возможных схем. При этом и само собой воспроизводство любого из указанных эффектов и возможно лишь посредством исполнения ряда необходимых действий, хотя и непохожих одно на другое, но сходных в том, что каждое служит и возможности достижения определенной цели. В таком случае и очевидно, что подобным действиям и дано предполагать совершение как бы не из «собственной» рациональности, но из рациональности той цели, достижению чего они тогда собственно и предназначены. А отсюда таким действиям и дано предполагать подкрепление тогда и нечто «не заявляемой в них» интенцией.

Если же в развитие настоящего анализа затронуть типологию тогда и нечто форм «цепной» активности, то ей, так или иначе, но дано исходить и из задания любым образом разумно избранной цели, но здесь же и некие характерные только лишь для нее особенности дано обнаружить и той же интуиции. Интуиция - любым образом это подлежащая ситуативной активации инициация аналитических способностей сознания, реализуемая в порядке как бы «режима пульсации». То есть интуиции все же не позволит истолкования как тот же субъект прямого подчинения идеи достижения цели, но - позволит истолкование как подчиненная идее достижения все же нечто «типической» цели осознания в каждом случае своих особенных обстоятельств. Иными словами, и формой подкрепления для интуиции уже возможно признание не нечто «стандартной» интенции, но - тогда и нечто группы интенций, хотя одновременно и нечто близких друг другу форм ее реализации. В таком случае интуиция и позволит признание особенной тем, что и предполагает такое начало, как способность сознания к приданию некоей интенции тогда уже типического характера и настройки под специфику подобной типизации и некоей локальной формы интеллектуальной активности.

В результате тогда и та же самая «формация» форм активности, воспроизводимых на условиях «интенционального подкрепления» и позволит отождествление как прямо предполагающая анализ и в тех же пределах защищаемой нами «теории», но, конечно, с поправкой на уровень сложности исследуемых отношений. То есть даже в простом случае здесь следует предполагать вступление в действие тогда и сложного порядка задания установки, что еще более справедливо и для несколько более сложного порядка задания тогда и в случае интуиции.

Огл.  Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием

Философии в ее практике отделения разумности от бессознательного практически никогда, за редким исключением не присуще предположение действительности и нечто «полуразумности». Однако реальность богаче отвлеченной схемы, равно и в том, что той же практической необходимости и дано вынуждать на здесь же и констатацию всевозможных форм и состояний «частичной осознанности» и их влияния на характер поступка или состояние сознания. И если на уровне теоретической схемы нашему источнику и не характерно проявление интереса к подобной проблеме, то такого невозможно сказать и о собственно решении практической задачи критики ряда воззрений, что определенно невозможно и без указания и нечто вероятных состояний «частичной осознанности». Даже собственно выделение «логики событий» уже практически невозможно вне того, что собственно положению «поля конфликта» здесь и дано предполагать отождествление тогда же и такого рода формам, как зона или область внутри сознания или в составе комплекса представлений. В подобном отношении тогда и само собой внутренне противоречивые деятельность сознания или комплекс представлений и обнаружат способность распространения характерной противоречивости и на нечто внешнюю действительность.

Тогда если и последовать маршрутом, проложенным нашим источником, то наиболее важными формами частичной осознанности и правомерно признание тех же здравого смысла и доверчивости, если и определять ее уже как нечто нескептическое отношение к содержанию утверждений. Однако в настоящем анализе мы все же позволим себе отложить на потом разбор этих существенных форм частичной осознанности, и начнем с ряда менее значимых форм.

И здесь содействие некоего обобщения и позволит выделение нужных типологических групп. Положим, здесь возможна и такая группа, как «невольные» автоматизмы и недостаточно контролируемые реакции, чему дано обобщать и те же формы подражательной репродукции, и - рассуждения на условиях утраты нити или основы рассуждений и путаницу в понятиях. Но здесь не избежать и пояснения, что в качестве форм подражательной репродукции равно возможно избрание и тех же антропоморфизма и нечто манеры «повторения словечек». Или здесь фактически и дано идти речи о нечто манере подстановки «первого попавшегося» элемента, подставляемого в некую конструкцию уже без подкрепления синтеза тогда и осмысленным выбором подобного элемента. Равно возможно указание и на случай, когда инерции воспроизводства действия в известном отношении и дано возобладать над требованиями рациональности совершения поступка. Отсюда, собственно, и возможно согласие теперь и с допущением реальности и нечто бесконтрольной или «импульсивной» установки, когда, положим, подчинение темпу совершения действия и вынуждает к подстановке нечто как бы просто «доступного» для подобной подстановки, но - и непригодного к ней в предметном отношении. Как мы позволим себе оценить, реакции, воспроизводимые вне достаточного контроля, также позволят объяснение и посредством предложенной нами схемы, но лишь с оговоркой, что здесь не следует вести речи и о нечто разумном выборе.

