Философская теория личности

Шухов А.

Содержание

«Субъективизм» - ключевая странность или возможный «парадокс»
Формы и средства «поддержания настроя»
«Способность» в значении «драйвера» поступка
Индивид как собирательность: «регулярные проявления»
Целеполагание: мотивационное и интенциональное начало
Реактивная сторона: эмоциональные проявления
«Личность плюс»: моторика и микромедиасреда
Вновь «способность»: качества способностей
Коммунальность: область персонального этоса
Идеал репрезентации: индивид - «клубок воли»
Формы социализации: характерные манеры
Индивид: специфические способности оператора познания
Индивид: социализация посредством актовых форм
Социализация: ассоциативная адаптация
Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»
Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности
Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»
Букет качеств «способности мышления»
Личность: собственно опыт
Активность на началах «интенционального подкрепления»
Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием
Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация
Два слова по поводу самопознания
Наша оценка «узости источника»
Индивид в своем качестве копии «культурного шаблона»
Индивид как субъект биологической конституции
«Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок
Заключение

Корпус содержания ленинского «Материализма и эмпириокритицизма» на удивление наполняют моменты перехода на личности. Конечно, такая манера, хотя не обязательно, все же привержена выражению критического или негативного посыла, и здесь напрасно ждать появления оценок широты души или душевной щедрости. Или - решая стоящую перед собой задачу, Ленин и раскрывает специфику личности со стороны предмета индивидуалистического негатива или «темной стороны» личности. Но если принять за основу и столь специфический свод характеристик, то не лишено основания и допущение, что определенность в предмете темной стороны личности также не помешает и анализу ее светлых сторон. Конечно, это так, но лучше взять за правило прямое следование «ленинским курсом», и приложить все усилия для анализа тех «темных сторон» личности, что заслужили право на упоминание в ленинском тексте. Но если попутно дано открыться и идее инверсии одной из «темных сторон» в светлую сторону, то не следует пренебречь и подобной оценкой. Но все же лучше начать тем, что выражение «марксизм есть наука» и не претендует на нечто большее, нежели сентенция, пригодная для поделки столь востребованного лозунга, что и порождает необходимость оценки некоего парадокса, столь характерного марксизму, что равно отмечает и любым образом спонтанную манеру погружения Ленина в предмет природы личности.

Огл.  «Субъективизм» - ключевая странность или возможный «парадокс»

Если и толковать реалии мира с условных позиций «ортодоксального» материализма, то в тени любого явления и возможно предположение действия материальной причины. Отсюда и сознанию дано подлежать отождествлению как любым образом «оттиску» бытия, чему непременно дано являть не иначе как прямое и непосредственное воплощение физической действительности в ее роли нечто недвусмысленной «матрицы». Но, в таком случае, доступна ли данной схеме и сама возможность объяснения того же начала «субъективизма» как нечто непременно сосредоточенного в индивиде, если и исходить из строгого соблюдения теперь и само собой «конституции» объяснения? Поскольку сейчас никак не уточнить деталей такого истолкования ни у кого из классиков и корифеев марксизма, то единственно возможное решение тогда и дано составить анализу картины признания за чем-либо специфики «субъективизма» в собственно ленинском тексте. Но следует понимать, что субъективизм для нас не просто показателен, но и характерно принципиален, - для отличающего нас понимания лишь субъективизму дано претендовать на положение «источника», собственно и формирующего личность, если она уже предполагает становление «как личность». То есть субъективизм, каким бы он ни был, темным или светлым, уже исключает и собственно возможность отождествления личности «оттиску», и здесь то обстоятельство, что Ленин часто не готов предложить иного объяснения точки зрения адресатов его критики, помимо субъективизма, и следует признать показательным. Или - если на уровне теории марксизму и дано смело элиминировать субъективизм, то на уровне практики он неизбежно прибегает к такой категории как нечто причинному основанию для объяснения обстоятельств, явно исключающих иное возможное объяснение. Но вслед за данной преамбулой нам все же следует предпринять и попытку углубления в предмет нечто в известном отношении «практики», что и помогло бы нам с осознанием, чему в части присущего Ленину понимания и дано выражать собой нечто формы «проявлений субъективизма».

Но здесь равно необходимо и полное исключение любой поспешности и потому неизбежно и то дополнение, что не только в заявленном Лениным понимании, но и в понимании его оппонентов характеристика «субъективизм» и выражала собой не иначе как непременную форму «печати греха». То есть для мыслителя адресуемый ему упрек в «субъективизме» - любым образом квалификация проступка, и предмет дискуссии здесь и дано составить не самой способности субъективизма знать еще и некие оттенки, но лишь вопросу о том, в какой мере собственно правомерно предъявление данного обвинения. Иными словами, для условий строго формализованного мышления «субъективизм» и предполагает признание нечто характерно чуждым, собственно обнаруживая качество нечто недвусмысленно не подобающего подобного рода мышлению, и подобное понимание в известном отношении «общепризнанно».

А далее нам не помешает дополнение предложенного здесь пояснения и той оговоркой, что мы все же позволим себе пренебречь анализом качественной специфики тех философских категорий, что бытовали в философском дискурсе времен подъема творческой активности Ленина, и непосредственно перейдем к сути.

Итак, «субъективизм», каким он и открывался в понимании философии того времени - это «подход, сводящий мир только к ощущениям». То есть если предпринять попытку современного истолкования такой достаточной в то время трактовки, то это понимание реальности лишь при посредстве чувственности вне какого-либо подключения скепсиса. Или - это своего рода понимание ощутимости таким образом «всесильной» или безусловной, что собственно функционал чувственных реакций тогда и ожидает истолкование как достаточный для осознания любой вероятной проблемы. Конечно, в настоящей предложенной нами трактовке мы все же несколько расширили данный подход, но и применить его «прямым» образом нам уже не представляется возможным. Иными словами, теперь уже простым языком, «субъективизм» это в принципе идея того, что любое содержание мира, любая присущая миру замысловатая связь непременно и предполагает возможность различения теми же чувственными средствами. То есть в понимании того времени «субъективизм» - это осознанное или просто подсознательное следование установке, что чувственному различению не только не дано знать «закрытых зон», но и признание его столь достоверным, что оно просто достаточно, чтобы на него было бы позволительным и «надежно полагаться». Но таким образом то время и та философия собственно и понимали субъективизм теоретически, другое дело, что если посмотреть на картину субъективизма уже в «практическом» понимании, то там и обнаружится возможность выделения неких «нюансов».

Таких «нюансов» явно несколько, и нам следует начать с наиболее существенного. Дело в том, что «на философском поле» условным аналогом, предтечей или подобием субъективизма в то время и было принято понимать релятивизм. Но и понятие «релятивизм» не исключает множества оттенков и, равным образом, не исключает и некую омонимию, и тогда нам и следует ограничиться указанием лишь наиболее существенного аспекта. Такой бытовавший в то время «релятивизм» - это непременно представление о том, что всякая констатация, относя сюда и синтез паттерна посредством того же чувственного «схватывания» и есть некоторым образом актуальная, но никоим образом не регулярная реакция. То есть это не просто возможность передумать или приглядеться, но и как таковая «возможность разночтения» уже объективным образом присущая собственно природе нечто «техники синтеза интерпретации». Иными словами, такой «релятивизм» - он и позволяет признание как бы принципиальной установкой на нечто не просто «докритический», но и настоящим образом «небрежный» подход к функционалу когнитивного синтеза, что и предполагает специфику уже нечто принципиального непостоянства когнитивного результата. То есть принципу подобного «релятивизма» явно и дано обратиться тем допущением, что для самоё когниции, что и для просто человека не исключено и проявление той же возможности «встать с разной ноги», и откуда с какой ноги и вставать, «с той и правда». Иными словами, на практике для Ленина и мыслителей его времени «субъективизм» в его приведении «через релятивизм» и есть нечто инерция установки, когда содержание интерпретации не постоянно, но предполагает и сильную корреляцию с заданной установкой. Или - дело здесь не в чувствах или в чем-либо ином, но в собственно способности сознания к порождению нечто актуальной установки, придающей или переводящей картину мира к возможности выражения в ней и влияния некоего «преобладания» (или «смещения»). То есть если исходить не из теоретического определения философии того времени, но из ее «практической» трактовки, то субъективизм и есть просто-напросто «настрой». Кстати, в этом отношении и вера или просто некритическое отношение к возможностям чувственной верификации - таким образом, - тот же «настрой».

А далее в обыгрывании в ленинском тексте квалификации «субъективизма» и вступает в действие условие, что науке не следует пребывать «под влиянием настроя». Или - Ленин весьма привержен практике упреков вероятному оппоненту непременно в силу условно отождествления ему попыток «скатывания в субъективизм», и если представить данное выражение уже в понятиях не «ленинского», но привычного языка, то ему и дано означать обвинение в способности поддаваться настрою. А развитием подобного осознания в ленинском тексте тогда и обращается построение своего рода «начаточной типологии» субъективизма именно как типологии различного рода форм и разновидностей «настроя». Здесь и настрой в его специфике регулярной и глубинной установки, здесь же и он в качестве просто устойчивой тенденции, и рядом - в значении применения чего-то к чему-либо. И равно настрою как объекту репрезентации посредством чего-либо и дано заявить себя как «не более чем» настрою или, напротив, выступать и того рода «настроением» чему и дано формироваться под влиянием неких обстоятельств, как тот же настрой физиков на ревизию картины мира «под влиянием прогресса новой физики». Другими словами, настрою одновременно дано обретать воплощение и в продуктах синтеза интерпретации, порождаемых тем или иным так или иначе «настроенным» мыслителем, и, равно, допускать и развитие в силу того или иного воздействия имеющихся обстоятельств. И тем же самым образом тот же настрой посредством презентации в лице «субъективизма» и предполагает различение по модальности «активности и пассивности», где, положим, он либо инициирует некие «выверты», либо, напротив, тривиально означает не более чем ситуацию «скатывания в» субъективизм. То есть «настрой», если и предполагать его понимание сквозь призму собственно и презентирующего его субъективизма, и обращается нечто многообразным феноменом с непременно развитой системой внутренних порядков, что, тем не менее, по отношению воспроизводимого им эффекта непременно и позволяет признание нечто явно «избыточным». Или - если судить на основании предположения о наличии лишь единственно допускаемой возможности порядка обращения непременно в направлении «настрой - субъективизм», то «настрой» и есть нечто самостоятельное и здесь же определенным образом развитое, но по отношению его воплощения в продуктах синтеза интерпретации - непременно избыточное.

В таком случае мы и позволим себе формулировку неких гипотез тогда уже вероятного рационального понимания того предмета, что, не ведая его глубинного смысла, философы лишь в некоем частном смысле и представляют под именем «субъективизм». Это, с одной стороны, нечто как бы замкнутое в пределы человеческого эгоизма, но одновременно, быть может, и «более многообразное» по его последствиям, нежели просто источник избыточного, а то и «характерно деструктивного» наложения. В таком случае и следует напомнить, что, скажем, восприятию прекрасного непременно и дано следовать благодаря ожиданию вероятного различения нечто прекрасного и никоим образом не представлять собой никакое ни деструктивное, ни просто избыточное воздействие. Другими словами - инициатива проведения исследования, создания изобретения, да и просто совершения знакового поступка - это явно настрой, и, вероятно, даже и несколько иным образом окрашенный субъективизм, и здесь он вряд ли предполагает отождествление еще и в значении источника «негативно окрашенных» проявлений. Субъективизм, если собственно и отстроиться от его роли на социальной сцене, это и есть некое осознание влечения или качества притягательности чего-либо, в том числе, естественно, и определенных иллюзий и концепций, создающее атмосферу психологического комфорта, но в таком смысле уже явно не позитивное с той же когнитивной точки зрения. Но и помимо подобного рода «негативного» вектора, направленного на когнитивные практики, настрою суждено инициировать и такого рода увлеченность, что собственно, и позволяет концентрацию на решении некоей задачи или на просто результативном завершении некоей деятельности. То есть это та своего рода подсознательная форма «персональной аксиологии» вкупе с такой же герменевтикой, что и позволяет концентрацию и внимания, и прилагаемых усилий на собственно предмете, понимаемом как позиция фокусировки интереса. И тот же Ленин в его, как можно судить, написанных «на одном духу» критических заметках равным же образом воспроизводит в таком его действе и некий увлекавший его настрой. Но что именно и как именно способно создать в сознании доминанту «настроя» - это уже предмет особого анализа, но и как таковой факт существования подобного рода «доминирующей установки» - это явно нечто не подлежащее сомнению. В том числе, конечно, и для личности, лишенной страстей, приземленной или даже «бледной», равно дано действовать и фактору «настроя», но здесь он уже будет предполагать определение либо кратковременным, либо слабо проявленным, либо, положим, в известном смысле мигрирующим и вызываемым различными внешними влияниями. А устранение настроя - оно фактически равнозначно и «утрате интереса к жизни».

А далее нам следует обратиться к тому, что ряд проблем, также находящих освещение в тексте Ленина, собственно связан с предметом, что же именно следующее со стороны условной внешней среды или окружения и необходимо для поддержания в индивиде его состояния «настроя». Ленин, конечно, сквозь призму когнитивных проблем, некоторым образом проясняет и подобный момент.

Огл.  Формы и средства «поддержания настроя»

Представим себе такую воображаемую картину: кто-то еще при жизни Евклида осыпает его упреками в неспособности к предложению принципов нелинейной геометрии. По сути, большую степень абсурда даже сложно вообразить - если кому-то и доводится действовать в области точных наук, и на логическом уровне его осознанию и открываются некие принципы, позволяющие построение некоей теории, то именно ему и следует формулировать подобные принципы и доказывать посредством их приложения хотя бы одну вероятную теорему. То есть для точных наук фактически и следует понимать лишенным смысла способ психологического или характеристического позиционирования индивида, - они и признают существенным лишь способность метода следовать логике и, в конце концов, раскрывать и те связи и зависимости, что и позволяют проверку в эксперименте в любой должным образом оснащенной лаборатории. Иными словами, в точных науках непременно действует принцип - предлагаемому решению не дано знать за собой никакой психологии, но непременно дано знать лишь цепочку логически удостоверяемых шагов, в конце концов, и выводящих на реализацию строго проверяемых зависимостей. Кто и как, и в каком настроении, и под каким «соусом» реализует такие цепочки - не столь существенно, и - никоим образом не составляет предмета рассмотрения точных наук. То есть если в области точных наук и раздавались бы «прижизненные упреки Евклиду», да даже и посмертные, то этому никак не дано быть связанным с предметом точных наук, но лишь быть связанным с реальностью «событий в научном сообществе».

Но странное дело философия, и ее, быть может, маргинальный толкователь Ленин - для него элемент корпуса собственно философствования и составляют собой различного рода «психологические моменты» становления философского дискурса. В его понимании ничему иному не дано так органично вписаться в корпус философских представлений, как это дано сделать разного рода поощрениям, приветствиям и упрекам различных мыслителей друг другу. Но мы уже слишком увлеклись и явно забыли о том, что наша задача - не исследование предмета философии, ни - деятельности Ленина, но рассмотрение специфики и содержания такой проблемы, как природа личности.