Далее нам следует уделить внимание и группе форм понимания, тогда уже «не вполне сформировавшегося» как понимание. На взгляд избранного нами источника здесь и возможна констатация трех подобного рода форм - наивного смешения означающего и означаемого, имплицитной осознанности, а равно и манеры чтения наподобие гоголевского Петрушки. Или - собственно предметом рассмотрения здесь и дано послужить пониманию, что обнаруживает способность выделения и нечто группы признаков объекта понимания, но - явно неспособного тогда и к тому упорядочению состава группы, что и позволил бы объяснение или, быть может, и не более чем детализацию природы или специфики объекта. Или - понимание здесь и инициируется в отношении предмета, чья сложность прямо превышает уровень возможностей подобного понимания и если что и позволяет, то постановку вопроса, причем по большей части и в наивной форме. Таким образом, здесь и имеет место как бы «замах» понимания на осознание проблемы, что вряд ли позволит осознание подобными средствами, или - имеет место поступок инициации, где отсутствует и разумный подход к событию инициации подобного акта, и, напротив, возобладает и «логика возможности инициации» теперь уже над собственно оправданностью такой инициации. И здесь если предыдущая типологическая группа и позволяла отождествление как группа актов «импульсивной подстановки», то данная группа актов тогда уже позволит представление и как группа актов «импульсивной инициации», что и предполагает повторение в ее отношении тогда и того же порядка анализа.

Еще одну возможную группу типологических форм частичной осознанности, если следовать избранному источнику, и дано образовать формам своего рода волюнтаристских трактовок или, в общем случае, нечто предзаданных представлений. Здесь благодаря нашей коллекции извлечений нам удается ознакомление и с такого рода формами, как мистическая трактовка, бесшабашно-сумбурное иначе ноздревское понимание и, наконец, и собственно превратное понимание. Как нам представляется, для анализа специфики подобных явлений уже вполне достаточно предложенной нами схемы «настроя», что и позволит нам отказаться от представления теперь и детального анализа данного предмета.

Наш источник равно готов предложить нам и несколько форм вынужденного торможения или блокировки, так или иначе, но предполагающих проявление и в собственно моменты формирования понимания. Здесь и дано идти речи о таких формах, как состояния, определяемые как попадание впросак, недоумение, а еще и нечто «манера недостаточно глубокого продумывания». Здесь, как нам представляется, мы имеем дело со своего рода «инерционностью», когда на некую активность мыслительного процесса дано распространяться тогда и прерогативе автоматического продолжения вне как такового продумывания действительной обоснованности следующего шага. А отсюда подобные формы и позволят определение, как здесь же и нечто естественный «нежелательный результат» такой свободы или, на наш взгляд, и результат следования подобной установке. Конечно, здесь правомерно предположение и той же недостаточной управляемости, направляемой со стороны индивида на развиваемую им мыслительную активность, но в нашем смысле и отождествление подобного рода «неспособности» в формате условного принятия некоей установки равно позволит признание и как вполне достаточное.

Тогда рассмотрение нами такой существенной формы частичной осознанности, чем возможно признание и той же нескептической доверчивости, и позволит такое начало, как указание неких важных моментов. Первое - проявлением этой доверчивости равно возможно признание и того же «принятия за чистую монету», а второе - такой доверчивости дано обнаружить и такое качество, как наличие оттенков. И первым среди подобных оттенков и возможно признание той же негативной доверчивости, положим, или - «доверия реакционным профессорам», когда еще одним - и позитивной доверчивости, скажем, здесь и нечто «стихийного доверия физической природе порождаемого нахождением с ней в постоянном контакте», чему, любопытно отметить, дано составить и отличительный признак того же физика-экспериментатора. Но в интересующем нас смысле, вне зависимости от собственно «знака», если и имеет место указание на нечто наличие «доверчивости», то ему не избежать отождествления тогда же и как указания на восприятие некоего свидетельства всего лишь «как есть», вне углубления в комплекс охватывающих его связей. И тогда вне зависимости от степени, уровня или характера основания для выражения такого доверия, оно в присущей ему актуальной форме и позволит отождествление как результат следования установке.

Если последовать за источником теперь и в толковании предмета «здравого смысла», то последнему не миновать оценки и как нечто когнитивной привходящей, положим, некоего специфического «подхода». Однако здесь нам равно удается набрести и на нечто «наивный реализм здравого смысла», само собой предполагающий и такую форму развития, как «здравосмысленная экспертиза позволяющая различение простейших видов иллюзии». Но все же если отвести в сторону такие моменты, то «здравый смысл» и позволит осознание равно источником что некоей картины мира, что, помимо того, и некоего комплекса критериев, а, помимо того, - и основанием для построения и нечто примитивной «онтологии». В результате «здравому смыслу» и дано предполагать признание тогда и как нечто последствию такого акта осознания, как здесь же и констатация достаточности некоего объема опыта для собственно возможности его приложения и по отношению нечто «широкой области использования». При этом и сама собой подобная констатация вряд ли в любом случае позволит отождествление как тем или иным образом осознанная, для подобной формы убежденности равно не исключена возможность тогда и того же «непроизвольного» закрепления. Отсюда «здравый смысл» одновременно притом, что в его основании дано лежать и некоему комплексу опыта, он же - и есть следствие принятия установки, собственно и определяющей, что обладания таким объемом опыта уже достаточно и для вынесения неких квалификаций. А отсюда «здравый смысл» - это и недостаточность контроля того наличного объема возможностей, что и отличает некие средства осознания для обретения с их помощью некоего понимания. И в подобном отношении это и установка на непременную состоятельность тогда и нечто же «прямого порядка» становления понимания.

Тогда если и предложить возможное обобщение, то спецификой форм «частичной осознанности» и возможно признание здесь же и присущего им качества тех же последствий принятия всякого рода установок, различным образом и пренебрегающих спецификой или того же должного уровня контроля или - и некоей способности осознания, или - и собственно уровнем сложности задачи. «Частичная осознанность» - это любым образом и форма осознания, что в чем-либо или недостаточно обращена на саму себя, или - недостаточно строга в отношении выделения предмета и уровня сложности подлежащей решению задачи.

Огл.  Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация

Нашему обычному источнику равно дано затронуть и некие аспекты «физиологического начала» личности. Здесь нам субъективно проще начать уже с такого предмета как патология или, проще, собственно сумасшествия, поскольку в этом, насколько возможно, нас старается поддержать и как таковой источник, предполагающий представление и сколько-нибудь достаточного числа необходимых примеров. Итак, на типологическом уровне примерами психической патологии в избранном нами источнике и дано обратиться тем же причудам, собственно сумасшествию и, в дополнение к данному перечню, еще и больной фантазии. Но если нам все же сложно определить из данных примеров, в чем и дано состоять «причудам», кроме способности «оставлять лазейку фидеизму», как и «больная фантазия» здесь скудно обозначена лишь порождениями в виде существ вне времени и пространства, то куда более представительно там дано быть представленным и собственно сумасшествию. Сумасшествие - это и «переходящий в рев стон философских зубров», это и специфика новой физики избрать навязчивой идеей релятивизм, это, равно, и ее способность «свихнуться в идеализм по причине незнания диалектики», это же и бешеные нападки, и, конечно, - и отождествление неких идей как сумасшедших пустяков. То есть, можно сказать, что здесь перед нами дано расстелиться теперь же и панораме примеров что буйного, что маниакального безумия, как равно и его спровоцированной формы, а также и беспорядочного бреда. Тогда, конечно же, к этому последнему правомерно присоединение и той же «больной фантазии» здесь же и как того же упорядоченного бреда. Отсюда и «причуды», если им и дано оставить чему-то «лазейку», то, скажем, - тогда принимая в этом и форму нечто же нарушений «целостности поступка», когда на фоне неких выверенных действий индивиду дано допускать совершение и неких необъяснимых или безотчетных поступков. Иными словами, патология, если и исходить из такого ряда примеров, - это и непременно всякого рода нарушения контроля поведения - или странные формы реакции, или - странного рода мыслительная активность, или также и странные формы эмоциональной окраски поступка, или - и бесконтрольная впечатлительность или беспричинная раздражимость. Тогда и само сумасшествие - это или генерация или же и построение реакций по принципу «сложения мозаики» - способом «как подвернется» тогда и явно взамен того же упорядоченного подбора должной формы проявления активности. Иными словами - это неспособность психики к реализации внутри своего порядка организации и нечто контрольных структур или контрольных «модулей» (операндов). В таком случае, согласно подобной схеме конвенциональную форму воспроизводства психической активности и следует определять как построенную на началах синтеза или наработки неких контрольных модулей, по отношению чего психическая патология - это и некая форма неспособности к наработке такого рода модулей. Таким образом, если «следовать Ленину», то сумасшествие - оно же и недостаток развития неких органов или, положим, и плюс блокирование их активности со стороны неких воздействий, не позволяющее им надлежащего исполнения необходимых функций. Тогда уже с позиций предложенной нами схемы такая специфика и позволит оценку как некое подобие руководящей личностью установки.