Тогда не упуская из виду такого странного момента «наброса» психологии в явно не психологическую тематику, нам и следует напомнить о таком важном результате нашего предшествующего анализа, чем и возможно признание условности «настроя». Если упрекам, поощрениям и приветствиям вряд ли дано прямо коррелировать с логическими формами, то совсем иное дело - настрой, чему, скорее всего, и дано питаться подобными знаками внимания со стороны внешнего окружения. То есть, как можно понять, с одной стороны настрой и исключает его создание «сугубо изнутри», и, с другой, и своего рода «синхронизация» настроя важна не только тому, кому адресована, но важна еще и самому предпринимающему «акт синхронизации». Если перейти на язык в известном отношении образных понятий, то настрою и следует «питаться соками», идущими со стороны внешней среды, в том числе, и такими странными «соками» как позитивная «накачка» идущая от выражения той же негативной экспрессии. Здесь, конечно, вряд ли возможна оценка, что не поступай такая «подпитка» со стороны внешней среды, то и настрою суждено «зачахнуть», возможно, что настрой все же более «устойчив», но уже в смысле способности закрепления и поддержания настрою, конечно же, непременно дано ожидать и такого рода подпитки. В подобном же смысле и собственно марксизм в присущей его легкости переключения на «волну настроя» уже непременно следует видеть отчасти как бы отчужденным от формалистического анализа, и при этом явно открытым для нечто иного. Во всяком случае, этим нашей философской теории личности и дано определить следующую проблему: насколько настрой собственно «замкнут», и - насколько он привязан к внешней поддержке и закреплению через нечто «воссоздание атмосферы», и насколько же он устойчив перед угнетением, и насколько «запитан» от тех же прямых или же инверсных форм подкрепления?

Но поскольку в нашем анализе мы избрали порядок «следования за Лениным», то нам тогда и подобает взглянуть, какому именно «влиянию на настрой» и дано заявить себя в тех самых «упреках, поощрениях и приветствиях», чем, собственно, и полнится ленинский текст. Например, если обратиться к тем же «приветствиям» то они явно различны - начиная от более сдержанного «приветственного отношения» и завершая не чуждой и характерного накала «готовностью горячо приветствовать». Равно и «похвала» - ей равно дано предстать что сиюминутной, что регулярной, что взаимообразной, даже - само собой манерой имманентного дружелюбия, заключенной в способности «хвалить всех, вплоть до»; равно похвале дано следовать либо за определенно что-либо или исходить почему-то, а также ей дано обращаться и своекорыстной формой - «похвалить себя через кого-либо». Иными словами, если следовать Ленину, то и в «похвале», и в «приветствии» и следует предполагать определенный расчет, - поддерживать некий настрой как бы «не вообще» и никак не безмотивно, но уже непременно на началах некоей значимой привходящей - в закреплении приверженности идее, образу действий или даже в возможности выхода на образование общности. Как можно понять подобный момент, в подобной попытке сугубо адресной «подпитки» настроя собственно и существенна деликатность вмешательства - здесь, как и в кулинарных рекомендациях обжоры-фелькурата важно не переборщить, но закрепить позитив, но именно так, чтобы он бы позволял и обращение тем позитивом, чему непременно и дано предполагать закрепление. Возможно, что в этом следует видеть и составляющую той существенной деликатности, что самой подобного рода «подпитке» не следует нести и угрозы «подавления настроя» тогда уже теми же моментами интенсивности или авторитарности как бы само собой средства подпитки. Равно же подобной дифференциации дано отличать и практику «выражения презрения», конечно, у Ленина тяготеющего к выражению «крайнего» или «бесконечного» презрения, но и не чуждого и всего лишь «презрительного отношения» или «презрительных насмешек». Равно презрению не возбраняется выражение и как эпизодического, и оно также не исключает возможности выражения и в форме тех же «презрительных замечаний». Но, увы, подобное многообразие определенно не характерно «упрекам» - среди них нам дано видеть лишь различие между тем или иным отдельным упреком или, скажем, серией упреков, а еще причиной упреков тогда и дано обратиться либо отдельному проявлению, либо, напротив, и некоей характерной особенности индивидуальной психологии или неким иным характерным чертам. Во всяком случае, нам и следует довольствоваться лишь тем, что и «презрительным терминам», если и судить о них в свете присущего Ленину понимания и дано обнаружить различие в той же «силе выражения» презрения.

Другими словами, подобной «подпитке» и дано обнаружить способность поддержки настроя лишь в случае, если она неким образом допускает сочетание с интенсивностью и масштабом настроя и не подавляет его посредством «избыточной силы» воздействия. Где-то для поддержки или, напротив, гашения условно «шага» и достаточно лишь замечания, но где-то для утверждения в определенной приверженности сложно обойтись и без «готовности горячо приветствовать». Это, конечно, небезынтересный вывод, но нам все же следует вернуться к нашему вопросу - рассмотрению предмета определяемой выше специфики настроя - его замкнутости или открытости, связи с подпиткой и «атмосферой» и устойчивости к вероятному угнетению.

Конечно, настрою просто не дано знать иной возможности становления, непременно помимо обретения вслед выбору целей деятельности, а, следовательно, располагать и качеством направленности на внешний мир. Настрой - это в любом случае нечто идея адаптации или переустройства под себя определенной части мира, в том числе, достигаемая и за счет расширения объема собственных возможностей. В подобном отношении и та же адресация приветствия настрою - это, по большей части, все же не идея «обмена приветствиями», хотя в некоторых случаях и она, но - непременно идея подкрепления настроя собственно как направленности на внешний мир. Приветствие все же явно делается не с тем, чтобы оставаться «не более чем» приветствием, но все же направляется в расчете на проявление встречной реакции - даже если такой реакции не дано принимать форм как бы «прямого ответа». Здесь равно, что критику не следует ждать «прямого» ответа писателя, но больше следует надеяться на укрепление некоей тенденции в его творчестве, так и болельщику сложно удостоится персональной благодарности футболиста за поддержку, но явно можно ожидать вознаграждения в виде улучшения игры. И тогда поскольку в любом случае «основой» настроя и возможно признание нечто «видения» мира, то ему же равно пусть не функционально, но уже принципиально дано обнаружить и открытость внешнему вмешательству, пусть и в выборе другого источника подпитки, пусть - и в задании ограничений, лишающих состоятельности и собственно идею такого настроя. Но и на принципиальную открытость настроя внешнему миру также дано налагаться и его функциональной и актуальной открытости - характерный пример, как кто-либо или не видит или даже запрещает себе мысль об утрате некоей перспективы, продолжая лелеять настрой, что в действительности довольно давно обратился утратившим всякую перспективу. То есть настрою через ту же «открытость в комбинации с изоляционизмом» непременно и дано открывать специфику той же синтетичности присущей ему природы - настрой непременно заимствован из некоего видения внешнего мира, где индивид в контуре присущих ему связей интеграции с внешним миром и сознает себя «игроком на поле» этого внешнего мира. А далее сознание индивида, носителя настроя и обретает специфику места, где и дано объявиться нечто идее «игровой комбинации», и здесь настрой и реализует себя как нечто «тактика игрового поведения», собственно подкрепляя сознание идеями на предмет, а следует ли «принимать пас» в подобной ситуации. А из этого собственно и дано следовать условию комплементарности настроя сторонней подпитке.

Но далее ввиду подобного вовлечения настроя в порядок внешних обстоятельств и заявляет о себе проблема теперь уже характерной настрою специфики устойчивости. Здесь в некотором отношении мы позволим себе предложение помощи и собственно Ленину, фактически сетующему на качество некто Рея располагать «бесконечным презрением к материалистам и бесконечным невежеством в отношении гносеологии материализма». То есть некоей неизменной чертой Рея и следует видеть полное пренебрежение любыми попытками ожидать с его стороны хоть сколько-нибудь благосклонности к традиции философского материализма. В подобном смысле в отношении Рея и возможна констатация «устойчивого негативизма» к данной форме философской традиции. Или настрою, опять же, не самому по себе, но, скорее, через опыт взаимодействия с внешним миром и открывается возможность обретения качества некоей не подверженной никаким влияниям определенности - опыт осознания Реем философского материализма таков, что недвусмысленно исключает серьезное восприятие данной философской традиции. Но уже вслед констатации такого рода «категоричности» настроя вряд ли что помешает и предложению неких гипотез и не только гипотез, но и собственно картин куда менее жесткого постоянства настроя. Настрой, если он все же предполагает формирование под влиянием опыта взаимодействия с внешним миром, то равно не исключает и возможности корреляции с объемом опыта подобного взаимодействия. И тогда и расширение такого опыта, пусть и в виде прямого опыта, пусть - и в виде влияния посредством вовлечения в тот или иной обмен информацией, и обнаружит за собой возможность и той или иной коррекции настроя. Но далее собственно в качестве мотивов такой коррекции возможно признание далеко не одного и того же плана мотивов, ими тогда и дано обратиться как особенностям индивидуальной психологии, так и склонности к следованию внешнему влиянию, так и, конечно же, собственно качеству «уровня развития» скепсиса.

Но и самой по себе возможности коррекции настроя еще вряд ли дано объяснить и специфику его укоренения в возможной внешней подпитке или же в нечто в известном отношении «атмосфере». Если, положим, брать того же Ленина, то в его понимании и российскому махизму дано существовать непременно потому, что этой локальной традиции предшествует и европейский махизм, да и само собой на российской почве увлечение этим философским течением все же предполагает признание «следованием моде». Нам, конечно, не важно, так это или нет, но важно, что такая форма, как «следование моде» уже в такой степени реальна, что равно пригодна не только для обращения стереотипом, но и для приложения к широчайшему кругу явлений. Но тогда нашим «ключевым моментом» и следует избрать не способность моды составлять собой внешний источник порождения как бы и «внутреннего» настроя, но то, что и повседневному опыту дано обнаружить реальность тех характерных фигур, для кого самоё существование равнозначно обретению такого настроя, как «следование моде», куда бы она ни следовала. То есть, как и в отношении религии, здесь и следует предполагать как бы «добровольное подчинение» постоянству в приверженности конформизму - некто склонен видеть уже и собственно смысл существования в как таковом заявлении адептом чего-либо, - моды, учения, традиции и т.п. Или - для человека непременно существенно и само собой осознание или позиционирование как «адепта», когда само содержание того, чему и заявлена приверженность, уже не настолько существенно, хотя и здесь следует предполагать лишь относительные, но никак не абсолютные пределы. То есть вполне допустимы и те случаи, когда и собственно настрой есть заимствование «атмосферы», а равно и такие случаи, когда уже действительности настроя дано лишь как-то следовать из восприятия подобной «атмосферы». Это как раз и относится к тому, что Ленин вечно отстаивал то, что в его понимании звучало как «чистота» марксизма, поскольку не каждый, кто воспринимал марксизм, переводил эту его «атмосферу» в свой настрой целиком. Следовательно, марксистов, верующих и модников, каждую такую практику применительно к характерной ей «склонности» и следует понимать воссоздающей в личностном настрое и специфику вдыхаемой «атмосферы», но при этом не обязательно какой-то характерно эталонной, но воспроизводимой и на условиях присутствия неких отклонений. Таким образом, настрою дано следовать и извне в том отношении, что индивиду дано перенять норму некоей «атмосферы» и воспроизвести ее в собственном настрое уже по мере собственных способностей. Конечно, здесь вступают в действие и такие факторы, как «сила» такой «атмосферы», или, напротив, мера самодостаточности личности, но не суть, - важно то, что для настроя не исключена и возможность воссоздания в том же качестве копии некоей внешней системы атрибутов. Причем если подобная «атмосфера» уже развеивается, то, по преимуществу, и такому настрою дано уходить в небытие, что особенно показательно в случае моды, и иногда совсем не показательно в случае религии.

А теперь нам предстоит прояснение и того обстоятельства, насколько же настрою все же дано обнаружить устойчивость к угнетению. Конечно, нам не следует забывать о том, что антиалкогольная или антиникотиновая пропаганда уже практикуется бесконечно долго, но и количество курящих и пьющих все же не сокращается. Но, с другой стороны, пристрастие к дурным привычкам также не позволяет признание и в чистом виде «настроем», - сюда явно прибавляется и та форма психологической потребности, что не обязательно исходит из фактора «настроенности». Здесь, конечно, уже следует предполагать и возможность задания состоянию настроя и формации в известном отношении «пластов»: например, таким следует понимать пласт увлечения символическими формами или, как теперь принято говорить, «мемами», идущими от определенных культурных веяний или сенсаций, - когда-то их влияние ослабевает, и элементы подобного тезауруса обращаются лишь фактами истории культуры. При этом и всякого рода настрои, чье формирование и предопределяет принадлежность профессиональной, политической или возрастной среде уже явно обнаруживают и куда большую живучесть. Точно так же и та «традиционная» церковь уже явно более преуспевает в распространении присущей ей атмосферы, чем это удается всякого рода локальным сектам, но и, напротив, глубина охвата индивида таким настроем, идущим от локальных сект существенно сильнее, нежели глубина проникновения «атмосферы» традиционной церкви. Здесь также вполне возможно, что и непосредственно индивид, воспринимая некий настрой как «вдыхаемую атмосферу», в случае сект собственно и ориентируется на заимствование именно той атмосферы, что и позволяет более «глубокий вдох». А отсюда самой реальности настроя и следует предполагать различные типы устойчивости. Либо, положим, здесь вполне возможна устойчивость на началах внешней безальтернативности, либо, напротив, на условии глубины резонанса, или, наконец, на основе комфортности нечто «ареала конформизма» (чей диапазон есть переход от практики «как и все» до практики «только среди нас»), как этому условию устойчивости дано следовать и из «уровня отдачи» избранной ниши. То есть настрой устойчив не как сам собой настрой, но именно как настрой определенного формата или типа настроя. Так если тому же Рею, отвергающему философский материализм по условиям укоренения его настроя в «ареале конформизма» по имени «научная методология» и удалось бы доказать, что и философскому материализму дано строго соблюдать нормы данной методологии, то такое доказательство обратилось бы и тем же средством подрыва устойчивости его настроя. Какому-то пониманию условия «устойчивости настроя» дано отличать и ту же социальную практику, где это и обеспечивают меры ограничения кругозора, создания сред сугубо благоприятных лишь к определенным формам психологического комфорта или, напротив, практика постоянной генерации реальной или мнимой подкрепляющей событийности. В смысле же психологической специфики индивида здесь уже определенно возможно предположение и наличия нечто «силы сопротивления» попыткам дестабилизации настроя, - либо для человека не составляет труда «сменить веру», либо, напротив, он с большим трудом решается покинуть «свои убеждения» несмотря даже на силу дестабилизирующего воздействия. Скорее всего, тогда и вступает в действие тот фактор, что в различных областях проявления активности индивиду дано располагать и разновидностью настроя, коррелирующей с каждой из возможных областей. Отсюда тогда и возможно признание, что некоему числу форм настроя и будет дано образовать нечто «букет», где собственно самой гармонии такого «букета» и дано будет стабилизировать собственную структуру. Если, напротив, отдельной форме настроя и дано развиваться как изолированной вне последующего закрепления еще и в качестве элемента «букета», то она с такой стороны уже обнаружит большую уязвимость перед вероятной дестабилизацией, хотя это не означает, что ей заказаны и иные возможности закрепления.

И из настроя, причем не из настроя как «чисто направленности», но из настроя как из определенной приверженности и функциональной достаточности способны следовать и различного рода «пристрастия», но их анализ уже непременно подлежит вынесению в некую отдельную рубрику. Во всяком случае, мерой социально-психологической, а, потому, по сути, и онтологической идентичности индивида и следует понимать характерный ему комплекс настроя, а, отсюда, и все прочие особенности личности следует понимать нечто «побегами», произрастающими от подобного корня. То есть функционал «настроя», как мы понимаем, уже в состоянии обеспечить обретение нечто «фундаментальных начал» персональности, а уже вся прочая отличающая индивида специфика - это не иначе, как его производные. Тем не менее, это не обязательно нечто «голые» производные настроя, но, положим, те производные, чему и дано восходить к неким тогда уже кумулятивным началам такой важной особенности индивида, как уровень способности осознания, представленный теми же опытом, гибкостью интеллекта, пытливостью и т.п.

Огл.  «Способность» в значении «драйвера» поступка

Поскольку мы используем определенный источник, то, возможно, нашему описанию дано охватывать не полный спектр отмечающих индивида качеств развитых в нем способностей. То есть те способности, что нашли отражение в избранном нами источнике - это различные уровни достаточности ума, хотя к числу непременных «способностей» неизбежно отнесение и тех же качеств ловкости, внимательности, развития вестибулярного аппарата, способности концентрации, выносливости, выдержки и упорства и т.п. Но если мы приняли для себя возможным следование избранному нами источнику, то - как ему свойственно толковать ту же существенную в его смысле проблему «уровня достаточности» ума?

В используемом нами источнике за исключением отдельного момента выделения такой составляющей, как вдумчивость, фактически отражается лишь альтернатива «тупость - талантливость», включая сюда и различные подвиды сторон подобной альтернативы, например, те же неумность и гениальность. Более того, такие маркеры все же фактически следует признать элементами риторики: если речь идет о некоей неподобающей идее или трактовке, то ее авторство и суть отсутствие ума или тупость, если, напротив, направленность трактовки близка позиции автора, то тогда такой мыслитель и позволяет признание обнаружившим характерную «гениальную прозорливость». Другими словами, качество решения, определяемое или исходя из некоей предустановки или по условиям как-то определяемой достаточности, и есть основание для признания на основе выделения всего лишь такого рода специфики тогда еще и собственно наличия некоей способности. То есть фактически здесь не предполагается никакого анализа собственно «сложности задачи», но берется в расчет лишь непременно наличие или подобающего или, напротив, неподобающего решения, что и указывает на то, что мыслитель, предложивший такое решение, уже позволяет признание или тупым или гениальным. Таким образом, можно сказать, что практически каждого, нашедшего свое оригинальное доказательство теоремы Пифагора - а число вариантов такого доказательства весьма велико, - и следует понимать гениальным лишь на основании, что доказанное положение истинно.

Описанный подход, сколь примитивным бы он ни был, уже посредством критической переоценки и позволяет нам выбор верного направления: уровень способности практически исключает определение просто из результатов деятельности, но позволяет - лишь из учета тех обстоятельств, на фоне чего он и предполагал проявление. Как правило, некто ищущий новое доказательство теоремы Пифагора уже убежден в истинности искомой зависимости, что определенно невозможно сказать о ком-либо впервые осознавшем справедливость данного отношения. Тогда и некто иной, доказывающий данную теорему лишь повторно, тот непременно талантлив, но и только, и, напротив, непременно талантлив именно тот, кому ранее других и удалось выявление некоей важной математической зависимости. То есть качество способности «уровень ума» - это уже непременно качество достаточности умственных способностей для решения сложных задач или задач, еще и осложняемых неполнотой определенности в отношении искомого решения. Но тогда уже и просто предложение правильного решения - это еще не должная мера качества ума.

Подобным же образом возможно определение и того же качества «вдумчивости». Его наличие и позволит признание лишь исключительно в случае, если некое содержание, подлежащее выделению из некоторого массива информации, все же предполагает особо внимательный или «поисковый» порядок выделения, а не просто констатацию как своего рода доступного для «непосредственного» обнаружения. Или «вдумчивость» - это в любом случае не способность следования «на коротком поводке» за как таковым порядком организации неких данных, но - непременно способность рекомбинации подобных данных для выявления некоей прямо не очевидной связи. А тогда если сложить вместе «талантливость» и «вдумчивость», то и получится, что уровень развития интеллекта - это своего рода сумма одновременно и способности критической оценки, и, здесь же, способности модификации структуры исходной информации. То есть показатель «ума» - это в любом случае показатель способности рекомбинации некоей поступающей информации, то есть возможность обладания и способностями синтеза комбинации.

Здесь, скорее «почти очевидно», что той же способности рекомбинации или же «быстрого схватывания обстановки» также дано составить начало и таких качеств, как ловкость и способности концентрации, но уже невозможно допустить, что она же составляет собой основание той же «выдержки», хотя, скорее всего, и основание последней дано отличать той же природе. Дело в том, что «выдержка» - это не иначе как способность селективности, направленной на всякого рода побочные или паразитные раздражители.

Но если нечто начало рассмотренных нами способностей все же дано составить некоей комбинирующей, неважно, конструктивной или, напротив, действующей на манер фильтра способности сознания, то каким же образом такому функционалу дано обнаружить и связь с таким фундаментальным началом личности, что и представляет собой «настрой»? Как мы позволим себе оценить, существенно то, что всякая активность есть деятельность, а деятельность - есть «занятие», а занятие, что вполне естественно, есть целеустремленное следование установке. А потому, в конце концов, и интеллектуальность во многом следует определять как способность «настроя» на приоритет некоей цели с концентрацией на данной задаче и отсечением привходящего. Но здесь мы все же позволим себе вывод за рамки данного анализа уже вопроса о том, насколько настрою дано составлять собой нечто «доминанту» изощренного интеллекта, но то, что талантливость определенно невозможна в отсутствие должного настроя - это следует понимать несомненным. В доказательство данного положения можно лишь предложить то свидетельство, что подавляющая часть способных математиков равным же образом обнаруживает и приверженность интересу к сугубо численным задачам наподобие того же вычисления последовательности простых чисел.

Огл.  Индивид как собирательность: «регулярные проявления»

Обыденное сознание определенно не знает иного более привычного представления о личности, нежели нечто «типическая характеристика» - здесь индивид и предполагает вознаграждение множеством квалификаций, положим, от «неопрятного до модника» или от «молчуна до болтуна», что уже не предполагают иного определения кроме как признания характерными индивиду формами регулярных проявлений. Конечно, здесь в развитие теории подобных форм возможен выбор и такого исходного пункта анализа как сами собой представления обыденного сознания, но мы все же позволим себе повести анализ именно в порядке рассмотрения тех примеров регулярных проявлений, что, так или иначе, но находят упоминание в избранном нами источнике.

Но здесь нашему анализу и дано обнаружить то обстоятельство, что если и следовать нашему источнику, то такого рода «регулярным проявлениям» будет дано обнаружить и характерное разнообразие - от снов и обморочных состояний и так вплоть до характерных рефренов, осторожности и боязливости, характерных привычек или типически свойственных манер. Иными словами, здесь определенно невозможно сказать, что подобного рода формы «регулярных проявлений» - это порождения непременно некоей вполне определенной природы, но, напротив, они равно позволяют признание и тем специфическим множеством, что не иначе, как составляет собой объединение ряда разноприродных явлений. И, скорее, нам не избежать и принятия собственно «логики» нашего источника, откуда и допустить, что в смысле нечто «личностного начала» слагающими подобного начала все же следует понимать непременно нечто комплекс факторов различной природы, и подобную оценку вряд ли следует понимать недостаточной. Индивид, репрезентируя себя как личность, собственно и репрезентирует свойственную ему специфику сведения воедино множества различных способностей, что в совокупности и позволяют формирование «личности» как нечто игрока на поле социального взаимодействия, собственно и выступающего там во всеоружии подобного «арсенала способностей». То есть личность собственно и дано слагать не условиям некоей определенной природы, но, непременно, условию способности определяющего личность интенционального начала вбирать в себя и использовать в собственных целях те качества, что и определяются присутствием различных природных привходящих. Так каким же видам природы и дано оставить свой след в нечто уже «едином комплексе» личности?

К примеру, здесь следует начать со специфики той же «прямой» психоневрологии - скажем, той же возбудимости в виде склонности к ажиотивным проявлениям, всякого рода обморочным и близким им состояниям и снам. Именно данный скромный набор и подсказывает нам избранный нами источник, и именно им нам и следует ограничиться, хотя не исключать здесь и того допущения, что подобный набор может ожидать и возможное расширение.

Далее следует поставить идущую от той же прямой неврологии специфику смелости и решительности и, напротив, их антагонистов боязливости и робости. Что характерно избранному нами источнику, там всем подобным качествам и дано получить преломление в отношении содержания текста, а равно и хода и способа ведения дискуссии - или некто там «боится сказать правду», тем более что и страшится «прямой постановки вопроса», как и кому-то еще дано обнаружить свойство «решительно отгораживаться» от чего-либо. Точно также и некоему позиционированию на философском поле там дано встретить признание уже как нечто «робкой» формы такого позиционирования.

А далее, когда к условно «чисто неврологическим» началам смелости или боязливости и происходит прибавление некоего когнитивного «шлейфа», то и происходит становление тех же осторожности или, увы, не упоминаемых нашим источником авантюрности или склонности к риску. Также, увы, и единственная форма осторожности, о чем дано осведомить избранному нами источнику - это осторожность наподобие обычной формы осторожности в отношении опасного места, что и предполагает необходимость обхода. В ответ можно определить, что непременным образчиком авантюрности и следует понимать сам замысел написания нашего источника, в отношении которого лишь недостаток культуры возможной аудитории и не позволял поднять его на смех.

Пониманию автору используемого нами источника дано совпасть с присущим нам пониманием еще и в том, что неким существенным пунктом действительности регулярных проявлений он также склонен видеть и действительность нечто регулярных проявлений «слабо контролируемых» состояний. Таковыми, скорее всего, и следует понимать неосторожность, легкомыслие и отчаяние. Однако здесь возможно выделение и собственно специфики типологического различия подобных состояний, где характерно проходной неосторожности и дано соседствовать с непременно глубоким отчаянием или тем же легкомыслием, могущим отличать индивида уже в нечто «постоянном порядке». Тем не менее, подобные состояния, несмотря на бытование в различных формах, и одновременно не исключая среди себя и далекие друг от друга порядки становления, все же будут предполагать и необходимость приведения к способности личности не адресовать должного контроля собственно проявляемой активности. Два примера «неосторожности» в избранном нами источнике - это проговорка и то, что понимается там как «неосторожное позиционирование». Единственный приводимый там пример «отчаяния» - это пример чьего-то восприятия внешней реакции на предложенную им философскую схему, а под «легкомыслием» там понимается чреватый нежелательными последствиями случай лишь временного отказа от некоей принципиальной позиции. Однако если мы рассматриваем ситуации утраты контроля, то в тот же пункт необходимо включение тогда и состояния «должного уровня» контроля поведения. Скорее всего, именно подобной форме и следует соотносить такую особенность, как всякого рода «выверенные» реакции и, конечно, помянутую выше «осторожность» тогда уже как реализацию поступка из условий и учета предосторожности.

Продолжением данного ряда, если такой ряд все же последовательно «удалять» от неврологии и следует видеть представление тех форм регулярных проявлений, что тем или иным образом допускают осознание как формы персональной непосредственности; здесь избранный нами источник предлагает две подобного рода формы, а именно - искренность и болтливость. Индивид здесь, пусть и не в каждом возможном случае, «отпускает вожжи», и позволяет поведению формироваться спонтанно, а не вводить в действие некие установки нормализации. И здесь если «болтливость» - непременно характерный негатив в виде «выродившихся болтунов», то «искренность» в непростых отношениях философской среды - уже непременный предмет подделки.

Далее наше внимание и следует направить на некие формы регулярных проявлений, наиболее близких собственно условности «настроя», и таковыми тогда и следует признать доброту и злобу. Здесь сложно говорить об истоках подобных качеств, таковым можно понимать и внешнее влияние, и отпечаток непростой судьбы, и некую глубинную «психологию», но собственно важным возможно признание факта обладания индивидом теми качествами, что и обращают его в понимании окружающих добрым или злым. Если вернуться к избранному нами источнику, то в одном случае он указывает на значение «доброты» как источника проявленного снисхождения, а в другом - как и случайному прохожему у сторожевой собаки, так и материализму дано обращаться источником злобы у не приемлющих его философов.

Наконец, свое специфическое освещение в используемом нами источнике дано обрести и таким характерным особенностям личности, как манеры и привычки. В данном случае речь идет о нечто манере развития сюжета в рассуждении и привычке к определенному порядку занятия когнитивной деятельностью. Но даже и здесь, как и в тех формах привычек и манер, что уже куда более близки повседневности, непременно возможно предположение и некоего автоматизма или же нечто «около» автоматизма, то есть, если употребить подобное понятие без привычной окраски, нечто «безрассудно» запускаемой реакции на некие тем или иным образом фиксируемые обстоятельства. Если человек находится в одиночестве, то он ведет себя одним образом, если настраивается на состояние присутствия в обществе, то тогда ему свойственно прибегать к иному образу действий.

Избранный нами источник равно касается и предмета характерных форм игрового поведения. Конечно, он не рассуждает о предмете определенной манеры строить интригу, но уже обращает внимание на более простые вещи - «манеры нечестной игры», те же способы дипломатничать и хитрить. Мы здесь согласны с ним в том, что личности равно и, как правило, стабильно, дано обнаружить и нечто манеру «ведения игры». Конечно, это не только способы «дипломатничать и хитрить», но и способы завязывать знакомство, поддерживать общение, заискивать и «отбривать» или же способы разгадывать настроение коммуницирующего индивида. То есть индивиду дано обнаружить и такую особенную специфику, как фактически неизменный арсенал «приемов ведения игры».

В конце концов, индивиду не избежать наличия и таких регулярных проявлений, что, в общем и целом, но позволяют признание замкнутыми на разумность. Избранный нами источник предлагает нам примеры двух таких форм, одна носит имя учености, а другая - «сериизованных когнитивных демонстраций», в данном случае - «рефренов». Да, и разумности дано находить в индивиде объемы ресурсов, характерные именно данному функционалу, а равно и присущие лишь разумности состояния концентрации или автоматизмы с их стереотипами, что уже определенно позволяют регулярное проявление в развиваемой индивидом активности. Так или некто в любом случае ведения общения дано проявить ученость, или - ему же знать и ответ чуть ли не на любой вопрос, или часто подчеркивать ту же мысль или непременно фокусировать интересы на некоей группе проблем.

Тем не менее, нам все же не помешает выражение и нашего сожаления, что, в мире сущностей нам уже не удается встретить того же любвеобилия. Точно так же этот же мир не образует и требуемого поля для проявления качеств угрюмости или жизнерадостности, общительности или немногословия, отчужденности или коллективизма и т.п. Равно же в такой мир сложно войти и тем же живости и инертности, странным образом здесь не увидеть и любознательности и нелюбопытства, нет здесь и беззаветности и взвешенности, и, вероятно, данный перечень не исключает и возможное продолжение. Но здесь важен другой момент, - хотя бы и в некоей «тенденциозной» форме, но подобному перечню уже дано каким-то образом «нарисоваться», а тогда и собственно реальность подобных качеств будет предполагать указание и на ту специфику, что некоей группе особенностей личности уже непременно дано принадлежать ей любым образом на регулярной основе. Ну а если речь идет о «регулярной» основе, то здесь мы также любым образом и приходим к условию настроя или, быть может, не более чем «установки». Индивиду либо дано было так выбрать, либо так у него складывалась судьба, либо же - на нем так отразилась присущая ему «психология», что контакт с ним и наблюдение за его поведением и образом жизни и позволяют выделение стойко сопровождающих его манер, способностей и черт характера. Такие составляющие его индивидуальности далеко не универсальны по присущей им природе, но едины в одном - они более или менее постоянны в данной личности.

Огл.  Целеполагание: мотивационное и интенциональное начало

Личности также любым образом дано представлять собой и нечто построителя целевой установки, и здесь следует признать необходимым рассмотрение двух наиболее важных, если не вообще возможных форм задания такой установки - интенциональности и мотивации. Тем более что и собственно избранный нами источник не пренебрегает представлением и неких проявлений подобных форм воспроизводства установки.