Ленин, скорее, и не простил бы себе, если хотя бы раз и не упомянул бы и состояния опьянения; и действительно, всего лишь раз он и позволил себе ссылку на неких «опьянелых идеалистов». Как ни странно, этим последним и довелось прославиться, что у них равно дано водиться тогда и нечто «очищенной возвышенной профессорской религии», что, тем не менее, все же странно сочетается с опьянением. На наш взгляд, с опьянением все же следует сочетаться не «возвышенной религии», но и нечто общей дисфункции системы контроля поведения. Скорее всего, на этом нам и следует остановить углубление в подобную проблематику, также ограничившись признанием подобного состояния все тем же вероятным подобием такого исходного пункта нашей модели как «настрой».

Наконец, частью проблематики того же «физиологического блока» равно же возможно признание и такого элемента, как способность совершения акта релаксации. Для Ленина, увы, это не отдых и не сон, и не потребление алкоголя, и - не приобщение к художественной культуре или современный шопинг, но действие, определяемое как «утираться». Здесь не в пример сну, отключающему воздействие множества раздражителей, и в прямом, и - в переносном смысле собственно и имеет место как бы адресное действие снятия лишь единственного раздражителя. Мы тогда и позволим себе ограничиться тем, что акты релаксации непременно и предполагают признание уже как последствие принятия некоей установки, как разумно определяемой, так и несколько неосознанной, например, того же угнетения, следующего из общей усталости.

Теперь уже подводя черту, мы и позволим себе оценку, что «ключ» установки как-то способен работать еще и в отношении такой формы обустройства персональности, как физиологическая специфика личности.

Огл.  Пара слов по поводу самопознания

Развернутой Лениным столь насыщенной картине специфики личности не дано обойти стороной и проблематику самопознания. Но и число таких примеров невелико и они характерно просты: один из них упоминает «голоса единичных естествоиспытателей, чтобы проповедовать против растущего самомнения товарищей по специальности и нефилософского духа естествознания», другой - тогда и понимание себя как нечто субъекта когнитивных эволюций или «чувствующим, что он катится к идеализму».

Следовательно, самопознанию и дано обратиться либо самомнением, или мнением, замкнутым в пределах сознания носителя мнения и не поверяемым внешней критикой, и, кроме того, и тем рождающимся в себе впечатлением, что развитию мыслительной практики или накоплению опыта рефлексивно дано переходить и на нечто принципиально значимые исходные представления. Иначе самопознание и видится здесь или же синтезом неких концептов, что не предполагают проверки внешней критикой, что на наш взгляд неверно - в форму подобной критики равно возможно обращение и собственного опыта, а также и представления о собственных возможностях, уже как в любом случае относительных. Что, собственно, и позволяет квалифицировать самопознание как представление себя в аспекте комплекса собственных способностей тогда и тем внешним объектом, у кого источником опыта дано послужить и собственной деятельности и - воспроизводимому ею результату. Тогда в части самопознания и правомерно предположение о наличии лишь единственной значимой установки - а именно, на фиксацию актов и практик собственной деятельности тогда и как исходных данных о некоей замкнутой в себе же рефлексии. Как мы предполагаем, вне следования данной установке вряд ли следует предполагать и как таковую способность самопознания.

Огл.  Наша оценка «узости источника»

Как бы то ни было, но избранному нами источнику прямо удалось построение и широкой панорамы многообразных качеств личности, но, конечно, далеко не полной и в смысле объективно доступного объема. Здесь, положим, характерно недостает и такой широкой группы характеристик, как специфика «социальности» индивида - умения расположить к себе, владения качествами общительности или, напротив, замкнутости, инициативности или инертности, качества злопамятного или легко забывающего зло и т.п. Нам представляется, что получи такие особенности должное освещение в нашем источнике, то и они предполагали сведение к тем же началам в виде некоей установки и ее ресурсной базы, в том числе, и в форме опыта социального взаимодействия, идущего от наличия неких существенных личных качеств.