Если тогда начать с формы установки, условно как бы предполагающей более явные очертания, а именно, мотивации, то здесь избранный нами источник не обходится и без отсылки к следующим четырем видам мотивов - соблазну, желанию и нежеланию, а также и рассерженности. Здесь, конечно, не помешает добавление и таких мотивов, как разного рода стремления - выбраться или избавиться, твердо встать на ноги или же, положим, «войти» или получить доступ куда-либо. Или, напротив, не следует забывать и о таком мотиве, как стремление к поиску приключений, к испытанию себя в опасной обстановке или само собой тяге к острым впечатлениям. Но тогда какое именно содержание избранный нами источник и склонен определять как допускающее отождествление, положим, тем же «соблазнам и желаниям»? Это, с одной стороны, желание видеть себя в определенном освещении, и, здесь же, нежелание представать с неприглядной стороны, а также и принимаемое за «неосторожность» желание «не маскироваться». Далее и «соблазн» здесь находит выражение не в соблазне богатства, славы или счастья, но в нередком у творческой личности соблазне «увлечения темой», когда в известном отношении завороженность «красотой идеи» и оборачивается у одной творческой фигуры «автособлазном на реакционные выводы». Здесь если следовать схеме источника, то - как бы «кажущейся» логичности некоей концепции и дано обращаться источником доверия к подобному построению, отнюдь не должным образом достаточного тогда уже с позиций объективной меры. Мотиву же «рассерженности» здесь фактически дано продолжать мотив «желания» - казаться таким, а не другим, - откуда и наступает рассерженность, но и форма ее реализации здесь, увы, не удостоена развернутого изложения.

В интересующем нас смысле подобного плана мотивацию тогда и следует понимать порождением настроя, собственно и следующего из принятия некоей идеи или установки. Здесь что-либо вначале и допускает распознание как или источник соблазна или - нечто вызывающее неприятие, что уже в последующем и предполагает трансформацию в некую деятельную установку, несущую с собой и специфику регулирования или «настройки» реакции. Избранный нами источник уже явно позволяет обретение того «узкого» представления о некоторых формах подобной возможности, благодаря чему и появляется возможность тогда уже синтеза развернутой схемы.

Интенциональность, если исходным пунктом нашего анализа собственно и избрать типологию подобной способности, то ей, с одной стороны, все же дано обнаружить и ограничение пределами промежутка времени, но, с другой, и специфику существенно большего типологического многообразия. Тогда нам и следует начать не с общих квалификаций, но собственно с анализа отдельных форм интенциональности, откуда мы и позволим открыть наше рассмотрение анализом таких разновидностей интенциональных проявлений, как прямые намерения и фетишизм. Увы, избранному нами источнику дано включать в себя лишь единственный, но, к счастью, характерно красочный пример прямого намерения - а именно, отказ от рассмотрения «многочисленных случаев некорректного обращения» неких интерпретаторов с некими идеями в силу, положим, их очевидного уподобления некоему стереотипу. Иными словами, «прямое» намерение - непременно это последствие воздействия такого фактора, как фактор неизбежности выбора, хотя источником порождения самой идеи такой неизбежности и возможно признание того же условия «следования хорошему тону», как, в данном случае, непременно разумному порядку наполнения текста фрагментами содержания. Здесь можно добавить, что и прямое намерение «не лезть в болото» - это равно порождение очевидного представления о характерных последствиях такого поступка. То есть «прямое» намерение - это та форма намерения, за чем непременно и скрывается следованию некоему простому, что практически то же - очевидному принципу ведения деятельности. В отличие от прямого намерения, «фетишизм» в избранном нами источнике - это обвинение, предъявляемое философскому материализму, что характерная ему подстановка «природы» в любые возможные схемы и есть «фетишизм». Тогда если отбросить конкретику подобных претензий, то «фетишизм» и следует признать идеей подстановки нечто в любую возможную в известном отношении «открытую позицию». То есть если за «прямым» намерением и дано стоять элементарному опыту, то за фетишизмом уже дано стоять нечто всепоглощающему желанию в части придания едва ли не всему определенного характера или порядка, отбрасывающему при этом чуть ли не все привходящие, какие только возможны. Таким образом, в обоих случаях нам дано наблюдать «прямодействие» - в одном случае это явно прямое воздействие признаваемого «очевидным» опыта, в другом - равно прямое воздействие характерно преобладающего желания. Благодаря этому нам и дано определиться с «компасом» для нашего анализа интенциональных проявлений - за ними непременно дано просматриваться и разным образом сложному порядку формирования.

Если это так, то нам тогда непременно следует выбрать способ следования вверх по «лестнице сложности» и принять, что нечто расположенную выше ступень вслед за прямыми формами интенциональных проявлений тогда и дано образовать «интенционально-ориентирующим реакциям». Образцами такого рода реакций тогда и возможно признание критически оцененной собственно Лениным формы «тяги к порядку», плюс, напротив, столь часто вспоминаемое им «следование моде» и еще «реакции мировоззренческого скепсиса» уже как источника непременно критического восприятия в заимствовании неких представлений и обустройства на их основе некоего комплекса опыта. В подобного рода «ориентирующих» реакциях тогда и возможно обнаружение даже не просто воздействия некоего «очевидного» элемента опыта, но и последствий инициации некоей поисковой или любопытствующей формы проявления активности. Но и само заимствование «руководящего» элемента опыта здесь достаточно просто - это некий образец наглядной или спекулятивной, но элементарно регулярной формы представления; то есть - подобный источник это все такой же «очевидный элемент» опыта, но лишь закрепляемый как найденный посредством чего-либо.

Далее несколько более сложной формой интенционального проявления и возможно признание нечто «мимолетного увлечения», если оно в самом своем качестве «увлечения» и предполагает конституирование как «преходящее». То есть если мы получаем впечатление от посещения или встречи и так же неизбежно осознаем его кратковременным, то, по существу, мы фактически исходим из идеи некоей сложной зависимости. Избранный нами источник как раз и понимает таким «кратковременным увлечением» то же «мимолетное увлечение идеализмом небольшой доли специалистов» порождаемое тем эффектом, что и привносит в познание построение математических моделей. Здесь тогда возможно приложение уже следующей схемы: специалистов как бы «возбуждает» идея придания принципиального смысла математически формализованной картине мира, но одновременно им все же очевидны и некие неизбежные ограничения данного подхода. Точно так же и любой иной эффект, создаваемый чем-либо, что изначально и предполагает признание как нечто ограниченное в его способности воздействия, известное по выражению «праздник проходит».

Явно возрастающему уровню сложности тогда и дано отметить те интенциональные проявления, что некоторым образом близки тому же называемому нашим источником «ребячеству», - скорее всего, характерной склонности к нечто «залихватской» манере поведения, в том числе и в когнитивной сфере, где и возможно убеждение, что «новое именование изменит существо плана содержания». Конечно, здесь непременно прав Ленин с его очевидной приземленностью в части, что «выдумкой нового словечка невозможно отделаться от основных философских направлений», но какую именно природу и специфику и следует отождествлять той форме интенциональных проявлений, что и могло бы означать «ребячество»? Скорее всего, здесь подразумевается известная детская манера поспешать с совершением поступка в отсутствие должного внимания всем существенным обстоятельствам; то есть это в известном отношении неоправданная надежда на то, что и «так сойдет». Или - это не просто вера в возможность «легкого решения», но и своего рода вера в саму возможность легких решений или же в существование «простого способа» достижения цели. «Ребячество» - это вера в то, что в известном отношении заносчивость - это эффективный и достаточный способ действия.

И тогда, на наш взгляд, теперь уже наиболее сложную форму из числа названных нашим источником интенциональных проявлений и дано образовать форме «намеренных манипуляций». То есть это в любом случае последствие обретения идеи, что достижение некоторого эффекта невозможно иным образом, кроме как посредством употребления определенных приемов введения в заблуждение или искажения положения дел. Если следовать за избранным нами источником, то ему здесь дано указать на нечто «недостаточное цитирование», то есть намеренное сокрытие некоей информации, важной для получения некоего вывода. Конечно, если иметь в виду действительно манипуляцию, то явно не следует ограничиться такой простой формой, но и такая элементарная манипуляция, если она каким-то образом и предполагает осознанную форму воспроизводства, и есть результат наличия некоей особенной интенции, состоящей в идее «подготовки почвы» для возможности оказания воздействия. В любом случае «намеренной манипуляции», если она и на самом деле «намеренная», и дано восходить к цепочке умозаключений, строящихся на основании осознания такого фактора, как зависимость самой возможности достижения результата от создания определенных условий.

В завершение же темы «интенциональных проявлений» можно констатировать, что всевозможных форм убежденности, уверенности и видения цели конечно куда больше, чем показывает наш источник, но и здесь, как и в случае мотиваций и регулярных проявлений, уже проявляется и нечто «контур», что, в конце концов, и позволяет выход на синтез «полной картины».

Далее, избранному нами источнику дано заключать в себе и такое развитие темы мотивации и интенциональности, как особый предмет «возрастные и популяционные тренды и окраски интенционально-мотивационной специфики». Иными словами, мотивациям и интенциональным проявлениям не дано «существовать самими по себе», но предполагать также и связи с возрастными и иными формами контингентной специфики и теми же социальными тенденциями. Единственный предлагаемый им пример подобных трендов - это пример «возрастной дерадикализации», но нам следует допустить, что таких связей и зависимостей может быть и существенно больше. Во всяком случае, мотивации и интенции не строятся лишь в силу действия сугубо внутренних причин, но равно позволяют признание и продуктами того же нахождения под влиянием или же заимствованием.

Огл.  Реактивная сторона: эмоциональные проявления

Самое любопытное, что избранный нами источник фактически «прямо делит» возможные виды эмоций на сугубо «реактивные» формы и, напротив, еще и нечто «эмоционально устойчивые состояния». Хотя, конечно, и такие состояния вряд ли следует определять как не более чем «само собой» следующие из тех же качеств индивидуальной психологии. Тогда, скорее всего, с подобного рода «устойчивых состояний» и следует начать.

Какие же именно примеры эмоционально устойчивых состояний нам и дано обнаружить в используемом нами источнике? Это, в данном случае, четыре формы - удовольствие, радость, отвращение и кошмары. Радость и удовольствие и наступают здесь не иначе как по причине поддержки точки зрения некоего лица со стороны прямых единомышленников, а стойкое отвращение у того же автора дано порождать либо тем же неким тенденциозно специфическим лицам или же - заигрыванию кого-либо с некоей неприемлемой автору точкой зрения. Источником же кошмаров для неких характерным образом мыслящих лиц тогда и предполагается признание некоего философского принципа, собственно и подрывающего последовательность мышления данных лиц. В этих упоминаниях почти ничего не говорится о специфике таких состояний, но, тем не менее, можно допустить, что они все же постоянны потому, что тем или иным образом замкнуты на некий постоянно действующий фактор. Или, если уточнить формулировку, то и само условие устойчивости таких состояний каким-то образом «параллельно» состоянию воздействия некоего фактора, и, положим, не просто воздействия, но и восприятия в качестве воздействия. То есть для нас эмоционально устойчивые состояния - это состояния, обусловленные наличием «стойкого подкрепления», и данное условие - уже некая существенная составляющая. На подобной основе и возможно различение неких иных эмоционально устойчивых состояний, так или иначе, но порождаемых осознанием специфики «постоянства действия» определенного фактора.

Реактивным эмоциональным проявлениям, если в части разнообразия присущих им форм и сравнить их с «устойчивыми состояниями» по тем же материалам избранного нами источника, и дано образовать более насыщенную картину, и потому наш анализ подобных проявлений и следует адресовать нечто возможным подгруппам подобных проявлений. В частности, данный анализ удобно начать рассмотрением такой любопытной подгруппы подобного рода проявлений, чем и следует понимать «моторно оформленные эмоциональные реакции». Видимо, и непосредственно Ленин как-то образом пристрастен к таким проявлениям, если упоминания в его работе удостаиваются аж целые пять вариантов подобных форм: появление блеска в глазах, розовение щек, гримасы, ужимки, и, наконец, заключение в объятия. Розовение щек и появление блеска в глазах - это результат тех номинальных «пощечин», что некоему автору удалось надавать приверженцам некоей точки зрения, - то есть это, фактически те формы «моторной несдержанности», что и предполагают инициацию собственно условием остроты воздействия нечто сильного негативного раздражителя. То есть это еще и в определенном отношении «моторные индикаторы» собственно состояния утраты самоконтроля. Важно понимать, что и розовение щек, и - появление блеска в глазах - здесь, собственно, маркеры одной и той же ситуации, или - утрата самоконтроля, если и судить о подобном явлении уже непременно «по впечатлению Ленина» - это любым образом комплексная форма утраты самоконтроля. Точно так же «ужимки и гримасы» - в понимании Ленина они равно сопровождают друг друга, собственно и обозначая собой неприятную ситуацию равно отсутствия ответа у некоторых лиц на существование неких весьма существенных воззрений. То есть такие формы - это уже не просто несдержанность, но и своего рода реакция «управляемая с позиций проявления, но неуправляемая с позиций формы или наполнения». Наконец, «заключение в объятия» - это тогда уже явно управляемая и осмысленная реакция, но еще и такого плана, что предполагает и своего рода «эмоциональный экспорт» состояния одного лица некто другому. Помимо того, в данный ряд возможна и постановка столь любимого Лениным «веселья», как раз и охватывающего его самого по поводу описанного выше «розовения щек», что уже можно рассматривать как комбинированную и «экспортную», и - «закрепительную» реакцию на, скажем так, развертывание определенной картины. В нашем случае собственно важно, что в любом случае такие реакции и следует определять как ограниченные некими ситуативными рамками.

В таком случае и возможным развитием настоящего анализа возможно признание и того же рассмотрения той группы форм реактивных эмоциональных проявлений, что уже относительно независимы от составляющей воспроизводства в моторной форме. Это, равным образом, ряд что положительных, что отрицательных эмоциональных откликов, таких, как сострадание и огорчение, горькие рыдания и возмущение, как и ликование, восторженность и восхищение. Принадлежность тому же ряду равно дано обнаружить и тому же состоящему во внесении умиротворения «состоянию удовлетворения». Причем используемому нами источнику здесь также дано коснуться и собственно типологии подобного рода реакций, например, определяя сострадание как непременно носящее импульсивный характер, или «допускающее проявление и в нерасчетливой форме и даже в виде безоглядных поступков». Но следует сказать, что это уже некая цитата, вслед чему тогда и предлагается тот комментарий, где буквальным образом и равно в эмоциональной форме, Ленин и констатирует, что «подобными несказанными пошлостями заняты десятки и сотни страниц эмпириокритической философии». Но мы все же не пренебрежем той оценкой, что сострадание это некоторым образом и есть нечто «проективное проявление коммунальности и в этом смысле начало позитивности и антиутилитарности человеческой природы, а также и очевидный образец стремления к устойчивости». Возможно, такое «стремление к устойчивости» и не следует возводить в абсолют, но это все же некий «психологический мотив» и, в нашем смысле, конечно же - «настрой». Но тогда уже «огорчениям» и «горьким рыданиям» и дано исходить теперь уже из авторской речи, и им дано означать и разного рода состояния обиженности от различного рода непонимания или становления чуждой атмосферы. Но самое любопытное в отрицательных эмоциях - это упоминаемое в некоем цитировании «возмущение», где оно рассматривается как предмет манипулятивного насаждения, в данном случае - непосредственно Марксом. Хотя здесь же область становления возмущения и не предполагает ограничения лишь практикой его искусственной культивации, допуская становление и у непосредственно автора, в частности, позволяя порождение констатацией и некоего, как он полагает, очевидного передергивания. А далее «ликование» и ожидает здесь представление как специфического оттенка манеры изложения, всякого рода «восторги» - это взаимное признание друг друга некими авторами прямо на манер «рыбак рыбака», и здесь же и «восхищение» - это равно порождение тех же сходства в воззрениях или духовной близости. Ну и, наконец, уже более уравновешенное «состояние удовлетворенности» - это не в пример Швейку, удовлетворявшемуся удачей избежать узилища, а ироническая констатация, что некий автор при построении одной его схемы все же сделал милость, и не стал упоминать там леших и домовых. В нашем смысле все эти эмоции не иначе, как восходят к различным формам настроя, далеко не одинаковым по своей типологии, допуская даже и своего рода «привитие» в значении настроя. И равно же данный перечень также не позволяет и признания полным, но, одновременно, обнаруживает и достаточность для обретения нечто «контурной» картины самой способности проявления в определенном отношении «имплицитных» эмоциональных реакций.