Кроме того, нашему источнику присуще брать личные качества лишь непременно «как есть», и только в ряде случаев привязывать их к неким влияниям или определять как возникающие благодаря чему-либо. То есть, в любом случае, его материалы и позволяют построение лишь «голой онтологии» личных качеств уже вне специфики возможного генезиса. Равно не предлагает он и сколько-нибудь достаточного числа схем «нанесения отпечатка», когда те или иные особенности и позволяют признание продуктом принадлежности среде, культуре, специфике онтогенеза и филогенеза. Он же не включает в себя и сведений о нечто основаниях для выделения «универсальной части» модели личности, чему явно следует лежать и вне пределов каких-либо «качеств лица» некоей расы, национальности или, скажем, образа жизни. Тем не менее, мы все же позволим себе думать, что сами по себе способности познания, хотя здесь они и характерно замкнуты на некие формы интеллектуальной деятельности, все же в данном представлении обнаруживают и тяготение к универсальности, но никак не к частности. Но при этом и рисующей их картине, увы, не дано развернуться в полотно теперь и «меры способности» интеллекта.

Более того, Ленин, скорее всего, обвиняет оппонентов в лукавстве, но его ничто так не страшит, как обращение анализа такого предмета тогда и исследованием «искусства лукавства», где, скорее всего, и ему самому равно могло бы «хорошо достаться». В человеческом обществе, конечно, не так значима та хитрость, что прямо отличает то же живущее охотой животное, но и явно куда более значимо лукавство - верное средство обретение социального выигрыша. Кроме того, качество лукавства составляет собой и основание важной в смысле реализации социального взаимодействия функции адаптивного ханжества, и здесь, увы, Ленин не вознаграждает нас и рассмотрением способности индивида к построению имитационных пространств.

То есть в представленной им картине индивида в большей мере и ожидает воплощение в стереотипе нечто «мыслящего автомата», хотя, конечно, и не лишенного способности к интеллектуальной интриге. Или, можно сказать, и на самой воссоздаваемой им картине мира и дано сказаться столь свойственному Ленину непониманию предложенной Пифагором конституции философии как отстраненного наблюдения, когда взгляд Ленина на действительность - это непременно и взгляд некоего актуализированного наблюдения. Но тем-то он и ценен, что благодаря тому мы и обретаем возможность оценки индивида уже как нечто сложного комплекса «негативной интеллектуальности», на чем непременно дано сказаться и существенному объему всевозможных влияний. А благодаря наличию подобных данных мы и обретаем возможность выделения здесь же и как таковой формы подобных влияний, как и их развития уже с другой точки зрения.

Огл.  Индивид в его качестве копии «культурного шаблона»

Современной исторической «фазе глобализации» равно дано означать и фактическое торжество культурного шаблона традиции европейской культуры, что предполагает оценку, что и миру в целом дано обратиться носителем тогда и единственной формы культурного шаблона. Но подобная мера определенно не применима хотя бы к ретроспективе, а, кроме того, даже и подобному универсальному шаблону вряд ли дано удостоиться признания тогда и как не предполагающему оттенков. Потому нам и следует представить картину теперь и комплекса индивидуальных особенностей, что никоим образом не составлял для Ленина источника притяжения внимания, в частности, такого, как специфика индивида в том же качестве носителя характерной культуры.

Как мы понимаем, культурные «наслоения» в индивиде, с одной стороны, это комплекс особенного содержания формирующего нечто техническую базу социализации, вооружающего таким набором возможностей, чем и дано послужить тем же владению языком, образованности или следованию неким манерам поведения, и, равно, и некая основа, собственно и позволяющая формирование «интенциональных задатков». Для интенциональной сферы одно лишь культурное влияние и позволяет признание ответственным за привитие представлений о возможных целях поведения и поступка, включая в объем такого комплекса тогда и идеи сознания определенных табу. В таком отношении одной культурной традиции и дано вознаградить одним пониманием образа жизни, характера активности и «идеала успешности», когда другой - и характерно иным.