Своего рода формой «эмоциональной тональности» равно же возможно признание и такой известного избранному нами источнику разновидности эмоционального проявления, чем тогда и следует понимать «симпатию». На деле сложно сказать, действительно ли симпатии позволяют отнесение к числу эмоционально устойчивых состояний или, напротив, числу эмоциональных реакций - специфике симпатии дано обнаружить признаки принадлежности как одной, так и другой возможной форме. И здесь же естественно, что избранному нами источнику дано указывать на форму симпатии собственно внутрикогнитивного толка - «учителя любимые учениками», хотя источниками симпатии можно понимать и ту же личную привязанность, и - множество иных возможных форм расположения, ту же, в частности, симпатию прославленному актеру. Нам же существенно то, что симпатия непременно сопряжена с наличием некоего настроя, причем, вполне возможно, далеко не единственного, и саму ее действительность и следует признать подтверждением правомерности предложенного нами решения.

Наконец, в эмоциональной сфере, как следует из избранного нами источника, существуют и нечто «полуэмоции», то есть такие формы, что как бы уже «готовы вылиться» в эмоцию, но при этом еще непосредственно не успевают с обретением «формата» эмоции. Конечно же, сюда и возможно включение того же «проявления раздражения», когда негативная реакция налицо, но каким образом ей следует вылиться, еще не очевидно. Естественно, что в избранном нами источнике речь идет о якобы раздражении по адресу определенных идей, но идеи в подобном отношении - это всего лишь один из поводов для проявления раздражения. В нашем смысле важно то, что «раздражение» непременно и следует видеть ситуацией конфликта условий внешней среды с определенным настроем в индивиде, плюс к этому еще и фактором отсутствия установки уже в части возможности внешнего выражения подобного состояния.

Конечно, нашему описанию не дано постичь реалий мира эмоций даже на уровне представления о «видимой части айсберга», но нам важно то, что все обнаруженные нами свидетельства, что непременно позволяют признание принадлежащими сугубо случайной выборке лишь подтверждают принцип доминирования составляющей настроя в самой «конституции» личности. Эмоциональность - это явное порождения реализации в индивиде начала в форме «следования установке», пусть в том или ином случае такая установка и есть не более чем «пребывание в благоприятном расположении духа».

Огл.  «Личность плюс»: моторика и микромедиасреда

Избранный нами источник равно вознаграждает нас и таким рядом форм или видов проявления индивидуальности, что предполагают отнесение и числу форм условного комплекса «личности плюс». В качестве подобного рода «расширяющих» индивидуальность дополнений тогда и возможно определение нечто форм условно «телесной» моторики и метамоторики и рядом и нечто формации «микромедиасреды».

Тогда разумным выбором первоначального предмета анализа здесь и возможно признание той же куда более объемно представленной в избранном нами источнике моторики и метамоторики. А если и начать наше погружение в проблематику моторики, то в числе ее форм и возможно выделение такого развернуто обозначенного предмета, чем и дано обратиться «конструктиву способов действия». Здесь тогда и возможно выделение таких образцов, как антиподы неуклюжесть и ловкость, а также горячность, бессмысленные повторения и забавные способы действия. Те же ловкость и неуклюжесть, хотя их и изображают события обращения с когнитивными структурами, тем не менее, определенно указывают на наличие у кого-то или «неловкого способа» отхода от некоей философской традиции, или, равно, на наличие «поистине фокуснической» способности ловли слабых мест той же философской традиции. Конечно, здесь сложно представить какую-либо прямую связь с предложенным нами принципом «настроя», но все же если допустить подмену «настроя» нечто «настроенностью» в смысле специфики слаженности, то здесь равно возможна констатация и тех же «слаженности» и «разлаженности», также каким-то образом коррелирующих с настроем. «Горячность», о чем толкует избранный нами источник, тогда это темпераментная форма защиты некоего положения или, напротив, опровержения неких тезисов. Связь подобной манеры действия с «настроем», как можно оценить, уже предполагает едва ли не возможность прямого выделения. «Бессмысленные повторения» - это, в данном случае, не повторения заведомо обреченных на неудачу попыток, но повторение неких тезисов, обозначенных в чьем-либо понимании и неким характерным маркером. Здесь как бы определенно предполагается нечто манера совершения действия, исполняемого и вне предвидения той же возможности парирования вероятной реакцией - и это, конечно, или же некий «настрой», или, с другой стороны, и нечто «лакуна в комплексе настроя». Смысл «забавных способов» действия избранный нами источник склонен относить к попыткам «заметания следов», конечно, не всяких вообще, но таких, что каким-то образом все же допускают возможность сокрытия. Здесь в смысле «настроя», конечно, можно говорить о том же начале, что позволяет отождествление и тем же «бессмысленным повторениям», - либо характерного упрямства, либо же простой неосознанности.

Кроме моторики, «реальной как моторика», следует обратить внимание и на такую моторику, что не покидает пределов нервной системы. Конечно, в первую очередь здесь следует указать на такие особенности, как характерная острота ума или глубина памяти, но и естественным для тематики избранного нами источника и возможно признание такой формы «нейрофизиологической» моторики, как «забывчивость». В некоем единственном примере забывчивости здесь и представлена картина, что кому-то и доводится «проговориться по забывчивости». Тогда возможно ли понимание подобного рода моторики, а к данной группе равно правомерно отнесение и элементарных рефлексов, - той же «производной настроя»? Скорее всего, возможный ответ - пока такое понимание еще продолжает оставаться предметом дискуссии, но, тем не менее, и подобного рода проявлениям дано обнаружить еще и известную стабильность.

Далее, теперь и в части само собой действительности условия моторики следует затронуть и такой предмет, как присущий индивиду комплекс моторных средств реализации реакции. Конечно, от Ленина здесь не следует ожидать напоминаний о нежном шепоте, но и те же способности разражаться стонами или ревом, а также и совершение защитных движений равно будут предполагать признание и как обнаружившие их специфическое значение. В отношении подобного рода качеств нашей концепции «настроя» тогда здесь одновременно и дано предлагать свои услуги и, равно, все же не настаивать на окончательном решении. Конечно, и «стонам», и «защитным движениям» и не дано знать за собой иных причин, помимо такого источника как некое стрессовое или даже болезненное состояние, но и, с другой стороны, здесь вряд ли следует предполагать и должную степень контроля над собственно формами выражения подобных реакций, скорее представляющих собой автоматизмы. Но и собственно построение «портрета» личности уже в какой-то мере невозможно в отсутствие констатации и той же характерной манеры проявления себя в сложной ситуации, вполне возможно, что тогда не собственно формы «настроя», но уже нечто «внутренней инерции», слагающейся из автоматизмов, усвоенных практик и т.п.

Ленину в его тексте дано еще выразить критическое отношение к такой форме реализации личных качеств, что позволяет отождествление под именем «темпераментной корреляции». То есть ему дано обнаружить непризнание значимости в как таковой реальности той специфики, чему уже непременно дано означать или пребывание в поиске шумной компании, или, напротив, тягу к обретению спокойствия. Но в действительности личности, так или иначе, но не уйти от неизбежности выявления подобной склонности, и индивиду дано или обнаружить тягу к энергичным формам ведения деятельности, или - к обустройству окружения как средству поддержания «равновесия». На наш взгляд, если человек в его жизненных обстоятельствах все же обнаруживает постоянство в специфических формах присущего ему темперамента, то это просто исключает иное понимание, нежели как отождествление в значении нечто, весьма подобного тому, что в смысле отношений предлагаемой нами схемы и предполагает истолкование как «настрой».

Специфика, что по меркам используемой нами системы понятий и позволяет воплощение в имени «практик формирования микромедиасреды», - это либо проявляемая индивидом способность выстраивания окружения как окружения лица, приверженного неким практикам или воззрениям, либо, напротив, формирование подобной среды тогда уже в «открытой» форме, непременно и предполагающей начала конформизма. Здесь явно следует начать с представления примера - в «логике» ленинского текста того же Беркли почему-то ожидает представление как «мыслителя, способного к воплощению в различные амплуа». То есть Беркли здесь непременно и предполагает признание конформистом - лицом, не приверженным неким строго заданным принципам, но способным к приданию своему поведению формы, что уже более подобает неким создавшимся обстоятельствам. Напротив, самого Ленина и превозносимых им «знаковых фигур», в особенности одного из них, если и отталкиваться от ряда предложенных характеристик, и следует определять как характерных «нонконформистов», рыцарей без страха и упрека, действующих лишь на началах следования неким установкам и изгоняющих из ближайшего окружения даже и намек на любое приспособленчество. Точно так же и другой характерной практикой формирования микромедиасреды возможно признание и нечто поведенческой «половинчатости», в нашем случае - «боязни или неспособность открыто, прямо, решительно и ясно рассчитаться с покинутыми взглядами». В интересующем нас смысле за всем этим и возможна констатация неких посылок в форме того же «настроя», так или иначе, но подвигающего личность к приданию окружению или характера окружения лица с тенденциозными представлениями или, напротив, приемлющего и известную всеядность. В подобном отношении и непременным дополнением общей характеристики личности тогда и возможно признание некоей следующей немаловажной «настройки».

Огл.  Вновь «способность»: качества способностей

Определенному стечению обстоятельств, пусть и не обязательно в «актуальной» форме, но неизбежно дано наделять индивида и качествами «творца». А здесь и собственно способности к творчеству не дано исходить из иной возможности, помимо использования присущих индивиду способностей. Но здесь мы определенно несчастливы в Ленине, явно банальном в характерном ему представлении о способностях, когда созданная им картина не знает оценок ни глубины эстетического восприятия, ни наличия особых творческих глаза или слуха, ни качества владения инструментом или качеств удивительной легкости слога. Ленин в своем следовании избранной им специфической манере готов судить лишь в пределах заданной самому себе «черты оседлости», идущей от той же неизменной у него как рефрен альтернативы «гениальность - глупость». Его не волнуют ни наблюдательность натуралиста, ни искусство экспериментатора, получающее выражение в тонкости постановки опыта, ни комбинаторные способности или проницательность математика или шахматиста, ни практическая сметка и оперативность коммерсанта, его беспокоят лишь ум и безумие как руководящие начала восприятия неких концептов или принципов.

Но и в такого рода контрастной схеме «поляризации ума и безумия» нам также дано обнаружить и некую вполне определенную типологию. С одной стороны, здесь дано действовать и вдумчивости как способности погружения в некую идею или гениальности как природе способности построения меткой фразы, а равно и «недостатку ума», «глупости» и «тупости» как источникам неоправданных претензий, самодовольства, индифферентности, избыточной приземленности или неуместной витиеватости. То есть такое разделение, если не вдаваться в предмет справедливости данных оценок, и есть разделение по признаку способности точности и пунктуальности выделения обоснований и посылок и, напротив, проникающих в построение некоего представления натяжек или поспешности. Или - что и гениальному художнику, что и глубокому мыслителю непременно важно наличие «верной руки» - того же качества верно схватывать и избегать фальши в построении предлагаемой схемы. Иными словами наличие способности - это, к тому же, и своего рода форма «аккуратности», - или, положим, той же выверенности если не движений, то движения мысли, тогда уже лишаемого всякой возможности отклонения от правильного направления.

Тогда позволяет ли подобного рода способность к «трассировке» порядка поступка, включая в число подобного рода поступков и процедуры мысленной спекуляции и то же понимание простой производной нечто «настроя»? Скорее всего, подобную способность и следует понимать производной «настроя», но только лишь «в том числе» подобной производной; здесь, в частности, равно следует принимать в расчет и собственно вероятность такого сочетания как наличие способностей одновременно с умственной леностью. А чем же именно и возможно признание тех «задатков», что лишь при должном развитии и позволяют обращение подлинно «талантом» тогда все же следует относить к предмету некоего отдельного анализа. Во всяком случае, Ленин не готов предложить нам каких-либо достаточных подсказок.

Огл.  Коммунальность: область персонального этоса

Человек - «существо общественное» и тогда он не в состоянии не развить в себе и столь существенных для него качеств общественности. В подобном отношении человеку и дано обустроить нечто «аксиологический интерфейс» во взаимодействии с обществом, чему равно дано предполагать продление и на самого себя, когда что в сторону общества, что по отношению самого себя ему и дано обнаружить такое качество, как аккуратность. То есть, хотя с одной стороны, задание области персонального этоса исходно и предполагает возложение на присущую личности специфику «позиционирования в обществе», но такое обстоятельство определенно не предполагает и признания «окончательным». Поскольку, с другой стороны, той же способности позиционирования дано прирастать и тем, что и самоё себя индивиду равно дано понимать и объектом и адресатом собственных действий, и тогда и по отношению к себе он неизбежно вынужден выстроить еще и такой специфический этос. Конечно, от избранного нами источника напрасно ожидать представления таких известных или важных качеств этоса, чем и правомерно признание той же «заботы о красе ногтей» или качества обходительности, но и, несмотря на подобный недостаток, этосу все же дано найти здесь и характерно подробное представление, что явно приглашает к его должному использованию.

Итак, этос не только реален, но одновременно предполагает и задание в характерной направленности, и нам тогда и следует открыть наш обзор рассмотрением тех позиций, где такая направленность или не столь значима, или характерным образом универсальна. В частности, здесь возможно рассмотрение и таких существенных индивиду позиций, как усердие, старательность, педантизм, добросовестность, последовательность в ведении деятельности и, напротив, неряшливость, невежество и леность мысли. Ясно, что в нашем источнике подобным качествам непременно и дано представлять собой приложение к неким формам литературного творчества или актам познания, где примером «лености мысли» и дано обратиться той же биологизации истории, а значению примера одновременно невежества и неряшливости дано отличать уже «игнорирование содержательной составляющей» неких всем известных тезисов. А далее специфике «старательности» здесь непременно дано отметить и то же старание замолчать некую точку зрения, причем и «усердию» не избежать аналогичного целеполагания - проявления лишь в случае принесения неких «клятв и божб», когда, напротив, «педантизму» уже дано удостоиться представления лишь в значении характерной особенности некоего мыслителя. «Последовательности в ведении деятельности» здесь уже характерно дано ожидать истолкования как само собой качества некоей группы мыслителей, когда «добросовестности» дано удостоиться и более подробного представительства, и потому с нашей стороны предполагать и отдельный анализ. Нашему источнику тогда и дано определить «добросовестность» нечто спецификой, знающей ее приложение к следующим вещам - с одной стороны, этому качеству дано отличать и нечто эпизодические «актовые» формы, подобные вынесению оценки, с другой, отличать и некую форму позиционирования индивида, на что тогда и дано указывать случаю «добросовестного врага». Тогда собственно наличию подобной типологии вряд ли дано что-то существенно прояснить в отношении интересующего нас предмета, но она равно же не в состоянии и перечеркнуть предлагаемое нами решение - скорее всего, любые подобного рода позиции - это непременно проекции тех или иных установок, быть может, в ряде случаев и бессознательных. Хотя равно возможно, что тем же установкам равно дано представлять собой и результат усвоения опыта социального взаимодействия, но в важном нам смысле этому вряд ли дано порождать нечто хоть сколько-нибудь существенные изменения.

Тогда вслед рассмотрению своего рода «универсальных» форм индивидуального этоса правильным выбором следует признать и исследование тех форм, что, скорее всего, или по большей части или собственно и направлены вовне. Конечно, подобной специфике и дано отличать те же прохиндейство и ханжество, а вслед за ними и важничанье, стыдливость, здесь же порядочность и уважительное отношение, а, кроме того, и проявления терпимости и двуличие, а, равно, и научную добросовестность и уважение к печатному слову, а также и честность. То есть перед индивидом здесь и дано открыться широчайшему выбору той или иной «стратегии и тактики» поведения либо напрямую по отношению к социальному коллективу или - по отношению отдельных его представителей, либо - по отношению нечто, собственно и обнаруживающему качества объекта усвоения для такой социальной общности наподобие научных открытий. В таком случае, что именно используемый нами источник и предпочел понимать проявлениями или особенностями прохиндейства, ханжества и двуличия? Например, в его понимании образцом ханжества и дано послужить тому же философскому идеализму, что «ханжески отвергает материализм при разборе вопроса об идеальности или реальности мира с тем, чтобы на уровне экзистенциальных запросов практиковать материализм в самом грубом смысле», с чем, конечно, невозможно не согласиться. И тамошнему «прохиндейству» равно дано обнаружить фактически то же «тяготение» - такова, якобы, деятельность «литературных проходимцев занятых спаиванием народа религиозным опиумом», «двуличие», согласно такой версии, это контраст между суждениями, произносимыми на публику и, напротив, адресованными узкому кругу или такое использование некоего представления, за что сторонник подобного понимания «не желает отвечать». И тогда подобным формам в любом случае и дано обнаружить специфику некоей установки, а, значит, и некоторого «настроя», если только они не позволяют признания собственно порождениями недомыслия. Еще одну возможную подгруппу здесь и дано образовать тем же важничанью и, напротив, стыдливости, а также уважительному отношению и уважению к печатному слову - все это тем или иным образом и есть нечто «демонстративы», или проявления, если не напрямую, то уже по факту предполагающие фиксацию и учет в социальном окружении. Тогда, в частности, и нашему анализу следует принять во внимание и такую «пару противоположностей», чем любым образом и возможно признание той же пары в составе важничанья и стыдливости. Но для важничанья наш источник все же позволяет себе опустить развернутую характеристику, для него оно лишь иронический компонент выражения «важничанье пустышкой», когда, напротив, «стыдливость» - это чуть ли не его «регулярное выражение». Хотя, увы, такой форме не везет с уточнением во временных пределах, но она же получает закрепление и в некоей типологии, обращаясь или стыдом за поступки, скажем, высказывания или литературные поделки, за «родство» с кем-либо, или же за чью-то неловкость и, наконец, это стыдливость как ощущение неуместности, характерное выражению «стыдливый материализм». Тогда уже вне всякой связи с условием постоянства или, напротив, нерегулярного характера, и ту установку, что непременно ожидает признание как определяющая некие «важничанье» и «стыдливость», равно же следует определять и установкой, что, так или иначе, но указывает на ситуацию возобладания в индивиде нечто вполне определенного настроя. Но теперь уже «уважительному отношению» и «уважению к печатному слову» здесь же дано ожидать и любопытного усреднения в силу того, что предпочтение нашего источника - непременное упоминание подобных форм лишь каждую в ключе ее отсутствия. Так у неких мыслителей дано исчезнуть уважительному отношению к собственным воззрениям, когда они желают обнаружить причастность некоторой популярной доктрине, а «уважения к печатному слову» уже характерно недостает собственно лицу, незнакомому с некоей известной литературой. И тогда если в одном случае непременно следует подозревать действие некоей установки, то во втором - да, при возможности и некоего «случайного» влияния, опять же, всякое осмысленное пренебрежение изучением литературы - равно это та же самая установка. Тогда завершение анализа специфики данной группы форм этоса уже позволяет переход к рассмотрению теперь той группы подобных форм, что, согласно нашему источнику и дано образовать тем же порядочности, научной добросовестности и честности. Это, конечно, универсальные формы, применимые не только к другим индивидам, но, равным образом, к самому себе, и все они в истолковании используемого нами источника - непременно же «формы неприятия» фальсификации или подлога; в подобном отношении такие формы - очевидным образом непременные установки. Наконец, и «проявлениям терпимости» в нашем понимании дано составить и свою особую статью. В любом случае, «терпимость» - это не одно и то же, но некое разнообразие форм, соответственно, скрывающих за собой и специфические мотивы. Используемый нами источник, что характерно, яростно не приемлет формы терпимости некоторых философских концепций к мистике, что тогда и позволяет признание как нечто «терпимость в значении пособничества». Но здесь же возможно и указание примера одно время широко склоняемой «терпимости к недостаткам», что уже не избежит признания как склонности к прощению неких слабостей. Но, какая бы она ни была, «терпимость», если ей и дано составить нечто осознанный выбор, то и возможную специфику ее природы следует предполагать в наличии нечто владеющего индивидом настроя.

Наконец, среди множества всех возможных вариантов реализации персонального этоса мы также обнаружим и нечто формы «внутренней дисциплины» или «имманентной манеры», где примером первой уже дано послужить той же «совести», а второй - «ребячеству». Если говорить о том, какую именно типологию и склонен вкладывать в подобные формы используемый нами источник, то «ребячеством» он предпочитает видеть мысль о том, что изобретение нового понятия как бы позволяет «отделаться» от сложной проблемы, а «совесть» у него, с одной стороны, это нечистая совесть, с другой - форма совестливого поступка. Нам такая типология вряд ли особо полезна, но ей равно дано оказать и посильную помощь - тогда уже «ребячество» мы позволим себе представить как нечто манеру импульсивного, но нисколько не критически взвешенного планирования поведения, а отсюда и «совесть» - непременно это форма планирования поведения, исходящая из порядка некоей опережающей оценки. Причем тогда уже не следует думать, что «совесть» - это непременно некая нравственно положительная совесть, идею чего тогда и следует парировать примерами той же криминальной совести или своего рода совести в бизнесе, полагающей более нравственным успех бизнеса даже на условиях ущерба потребителю. Тогда и для беспокоящих наш источник когнитивных проблем «совесть» - это, по сути, идея приверженности поиску истины, невзирая ни на что. И если «совесть» тогда и позволяет отождествление собственно следованию некоему настрою, то и для «ребячества» равно не исключено обращение порождением некоего настроя, по сути, - его искусственной формы. И, одновременно, уже в его естественной форме «ребячество» и следует связывать с определенным недостатком осознанности. Но тогда здесь возможно и то допущение, что недостаток осознанности, ведущий к ребячеству - это все же не настрой как таковой, но его некая «параформа», что в условном понимании равно будет предполагать и представление в значении определенного инварианта «настроя».

В таком случае нам остается определиться лишь в отношении двух приводимых источником, но пока еще не исследованных нами форм этоса, чему мы еще не успели определить их типологическую принадлежность. Одна такая форма - практика задания планки, а вторая - позитивная программа выстраивания «благих намерений». Здесь, по существу, вряд ли объявится и нужда в каком-то особом углублении, чтобы обнаружить за подобными формами и собственно манеру или практику развития или опоры на определенный ценностный фундамент. Либо, в одном случае, действиям или поступкам следует предполагать некий уровень достаточности, либо уже собственно идею «благих намерений» и следует определять как идею непременно позитивного смысла поступка. В части же типологической специфики предлагаемый нашим источником пример практики задания планки - это что-то подобное требованиям к жене «стоять выше всяких подозрений», когда «благие намерения» - это, опять-таки, пример некоего «регулярного» выражения. А в ряду такого употребления формы «благие намерения» просто невозможно не видеть и те же ложно понятые намерения, и благие намерения, дискредитируемые самой их реализацией, и просто декларативную форму таких намерений и, наконец, и просто свидетельство их наличия. Конечно же, в интересующем нас смысле подобная типология вряд ли продуктивна за исключением того момента, что наличие благих намерений - это любым образом наличие нечто устойчивого настроя, собственно как такой же специфике дано отличать и практику задания некоего уровня требований.

А тогда если подытожить наш анализ сферы персонального этоса, то, в первую очередь, он и позволил получение такого очевидного результата, как многочисленные подтверждения предложенной нами модели и, во вторую, помог и становлению представления тогда уже о возможности неких исключений или «уподобленных форм» настроя. То есть, как оказалось, индивиду дано обладать и такими формами когнитивной или интеллектуальной инерции, как недостаток осознанности, слишком короткая дистанция предвидения, ограниченность опытной базы, чему равно дано предполагать и признание в значении неких инвариантов настроя. Или притом, что личности дана возможность обретения некоего настроя уже непременно как продукта характерного генезиса, для нее же равным образом не исключена и подверженность той или иной форме «инерции», что уже любым образом будет ожидать признания и как «продолжение в установке» тех же дефицита способности или инициативы индивида.

Огл.  Идеал репрезентации: индивид - «клубок воли»

Избранный нами источник удостаивает внимания и проблематику волевых качеств личности, но, к сожалению, ограничиваясь пусть не предельно краткой, но скромной картиной. Тогда мы и начнем с рассмотрения качеств, что и предполагают признание качествами ограниченности волевого начала или своего рода формами «безволия».

Очевидными образцами недостаточности волевого начала или безволия тогда и возможно признание боязливости, трусости и малодушия, причем в смысле частоты упоминания наш источник все же больший упор склонен делать на «боязливости». В таком случае, какой типологии тогда и дано стоять за подобной формой в известном отношении «недостатка воли»? Если исходить из обнаруженных нами примеров, то характеристике «боязливости» главным образом и дано означать состояние или неспособности к открытому обозначению философской позиции, или - неспособность к совершению поступка окончательного разрыва с кем-либо или чем-либо, или ей дано означать боязнь «сказать правду» как и боязнь отождествления себя с чем-либо. Если обобщить, то это в любом случае - боязнь заявления себя нонконформистом, своего рода подверженность влиянию устрашения, исходящего, в конечном счете, из некоего ограничения объема коммуникации или социального признания. И тогда какими бы эти страхи не казались смешными, но в экзистенциальном смысле угроза ограничения поля социального взаимодействия все же позволяет признание существенной формой угрозы. Но тогда и собственно подобная «боязливость» как практика предупреждения некоей существенной угрозы - это непременно практика следования установке, хотя, в ряде случаев, может статься, и не осознаваемой на уровне рефлексии, но не более чем подсознательной. Далее под «малодушием» избранный нами источник склонен определять ту же неспособность к постоянству в приверженности, здесь - к приверженности некоей философской традиции; в принципе, здесь сложно сказать, что это такое, во всяком случае, здесь сложно исключить и влияние неразумности и даже явно бессистемности и безалаберности. Но тогда и отстаиваемый нами принцип «настроя» здесь также позволит обращение и возможным инвариантом уже в форме недостаточного развития интеллекта, чем тогда и возможно признание той же неосмысленности. В любом другом случае такое «малодушие» - это равно возможное следование той же установке конформизма. Наконец, «трусость», как полагает наш источник - это практика выбора заведомо слабого, но никогда не сильного оппонента, хотя и собственно оппонент в данной схеме так же определяется как отвечающий тем же. Отсюда и саму собой «трусость» и следует понимать попыткой упреждения ущерба, явно ожидаемого от некоего взаимодействия. А если под «трусостью» понимать и намеренный выбор слабого оппонента (или - «укромного местечка», если говорить в общем случае), то она и есть очевидная установка или настрой.

Позитивные формы волевых качеств избранный нами источник предпочел обозначить посредством «смелости» и манеры «знай наших», и, причем, и там, и там лишь в ироническом или критическом ключе. Тогда у кого-либо можно обнаружить недостаток смелости для признания, а другой способен обнаружить и свойство вести себя столь безоглядно, что его действия - лишь карикатура на манеру «знай наших». Из этого материала сложно что-то заключить, но, скорее всего, манера «знай наших» - явно следствие принятия некоей установки, а тогда уже «смелость» не столь однозначна и ей дано принимать и форму «безрассудной» смелости. И вновь мы имеем дело с наличием определенного настроя или действительностью некоего его инварианта, уже не подконтрольного разуму.

Но в данную коллекцию волевых качеств также возможно добавление и такого элемента, как нечто волевая посылка, тогда уже создающая возможность становления самого себя посредством некоего самоотождествления. В обычных случаях это выбор различных форм общественной, политической или культурной приверженности, а в нашем случае - «комплементарность» к контенту, способность «молиться» на некий тезис, принцип или концепцию. В данном случае следует говорить о непременном воздействии некоего настроя, если уже не реальности само собой подобного настроя.

Но, увы, тот момент, что прошел незамеченным для избранного нами источника - это свойство само собой специфики «букета» волевых качеств оказаться еще и важнейшей характеристикой личности. То есть при смелости в неких действиях можно еще и стесняться в выражении собственной мысли, и, напротив, куда чаще можно заметить смелость в речах и трусость когда доходит до дела. Также можно обнаружить смелость в развертывании грандиозных планов и страшиться их воплощения, а можно и не бояться никакой работы, но определенно опасаться тогда уже необходимости осознания смысла и цели деятельности. Также можно обнаружить некую приверженность, но страшиться собственно анализа определяющего ее предмета, как большинство современных верующих уже определенно отличает страх перед теологическим диспутом. Но, в нашем понимании, такая специфика - это уже не нечто самодостаточное, но результат тогда уже синтеза из элементов, что и предполагали выделение посредством предпринятых здесь «теоретических изысканий». И если на предмет подобного сочетания и смотреть непременно как на предмет синтеза, то его и следует понимать продуктом установки, собственно и определяющей такой синтез, или - в известном отношении установки как бы нечто «внутренней аксиологии».

Огл.  Формы социализации: характерные манеры

Специфике личности дано находить выражение не только в характерной психологии или обладании способностями, но и в наличии таких способностей, как формы и возможности вовлечения в коллективную организацию или, проще говоря, в наличии «форм социализации». В свою очередь такие формы не однородны по отличающей их типологии, и их обзор и следует начать рассмотрением того более удобного для анализа типологического отдела данных форм, чем и обращается репрезентация в коллективе на положении обладателя характерной манеры или манеры совершения действия. То есть человеку для окружающих и дано представлять собой определенную ценность присущими ему аккуратностью, дотошностью, исполнительностью, или готовностью поддержать или вовремя остановить, дать ценный совет и т.п. В таком случае, на какие подобного рода качества и дано указывать избранному нами источнику?

Если говорить о «манере действия», то используемый нами источник явно не балует разнообразием и предлагает лишь следующие две характеристики, чем собственно и обращаются «кокетство» и манера «срываться в бой», другими словами - склонность к решительной форме манеры действия. К тому же и под «кокетством» избранный нами источник также предпочел понимать склонность мыслителя к заигрыванию с неуместными доктринами или формами философской традиции, а характеристику «срываться в бой» он также определяет как характеристику способности с ходу и без всякой задней мысли предлагать формулировку неких идей. Тогда если и придерживаться существа представленных здесь примеров, то им скорее дано указывать вовсе не на настрой, идущий из некоего разумного начала или уровня способностей, но на нечто идущее от некоей неразумности уже как инварианта настроя. То есть в подобных случаях нечто условным «заместителем» настроя собственно и следует признать известную неорганизованность.