Тогда если и пойти путем «прямого» анализа специфики личности в ее качестве «копии культурного шаблона», то здесь возможен и такой исход, как просто погребение исследователя под лавиной конкретики, но нам в настоящем лишь обзорном анализе следует уделить внимание все же и нечто иному. Нашей задачей и возможно признание тогда и исследования или никуда не уходящей релятивности или, напротив, и специфической стабильности культурного шаблона, способности личности сохранять приверженность «все тем же» культурным устоям теперь же и на всем ее жизненном пути. Скорее всего, в попытке анализа подобной проблемы и возможен упор на поиск формулы своего рода «ограниченной эластичности» культурного шаблона. В частности, сейчас нам дано наблюдать и те же явления массовой эмиграции из регионов с преобладанием одних форм культуры в другие, как правило, более развитые общества. Но не только согласно современным примерам, но равно и из истории нам дано заимствовать примеры миграции представителей более развитой культуры в общества с примитивной культурой. В последнем случае, что показательно, практически неизвестны попытки отказа от развитой культуры в пользу примитивной. С другой стороны, примеры массовой миграции открывают нам и примеры сохранения в определенных диаспорах элементов или даже традиций примитивной культуры при вовлечении участников таких диаспор и в социальное взаимодействие обществ с высокой культурой. Причем при сравнении по возрастному критерию мы видим, что привычки к формам покинутой традиции скорее предполагают сохранение у старшего возраста, чем у молодежи. Также подобным явлениям дано порождать и нечто формы культурного мультистандарта - принятие одних форм при деятельности в рамках социализированного хозяйства и, на подобном фоне, сохранение привычного стандарта в быту. Иными словами, культурный шаблон в принципе не предполагает утраты, но и прессингу и агрессивности социальной среды уже дано достигать и силы, против чего не в состоянии устоять и шаблон. И одновременно где-то «в глубинах» сознания возможно сохранение и элементов прошлой культуры.

Иными словами, культурный шаблон, естественно, на условиях известной инерции, но, в общем и целом и обнаружит подчинение актуальной установке на поддержание рационального порядка социального взаимодействия. Но чему же дано предполагать тогда и отождествление в значении культурного «подкрепления» или культурного инструментария собственно комплекса социального взаимодействия? Скорее всего, в первую очередь, это не более чем некий «минимум» шаблонов или примитивов реализации таких функций, как функция коммуникации и сама собой функция социализации (функция «демонстрации общности»). Без овладения подобным минимумом просто исключено приобщение к сообществу, и такие функции непременно и предполагают усвоение, хотя и не на условиях вытеснения конкурирующих установок того же альтернативного культурного шаблона. Но далее дано вступать в действие и правилу «строгости отбора», когда культурный шаблон ожидает и чуть ли не «возведение в абсолют», что и предполагает исключение даже и малейших отклонений от такого «стандарта». Потому исторически предшествующему культурному шаблону и дано испытать участь тогда же и субъекта подавления. Хотя явно возможна и форма реализации мультистандартной личности, когда среди рабочих мастеру не пренебречь и матерным словечком, а в кругу руководства - строго соблюдать и норму культуры речи. Другое дело, что на практике мультистандартная личность как правило все же вынуждена отстать от эталона любого из используемых шаблонов, и уже в силу подобных причин и обнаружить неспособность к прохождению всех ступеней такого отбора. Данный аспект и позволяет нам вывод, что (а) - полноту усвоения культурного шаблона следует понимать производной тренинга, (б) - «внутренний мультикультурализм» следует понимать источником ограничений для каждого из культурных шаблонов, (в) - сохранению «культурной памяти» все же не дано обращаться и тем же ограничением действующего шаблона, если он возобладал как шаблон. Другое дело, что за человеческую жизнь вторично усваиваемый шаблон все же не успевает «возобладать как шаблон», особенно если процесс заимствования приходится на зрелый возраст.

В итоге личность и позволит признание либо носителем «строгой формы культурной идентичности», либо, напротив, и обладателем той или иной формы «внутреннего мультикультурализма», главным образом, непременно эволюционирующего в направлении усиления одного из принятых культурных шаблонов. Тогда в смысле способности принятия культурного шаблона личность и позволит оценку либо как тяготеющая к «моношаблонной» структуре, либо - как приемлющая внутренний мультикультурализм, а равно еще и открытая для культурной миграции, и, равно, - и инерционно привязанная к «культурному корню». А далее ранги, уровни и объемы подобных качеств и будут предполагать лишь предметное определение.