Далее избранный нами источник касается и такой формы манеры действия как состояние подконтрольности поступка, собственно и выделяя в этом всего лишь позицию «неосторожности», но странно забывая о действительности прямой альтернативы, а также осмотрительности, внимательности и т.п. В нашем смысле и осторожность, и неосторожность и любые их подобия - явно порождения того же принятия некоей установки.

Специфике «манеры действия», конечно, не обойти и такой стороны жизни, как совершение когнитивных актов. Именно здесь избранному нами источнику и дано предложить следующие три позиции - концентрированное оппонирование, положение сбитого с толку и специфику само собой «путаника». «Концентрированное оппонирование» - это фокусировка на критике чего-либо, вызванная резким неприятием объекта критики, положение сбитого с толку это странным образом положение «наполовину» сбитого с толку, а «путаник» - это как бы само собой свойство ряда индивидов. Конечно, за всем этим возможно наличие и характерного настроя, но в случае «путаника» - тогда еще и отсутствия должной разумности. И нам остается лишь сожалеть, что наш источник не проронил и слова ни о проницательности, ни о глубокомыслии, ни об образованности или способности «легко схватывать».

Еще одной существенной формой «манеры действия» следует определять и своего рода навыки совершения поступка «событийной формализации», в нашем источнике - одного лишь «признания», но кроме них и отрицания, а также договоренности, обещания или же подтверждения и т.п. Здесь, в конце концов, из идеи структурирования социального пространства нам также легко перейти к условию действительности некоей установки, что, собственно, и определяет способность к формулировке «признания» и т.п.

Наконец, что характерно для используемого нами источника, мы находим в нем и такую типологическую разновидность манеры действия как «глупые и бесплодные формы деятельности». Подобные формы деятельности, как мы позволим себе оценить, также позволят признание и порождениями той же разумности, но, одновременно и порождениями неразумности.

Огл.  Индивид: специфические способности оператора познания

Человеку непременно придано и такое важное качество, как способность понимания мира, непременно сознаваемого в некоем освещении, под своеобразным углом зрения или представления мира вполне определенной, а не какой-то иной комбинацией фрагментов или сборкой деталей. Человека равно отличает пусть в ее основе и универсальная, но в частном представлении характерно специфическая вооруженность средствами и орудиями познания. Подобным моментам, пусть и в значении отдельных проблесков в некоем беспорядочном потоке и дано проявиться в содержательном наполнении используемого нами источника.

Увы, используемый нами источник не приводит каких-либо адресных характеристик процесса предложения доказательств, употребления возможностей интуиции, нередко непременно многостадийного процесса получения важнейших технических решений или ревизии неких представлений по основаниям дополнения объема опыта некоторой новой эмпирикой. Тем более что и само собой Ленина скорее следует признать не владеющим, чем владеющим технической аргументацией, и, вдобавок, обнаруживающим и ряд проблем в том же знании теорий естествознания. Тем не менее, здесь, в частности, нам можно обнаружить и такое средство развития рассуждения, как применение посылок - «козыряние словечком и ходом мысли заимствованными у реакционных профессоров». Другим интересующим наш источник важным средством построения рассуждения тогда и обращается использование авторитарной ссылки, в просторечии - «ссылки на ученые имена». Здесь наш автор, хотя и упрекает других в таком образе действий, но и сам бесконечно увлечен процессом извлечения цитат из суждений чуть ли не целого ряда знаковых фигур. В нашем понимании само совершение подобных актов все же следует признать и неким действием «совершения мысли», но и собственно идее возможности подобного действия и дано покоиться на некоем убеждении, то есть на наличии установки или настроя.

Далее используемый нами источник не минует и такой существенной составляющей скорее практики обретения убеждений, чем анализа проблем естествознания и точных наук, как распознание в ком-то еще и качеств единомышленника. Причем важно понимать, что признание за единомышленника - это никоим образом не поверхностная оценка, но в любом случае представление о достаточном числе моментов совпадения во взглядах или манере ведения рассуждения. Скорее всего, именно здесь и следует говорить о действии нечто комплекса установок, позволяющих признание единомышленником - это и понимание возможности одинаково мыслить, и - понимание открытости такой возможности совпадения тогда и для верификации, и, конечно, наличие некоей установки на поиск в некоем окружении и носителя совпадающих представлений.

А далее третьим и последним примером некоей когнитивной практики в используемом нами источнике и дано послужить вышучиванию. Причем важно понимать, что вышучивание также позволит признание и одним из наиболее употребительных средств или способов разрешения неких проблем и для собственно автора; и здесь же и единственному употреблению в источнике характеристики «шутники» дано обнаружить не прямой, но иронический смысл. Тогда, по сути, вышучивание и следует понимать как средство прямого воздействия на психическую устойчивость, нежели средство ведения рассуждения, за ним тогда больше и следует стоять той же конфликтной установке одновременно с пониманием эффективности данного инструмента или как средства деморализации или, напротив, поднятия тонуса.

Но если нам все же отстроиться от заданной нашим источником тональности, то проблему когнитивного инструментария непременно и следует определять не только порождением настроя, но также и порождением развития умственных способностей, о чем уже сложно судить исходя из таких примеров, как шутка или авторитарная ссылка. Поэтому и анализ того, что могло бы стоять за индивидуальностью помимо условия настроя, мы и позволим себе оставить для рассмотрения ниже.

Огл.  Индивид: социализация посредством актовых форм

Не только в человеческом, но даже и в животном бытии совершению неких актов также дано означать и действие задания некоей формы социальной причастности, таковы не просто дружеское общение или поддержание деловых контактов, но и выражение приязни, неприязни, предостережения, поддержки и т.п. Тогда со стороны рассматриваемого нами предмета подобного рода акты и позволят обращение нечто типологией «социально-деятельностной активности функционально-социализирующего толка», что, в свою очередь, позволяет и конкретизацию посредством анализа комплекса примеров, привычно извлекаемых нами из того же источника.

Итак, если следовать за избранным нами источником, то и средствам социализации, поступающим в чье-то распоряжение в силу развития им некоей активности, тогда и дано обретать специфику факторов, достаточных для воспроизводства таких порядков как порядки форм воплощения нечто «обстоятельственных рядов» условий, собственно и предопределяющих данные формы. Наш источник прямо указывает на действительность двух факторов подобной природы - состояния униженности (условно как производного «череды» унижений) и цепи неприятностей. Иными словами, индивиду равным же образом дано знать и такую возможность социального представительства, как положение адресата унижающего воздействия («забитость») или жертвы череды неприятностей; а если уйти от содержимого нашего источника, то индивид определенно доступен и для признания субъектом череды успехов, пережившим период приключений или просто погруженным в серые будни. Казалось бы, любой подобного рода «обстоятельственный ряд» и дано отличать специфике лишь нечто не более чем «внешней» индивиду атрибутики, но по существу это не так. Как и отпетому уголовнику не дано видеть «унижением» то же перемещение на нары, так и не всякому индивиду дано оценить некие неприятности или радости теми же «унижением», «неприятностью» или «удачей». Если для кого-то необычные ситуации - это «приключения», то в ином понимании - уже серые будни. Следовательно, и для социального позиционирования в качестве субъекта унижения или пережившего череду приключений еще неизбежно и осознание себя собственно как пережившего подобное состояние. Отсюда же и позиционирование себя «через ряды обстоятельств» уже как субъекта подобного «ряда обстоятельств» - это непременно настрой. Тем не менее, здесь же возможна и внешняя идентификация индивида с такой спецификой, иной раз совершенно не связанная с его внутренним состоянием, - но подобного рода сугубо внешнюю меру действительности личности мы уже позволим себе вынести за пределы рассматриваемого нами предмета.

Среди форм социально-деятельностной активности уже ничто так не любезно собственно автору рассматриваемого нами источника, как те же «актовые эмоциональные демонстрации». В состав такой группы тогда и возможно включение тех же лобызания, посыпания головы пеплом, раздирания на себе ризы своя, исполнения музыкальных композиций и танцев. Конечно, в «сухом философском» контексте за всем этим и следует видеть существенно критический или иронический посыл, но для нас подобные проявления скорее любопытны непосредственно в «прямой» природе или в значении трансляции в возможное окружение как такового владеющего индивидом эмоционального состояния. Здесь, конечно, можно предполагать совершение таких действий и в состоянии аффекта, но и аффект в отличающем нас понимании - это инвариант настроя, ну а если подобные действия все же некоторым образом разумны, то за ними следует стоять и непременному наличию настроя.

Наконец, используемому нами источнику доводится угощать читателя и такой формой обстоятельственного ряда деятельностного начала социализации, чем и возможно признание увиливания. Естественно, что увиливание - далеко не уникальная форма в своем типологическом классе, и здесь же дано состоять и непременной готовности предложения помощи, и - способности обращения в шутку, и знанию готового ответа едва ли не на любой возможный вопрос. Здесь, конечно, можно встретить и свойство непременного поиска внешнего совета или странного рода «прямизну реакции». Здесь тогда вряд ли следует искать таких начал, как аффект или какие-либо иные формы бесконтрольного отклика, но непременно следует предполагать различного рода разумность, где каждой специфической форме разумности и дано «порождать и впитывать» и ее специфические формы установки.

Но если порядки «обстоятельственных рядов» и отличает специфика действия на «факторном уровне», то из этого вряд ли следует, что невозможны и формы воздействия, предполагающие отождествление не иначе как нечто «прямые формы» акта социализации. Или - индивиду равно доступна возможность совершения и такого рода действий, что непременно позволяют признание как нечто акты прямого формирования или устранения неких связей социальной ассоциации.

Пожалуй, ничему в использованном нами источнике не дано найти столь глубокого и обстоятельного отражения, как определены там действия прямого формирования социальных связей и отношений ассоциации; даже собственно перечню подобного рода актов уже дано занять немалое место. Тогда чтобы лишь описать подобное многообразие, нам, не прибегая к прямому перечислению, и следует начать с разделения таких актов на ряд возможных типологических подгрупп. В частности, в одну такую подгруппу и возможно включение как актов образования и формирования связей социальной ассоциации, так и актов прямого нарушения связей ассоциации. Так, ряду действий разрушения связи ассоциации и будет дано обрести выражение в таких поступках, как акты деморализации, выражения неприятия, проявления антипатии или дискредитации. Напротив, ряд образования и поддержки связей ассоциации уже дано составить действиям, подобным тому же содействию и помощи, заключению компромисса и проявлению конформизма, проявлению солидарности, поступков поддержания дружбы и проявления преданности. Далее действия формирования и поддержания связей в порядке определенного «статусного упорядочения» тогда уже позволят представление либо теми же действиями клиентской идентификации, либо, в дополнение, актами прямого выражения сервильности. Кроме того, сюда также возможно отнесение и группы демонстраций, как правило, позитивного свойства - действий выражения привязанности, публичной идентификации, демонстрации мироощущения, актов демонстрации приличествующих моменту, просто поступков выражения симпатии или актов выражения одобрения. Актам формирования социального фона здесь отчего-то дано знать лишь представление в виде лишь «дипломатического характера поступка», но странным образом не в практике выражения в прямой и нелицеприятной форме. Ну и, наконец, по отношению обществу здесь подобающее место равно дано найти и собственно способности становления личности как носителя эгоизма.

Как можно видеть, что если и поверить Ленину, то человеку определенно дано обнаружить поистине массу возможностей формирования различного рода связей и зависимостей, как расширяющих социальное представительство, так и ограничивающих круг репрезентации. Но насколько важна тогда уже в значимом для нас смысле собственно типология данных актов, вынуждает ли она к некоему усовершенствованию предложенной нами схемы или все же укладывается в уже обозначенные нами пределы? Как мы позволим себе оценить, и собственно природа подобного рода актов не позволяет нам выявления иного плана установок помимо уже привычных настроя как порождения разумности и подсознания как всякого рода автоматизмов или форм безотчетливого тяготения. Другое дело, что само собой многообразие по существу нечто сети подобного рода связей и предполагает своего рода управление самой способностью обретения или задания настроя, что и показывают примеры таких актов, как акты проявления конформизма. Возможность идти на уступки, смягчать атмосферу конфликта и поиск примирения - это непременно образцы нечто внутренней рефлексии и собственно «переоценки ценности настроя», то есть функционал управления, направленного не в сторону внешнего адресата, но обращенного и на нечто собственное состояние. То есть и психология, если она действительно «психология», - это уже в определенном отношении «политика», проявление осознания равно как объема возможностей, так и состоятельности целей и задач, а равно и достаточности внешнего и ресурсного подкрепления для реализации заданной установки. Но, к сожалению, как преследуемая Лениным цель в виде пресечения вероятного конформизма, так и описание им случаев конформизма крайне кратко, и поэтому нам там просто не на что опереться, а в поступках выражения похвалы, приветствиях и выражении презрения нам вряд ли можно обнаружить хоть что-либо новое помимо ранее известного.

Далее, к сожалению, и предмету «эгоистического начала» не везет в нашем источнике с представлением и столь полезного в нашем смысле развернутого описания. Но тогда уже если следовать присущему нам пониманию, то «эгоизм» - это выбор жизненной стратегии, причем, конечно, не следует предрешать в какой мере верной, но, тем не менее, выбор некоей конфигурации социального пространства, больше включающего лишь себя и собственные интересы, нежели, скажем, интересы окружающих. Напротив, возможная альтернатива в виде формы «душа общества» - тогда уже позиция, более включающая окружающих, нежели самого себя; и опять же, к сожалению, здесь ничего не почерпнуть в избранном нами источнике.

Тогда с точки зрения вероятного обобщения и как таковую способность индивида к выстраиванию системы социальных связей и следует определить не просто способностью и не просто наличием вероятных начал такой способности, но еще и нечто составляющей влияния опыта такого синтеза. Тогда, как бы не хотелось Ленину, но и собственно «выражение презрения» - это никак не нечто установка, некоторым образом следующая из глубины души, но - непременно форма конформизма, - то есть форма задания стратегии, кажущейся более выгодной для некоей специфической ситуации. Тогда уже в иной ситуации, где, скажем, предметом такого «презрения» и хотелось бы избрать некую знаковую фигуру, этому образу действий уже дано будет принять карикатурные формы, поскольку великие люди, подобно руководству, кому лишь дано «задерживаться», просто неспособны ошибаться, но могут обнаружить лишь свойство заблуждаться. И тогда, напротив, Ленин непременно прав в его иронии относительно тех «похвал», что и адресованы не просто за достижения, но по большей части и означают собственно форму поддержки со стороны единомышленников кого-либо разделяющего убеждения самих хвалителей.