Огл.  Индивид как субъект биологической конституции

Естественно, что Ленина в его философских изысканиях вряд ли интересовали физиологические особенности критикуемых мыслителей, - присущий им уровень физического развития, состояние здоровья или, положим, выносливость в отношении возможных нагрузок. Но на специфике личности дано отражаться и таким составляющим, собственно и порождающим ту специфику реализации поведения, что принимает во внимание и физическое развитие, и - состояние здоровья, и, равным образом, факторы текущего состояния, например, утомление. То есть спецификой личности равно возможно признание и действия особой поведенческой установки, следующей из сознания собственной физиологии, другое дело, что и подобной установке равно же не избежать и оформления как установки, и потому нашей задачей и возможно признание не только определения ее составляющих, но и собственно порядка формирования. А тогда не помешает отметить и обстоятельство, что специфику релятивности следует связывать не только с восприятием биологической конституции, но - и с оценкой возможностей, собственно и порождаемых подобной спецификой. Так если для кого-либо некие присущие ему физические особенности и дано отличать качеству известного достоинства, то некто иной все те же проявления склонен определять и как непременные «недостатки». Тогда нам и следует обратиться к построению теперь и нечто «формулы» сложной формы влияния биологической конституции на специфику личности.

В таком случае «прямой» формой влияния физических возможностей и возможно признание и такого начала присущей индивиду инициативности как своего рода «тонус» или же «уровень активности». Там где для одного некое поле внешней реальности не составит собой объекта ведения деятельности или предмета приложения усилий, там для другого тот же антураж и означает обращение еще и нечто предметом приложения способностей, и подобному восприятию внешнего окружения и дано обнаружить прямую корреляцию с как таковой способностью поддержания активности. Другое дело, что достаток активности вряд ли прямым образом позволит обращение и «качеством деятельности», здесь неизбежны и иные составляющие, но как один из числа таких факторов достаток активности непременно важен. В таком случае условие «достатка активности» и следует определять как нечто знакомую нам форму «подобия установки», но уже в своем «качестве фактора» приходящего в действие лишь при возможности поддержки еще и рядом других факторов, того же уровня культуры и наличия неких навыков.

Другой момент, что индивид, воспринимая себя на фоне иных индивидов, выстраивает и некую «тактику индивидуализации», в основе чего дано лежать и в широком смысле «физическим данным», включая и возможности социализации на фундаменте таких качеств. Отсюда и возникают замыслы либо приукрашивания физических данных, либо, положим, и позиционирования себя на таком фоне, где эти физические данные непременно и смотрелись в выигрышном свете. То есть во многом именно физическим данным и дано инициировать практику «преподнесения себя», где существенное значение дано обрести и всякой возможности выигрышного представления подобных данных. И если в прошлом человек и проявлял себя в кулачных боях или хороводах, то теперь на этом построены и такие мощнейшие отрасли или комплексы социальной структуры, как спорт и косметика и в значительной мере медицина. Или - физические данные как таковые и следует расценивать тогда и как источник особой деятельности не только по контролю и управлению своей физической достаточностью, но и своего рода начала «личного пиара», представляющего индивида и тем же носителем важных достоинств. Причем в неких обстоятельствах такому пиару дано принимать и формы антипиара (медицинская симуляция), - здесь следует исходить и из такой специфики, как сама собой цель совершаемого поступка.

Иными словами, физическим данным человека и дано обнаружить качества не только источника неких псевдо- и параустановок, но инициировать задание и неких разумных или полуразумных установок на позиционирование себя посредством того же представления тех или иных особенностей физической конституции. Причем таким установкам дано регулировать как виды активности, направленные в сторону социального окружения, по большей части, придавая нужную форму актам репрезентации, так и направленные на свой организм тогда и в форме тренировок или же в форме выработки поведенческих установок, приводящих характер поступков в соответствие с объемом возможностей. И, опять же, здесь нам дано наблюдать как большую чувствительность индивида к собственным данным, так, равно, и ослабленный уровень той же чувствительности.

Но поскольку мы не выходим за рамки философского анализа, то для нас таких представлений вполне достаточно, чтобы понять степень влияния физических данных человека на собственно возможности формирования личности. Здесь при посредстве ряда установок человек либо укрепляет себя в качестве субъекта сознания собственных возможностей, либо - так развивает управление собственными качествами и их репрезентацией, чтобы обеспечить себе и достойное место в среде социального окружения.