Но личности еще дано обнаружить и способность развития тогда и некоей специфической активности, скажем, организации и управления состоянием коммуникации. Здесь используемый нами источник скорее предлагает примеры тогда уже не поступков, но присущих им форматов, где один из них - формат придания такой форме активности характерной телеологии, другой - формат придания порядку ведения коммуникации своего рода «окраски». С телеологией дело обстоит существенно проще - здесь мы все же имеем дело с выбором такой целевой установки, чем и следует понимать «разоблачение», хотя в противоположность ему тогда и возможно указание того же восхваления, продолжая такой ряд и поучением, осведомлением, расспросом, уточнением и т.п. В нашем понимании всякая установка и есть «не иначе как установка», и здесь для понимания смысла подобного рода реальности нам уже явно достаточно той же выработанной теоретической базы. Другое дело, что фактор стилистического «окраски» практики ведения коммуникации избранный нами источник уже удосуживается иллюстрировать существенно большим числом примеров. Тогда таковой здесь и дано обращаться и издевательской манере порядка поддержания коммуникации, и - форме, определяемой как «маскировка содержательной и концептуальной специфики», а также, напротив, и «проявлениям откровенности», и здесь же и утомительной манере изложения и многоречивости. К сожалению, Ленин не находит нужным отметить в ком-то и ту же «живость» манеры речи, а это оказало бы нам и немалую пользу. Поэтому со стилем в нашем смысле уже следует ожидать известных сложностей - здесь мы наблюдаем и явно намеренные и так же характерно не намеренные порядки поступка. Но здесь же возможно указание и того обстоятельства, что если несколько выше мы видели как «настрою» дано определять собственно фактор критического осознания собственного опыта, то теперь в отношении манеры коммуницирования можно обратить внимание и на реальность иногда проскальзывающего нечто «недостаточного осознания» своих же возможностей. Человек нередко многоречив не потому, что тяготеет к избыточному говорению, но и само собой от неспособности к связному выражению мысли. Равно и «проявления откровенности» нередко позволяют признание лишь следствием недостатка культуры, а «утомительной манере изложения» часто дано найти причину и в неспособности уловить реакцию собеседника. То есть предмет стилистической специфики коммуницирования не расширяет «поля» предлагаемой нами условной «теории», но, как и в предыдущем случае, просто обогащает структуру ее типологического «шлейфа».

Наконец, и присущая человеку способность к познанию также знает и возможность облечения некими форматами совершения акта. Избранному нами источнику известны три варианта - когнитивный инжиниринг, когнитивный экспорт и, кроме того, формы «когнитивного конфликта». Когнитивный инжиниринг для избранного нами источника - это отнюдь не подчеркивающее выделение или множественное повторение, но, как там водится, «облачение в наряды декламации», укрывание под спудом и заметание следов. То есть это всякого рода «тактические» приемы представления в выгодном свете того, что иначе предъявило бы и некие упущения и недостатки. Конечно, в действительности когнитивному инжинирингу дано знать и непременно более богатую типологию, включающую в себя и всякого рода приемы концентрации или, напротив, «разжевывания», методы мозгового штурма и множество иных подобных форм. И равно за всем этим следует видеть и некий настрой, но никак не «всего лишь» настрой, но, в любом случае, - комплекс установок, поскольку вряд ли следует предполагать возможность каких-либо слишком простых по реализации подобного рода действий. Собственно инжиниринг и возможен лишь в случае, когда некто в состоянии предложить не просто способ разрешения проблемы, но как-то опираться и на видение существа проблемы. Подобным же образом, что так характерно для используемого нами источника, формой «когнитивного экспорта» здесь непременно понимается лишь оглупление, хотя формами того же «экспорта» возможно признание и того же привития культуры, научения способностям познания и коммуницирования, само собой образования, передачи практического опыта и т.п. В собственно инициирующей части за этим явно не дано стоять ничему иному помимо настроя. И, наконец, формой когнитивного конфликта здесь непременно признается «полемика», хотя таковой возможно признание и конкуренции вполне достаточных решений, осознания под разными углами зрения, или - различие установок в части выделения «важного». Здесь, хотя основным источником когнитивного конфликта и не исключено признание все того же настроя, но иногда имеют место и те обстоятельства, когда разжигающей конфликт «искрой» и возможно признание некоторого непонимания. Человеку нередко дано вступать в конфликт по предмету наличия неких представлений и в случае, когда ему что-либо осталось неясным, а собеседник равно испытывает затруднения с предложением понятного объяснения, или само собой данное лицо просто страдает узостью понимания. Случай когнитивного конфликта - он же и явно случай, с чем также успешно справляется и предложенная нами «теория».

Тогда если позволить себе обобщение, то и анализ возможностей социализации, реализуемых посредством совершения неких актов, никак не опровергает, но лишь подтверждает предложенную нами концепцию «настроя». Но равно ему дано привнести и некое расширение ее типологии теперь уже за счет охвата данной конструкцией и тех форм, что или же будут следовать из способности самоконтроля поведения или, напротив, следовать из недостаточности «уровня» подобного контроля. В любом случае, исследование различного рода индивидуальных способностей непременно и позволяет обретение картины подлинной значимости «настроя» и его интеграции и кооперации с другими существенными привходящими «начал индивидуальности».

Огл.  Социализация: ассоциативная адаптация

Если строго следовать условному «присущему Ленину» пониманию, то индивида равно следует определять и как полагающего предпочтительным уже нечто «удобные» ему формы социальной и просто межличностной ассоциации. Индивидуальной специфике тогда и дано обнаружить себя в том, что человек, положим, скорее или склонен искать компромисса, или - тяготеть к разжиганию конфликта, или - предпочитать поиск дружеского расположения, или, напротив, ему ничто так не мило, чем бытование во враждебном окружении.

Но, в таком случае, на каких именно формах ассоциативной адаптации личности и фокусирует внимание используемый нами источник? Наш источник и предпочитает показ таких форм, как эгоизм, или, возможно, контрастная на его фоне «мещанская установка на формирование общности интересов», а равно и непризнание принадлежности и с ним же и желание быть принятым за кого-то, а также дружественность и враждебность, трусливый конформизм и, наконец, «ханжески мотивированный выбор притягательных начал». Тогда если задаться целью выделения типологических различий составивших данный список позиций, то здесь скорее дано напрашиваться и констатации различия между «естественными и прямыми» и, напротив, скорее «наигранными» формами ассоциативной склонности. С одной стороны, человеку как бы «имманентно» дано тяготеть к поиску дружеского расположения или не пренебрегать любой возможностью развязать конфликт, как ему же не дано исключать и выявления характерного позитива в том же жестком эгоизме или, напротив, тяготеть ко всему, чем и дано вознаградить широчайшему коллективизму. С другой стороны, человеку как бы равно «имманентно» или даже в силу культурной установки дано обнаружить и склонность к манере «не выдавать себя» и поэтому пребывать в поиске наилучшей маски, откуда и проявлять ханжество, скрывать принадлежность или выдавать себя за кого-либо.

Но что именно в подобной специфике и обнаружит свою существенность уже в интересующем нас смысле? Скорее всего, именно здесь и возможен поиск такой условности, как многостадийные формы установки или «настрой, порождающий настрой». Из некоей склонности к дружественности или враждебности тогда и дано проистекать нечто определенной форме дружеских проявлений или равно определенной форме враждебной направленности. Из осознания того, что дано декларировать некоей внешней системе ценностей, и дано следовать настрою уже на собственно позиционирование как приверженца таких ценностей. И здесь же и встрече в обществе благоприятной реакции дано способствовать закреплению коллективистских мотивов, и, с другой стороны, неумению поставить себя в обществе дано инициировать и развитие эгоизма. Иными словами, если все предыдущие формы индивидуальной специфики и знали за собой настрой или его аналог, но просто обустроенный в формате нечто конечной формы условности, то здесь нам дано обнаружить и форму настроя, что в некоем ряду зависимости уже допускает подкрепление собой и становления некоей следующей формы.

А отсюда возможна и следующая характеристика личности: насколько подобной форме обретения индивидуальности и дано предполагать построение в качестве нечто состояния «глубины построения» в таком случае уже как бы «интенционального поля»? Насколько данный действующий настрой сложного порядка и предполагает поверку возможным подкреплением уже и нечто наличием настроя «общего порядка», или, быть может, и того лишь некоего «широкого» порядка, что тогда и следует из подобного «общего» порядка? Насколько, таким образом, личности дано реализовать себя уже не в «общем плане», но тогда и в том частном плане, чему каким-то образом и дано лишь «отсылать» к неким общим началам индивидуальности? Возможно, что исследованию предпочтений в области социальной ассоциации тогда и дано проявить природу такого важного начала индивидуальности, как собственно «глубина опосредования» нечто «изначальных мотивов», непременно и руководящих тем же «становлением индивида».

Огл.  Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»

В быту столь привычна манера «встречать по одежде», то есть, фактически, представление о том, что и в подборе внешних покровов какое-то свое отражение способно находить и внутреннее состояние. Иными словами, индивиду на «уровне репрезентации» явно не дано предстать и вне того условного «облачения», что он каким-то образом в состоянии обрести и в процессе социализации. Отсюда мы и позволим себе осознание подобного «облачения» как нечто специфики «расширенного социотипа» и потому предпримем попытку осознания, что именно и дано означать подобного рода условности, в любом случае не исключающей отождествления как нечто подбор индивидом нужных ему средств персональной репрезентации в тех же предметной и культурной среде.

И здесь, если следовать избранному нами источнику, то рассмотрение предмета «расширенного социотипа» и разумно начать с анализа такого аспекта, чем и правомерно признание нечто «средств, служащих экстерналистскими маркерами». Сам используемый нами источник уже характерно отличает выделение таких разновидностей подобных средств, как «форма почитания обозначаемая как лавры», признание великим человеком, маргинальность и - признак «чистоты и невинности». То есть индивиду собственно и дано фигурировать в обществе или в облике «гения», или - увенчанного лаврами, невинного как дитя, и, наконец, обнаруживающего качества маргинала. Если оценка, следующая со стороны общества, не означает ошибки, и индивида и на деле отличает и стойкое подтверждение одной из таких квалификаций, то мы опять возвращаемся к наличию у него установок, настроя и чего-то подобного, собственно и подталкивающего его к следованию определенной манере поведения, а не, положим, поиску иного стиля. И равно за этим дано тянуться и шлейфу разумных и неразумных вариантов установки и т.п.

Далее положение следующего по очереди предмета настоящего анализа широкой условности «расширенного социотипа» и дано заслужить комплексу характерных социотипу социально-психологических составляющих. Это - нечто формы психологического подкрепления или угнетения, что равно предполагают образование и нечто действительности внутреннего мира, непременно и определяя порядок действий как исходящий из учета реальности данных влияний или из условия подверженности предубеждению. Специфику таких составляющих и следует отождествлять той же фиксации индивида на воздействии таких форм угнетения, чем и возможно обращение тех же забитости, чувствительности к негативным оценкам или негативной реакции, а, равно, и следующего со стороны наделения признаками неприличия или неприглядности, чувствительности к покрытию позором или «отождествлению чудовищным человеком». Тогда что именно в самой фиксации личности на подобных формах угнетения и дано обнаружить в собственно важном для нас отношении? Здесь, с одной стороны, и возможно обнаружение «забитости» как явного следствия действия направленного и последовательного угнетения, причем не всякий раз намеренного, но нередко и непроизвольного, и, помимо того, и ряд форм фиксации индивидом действующего на него внешнего угнетения, что тем или иным образом дано восходить к присущей ему чувствительности. Или - с одной стороны здесь возможно выделение и нечто «накопительного» варианта формирования настроя, и, с другой, - и некоего «порогового», что в самой своей природе и предполагает наличие еще одного настроя, что и обуславливает формирование данного настроя как характерно произвольного. То есть если некоего индивида со стороны внешней среды за что-либо не «покрывать позором», то в нем и не вызревает осознание себя как «опозоренного», хотя и возможные поводы для подобного «покрытия позором» ему дано предоставить. Другими словами, наша концепция «настроя» здесь не только преуспевает в предложении варианта объяснения угнетенного состояния, но и показывает, что собственно построению такого объяснения дано предполагать и построение сложной комбинации различных влияний, где некоей характерной установке не дано определяться само собой, но формироваться лишь как последствие действия предшествующей установки. Но собственно кроме форм психологического угнетения используемый нами источник предлагает и примеры форм психологического одобрения, таких, как признание заслуг, знаки одобрения и возможность предложения развлечения. И тогда уже в отношении тех же признания заслуг и знаков одобрения непременно и напрашивается порядок анализа, что совпадает и с порядком анализу тех же пороговых форм чувствительности к угнетению, с теми же выводами, но, в данном случае, «противоположного знака». Другое дело, что возможность «предложения развлечения» - это определенно несколько иного рода форма, что неизбежно предполагает и необходимость отдельного анализа ее специфики. Тогда в отношении фактора «развлекательности» уже возможно предположение двух вещей: с одной стороны, качество «развлекательности» - это универсальное свойство массовой психологии, но при этом и не обязательно присущее любой возможной аудитории, и, с другой, способности развлекать равно дано отвечать и нечто индивидуальному порогу восприятия. Таким образом, чтобы некоей форме стимуляции и дано было бы выделяться качеством «развлекательности», то, с одной стороны, следует вступить в действие совпадению значительного числа особенных установок, и, с другой, подобные комплексы явно «массовые» по природе, а, кроме того, и коррелируют с социокультурным типом личности. И тогда собственно способность личности находить развлечение и позволит нам приложение нашей привычной концепции, но теперь уже с учетом и такой значимой здесь составляющей, чем и правомерно признание культурно-накопительной инерции. Тогда интересующемуся подобной проблемой лучше обратиться к выводам тех лингвистических исследований, что и позволили выделение нечто специфического качества понятности анекдота лишь только кругу лиц, укорененных в некоей социокультурной среде.

Но расширенному социотипу равно дано предполагать не только условности экстерналистских маркеров или психологических начал, но еще и действительность такого существенного комплекса, чем тогда и обращается тот же комплекс «когнитивных форм расширенного социотипа». В подобном отношении и собственно виртуозное владение Лениным догматикой марксизма следует понимать одной из таких «когнитивных форм» расширенного социотипа. Но, к сожалению, собственно в тексте своих сочинений Ленин лишь намекает на фактор «словарного запаса», прибегая к выражению (скорее, оговорке) «не терять лишних слов», и не предлагает никаких иных иллюстраций вполне возможных важных привходящих собственно когнитивной формы расширенного социотипа. Конечно, нам тогда и дано дополнить его понимание указанием на то, что как таковой объем опыта, богатство накопленных впечатлений, тот же словарный запас и - не просто словарный запас, но и устойчивый навык культурной нормы и нормы словоупотребления также следует определять как некие элементы «когнитивной формы» расширенного социотипа. Сюда же правомерно отнесение и своего рода способности следования тренду и отслеживания вектора культурной тенденции, а еще и умения в части поддержания надлежащей тональности. И в подобном отношении, конечно же, нам равно дано открыться и возможности применения нашей теории «настроя» тогда уже как своего рода «установки мобилизации» на поддержание в себе своих способностей и качеств, а также на их использование. Но, с другой стороны, здесь дано вступать в действие и свойству «впечатлительности» и открытости для восприятия той или иной струи в общем «потоке опыта», что уже непременно следует признать той же сложной результирующей и собственно физиологического механизма, и, здесь же, - и нечто «культурного прессинга» ряда наиболее значимых форм культурной традиции. Или - здесь в дополнение к «настрою» и дано вступить в действие и некоей результирующей одновременно и персоналии как продукта «определенного качества», и, равно, объекта характерной «настройки» со стороны некоего комплекса влияний. Другими словами, тому же просто настрою здесь будет дано восходить уже к такого рода предпосылке, как своего рода «питательная почва», на чем, в общем, и дано «произрастать» подобному настрою.

Расширенному социотипу равно дано предполагать не только формы нечто внутреннего или ассоциативного становления, но и своего рода формы внешнего вещного обрастания. В наше время современного человека невозможно представить без наличия должного гардероба, иногда пусть и самого элементарного. Но, к сожалению, собственно тематика «вещного обрастания» не обращается ни в одном из пунктов предметом внимания избранного нами источника, и потому нам и остается предложить