Огл.  «Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок

Тогда и подытожить предпринятый выше анализ было бы правильным и предложением формулы, согласно которой всякая форма становления любой возможной «составляющей личности» непременно и позволит признание той же действительностью нечто установки, определяющей поступки человека, или - тогда и действительностью нечто источника или комплекса «средств воссоздания» установки. Иными словами, личности, если и предполагать ее понимание и нечто «действующим началом», и дано обращаться системой прямого или селективного следования ряду установок, собственно и возобладавшим в сознании некоего лица. Таким образом, «качество личности» и следует видеть в том, что в форме реакции на некие обстоятельства или вызовы индивиду дано обнаружить и способность проявления не просто, как конечному автомату, стандартной реакции, но, взамен, и реакции как бы «помноженной на» установку, непременно закрепляемую в комплексе присущих ему представлений. Более того, если форму реакции конечного автомата, даже если это сложная манипуляция, можно понимать «просто» реакцией, то в случае личности мы уже определенно имеем дело с «пакетным комплексом» реакций, когда в дополнение к совершению некоей «существенной» реакции имеет место совершение и неких вспомогательных и дополнительных реакций. В таком случае и следует предложить оценку собственно «пакетной природе» собственно способности проявления реакции некто «носителем личностного начала».

Как и следует допустить, такой пакетной «природе» реакции носителя личностного начала дано представлять собой еще и систему «пакета пакетов», а не просто лишь нечто обособленный пакет. Но каким же пакетам и дано составить тот же финальный «интегральный» пакет? Как нам уже доводилось видеть, в такой «интегральный» пакет непременно следует входить и нечто «установочному» пакету. То есть такой пакет дано составить и тому же комплексу установок, актуализированных для настройки, условно говоря, «эффекторной системы» воспроизводства реакции. Но помимо того сюда неизбежно дано войти и подпакету «установок инициализации» на совершение и нечто же продолжающих или поддерживающих действий или реакций. И, более того, здесь же правомерно предположение действительности и третьего подпакета, а именно, установок на совершение действий управления, уже направленных на коррекцию нечто существенной реакции, если такая реакция открыта управлению и в отношении, что достаточно продолжительна по времени воспроизводства. Более того, на таком фоне правомерно предположение реальности и некоего «общего подпакета» установок, задающих и некие общие особенности различных состояний сознания и тела, например, оптимизм или пессимизм, внимательность или рассеянность и т.п.

Поэтому, если и исходить из технической специфики, то и способ приведения всех определяемых нами привходящих к согласованному порядку проявления и предполагает реализацию уже непременно и в форме «опросного порядка» сканирования состояния нечто же комплекса модулей. То есть даже сугубо технически само обладание индивидом «богатством качеств» личности и следует связывать с как бы «прямо технической» возможностью практически одновременного контроля сразу целого набора модулей, собственно и позволяющих задание тех же установок, важных для совершения или поддержания порядка воспроизводства реакции. Или в дополнение к тому, что личность в своем становлении развивает некие возможности как бы в их качестве «ресурсов» или навыков, параллельно ее практикам дано предполагать совершенствование и своего рода функционала оперативности и гибкости в применении подобных средств. Таким образом, личность определенно и позволит понимание как строящаяся на базе двух начал - просто объема возможностей как само собой «возможностей» и, здесь же, и уровня владения способностью соединения и подкрепления таких возможностей одна другой.

В таком случае и в смысле само собой установок необходимо уделить внимание теперь же и предмету «гармоничного подбора» подобающих установок. Установкам и возможностям, если они и подлежат развитию в их качестве еще и нечто основы комплекса способностей, и следует предполагать качества взаимного подкрепления, но - не взаимной компенсации или просто непересекаемости. Если, положим, индивиду и дано преследовать цель становления в качестве «грамотного специалиста», то естественное решение - это и концентрация на выработке таких качеств, а никак не возможности их совмещения с интересом к равно любопытной, но далекой области деятельности. Или - характеристике личности и дано исходить из следующих двух важных моментов - первого, ее способности к «оперативной мобилизации», и, второе, и качеств «концентрации или разбросанности» собственно в структуре комплекса интересов. Отсюда и следует, что личность, в общем, это и организация, выстроенная как организация тогда уже и сразу же нескольких «организационных порядков», а не просто некая линейность или последовательность. И равно же возможно, что если и формализовать все предложенные нами оценки, то и предмет «природы личности» позволит представление посредством применения такого инструмента, как нечто «онтология организационных порядков».

Огл.  Заключение

Если предложить и некое обобщение выполненного выше анализа, то личность позволит признание и нечто организацией собственно и выстраивающей себя «как организацию». Или - важно, что личность и есть тот «объект строительства», где целому ряду «накопленных начал» дано даже возобладать над фундаментом, на чем и строится «здание личности».

Кроме того, важным результатом анализа возможно признание и такой оценки. Как нам удалось установить, что если приверженность философского идеализма - это и приведение личности к «точечной геометрии», то, напротив, характерный выбор философского материализма - он непременно и форма синтетической теории личности.

03.2018 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru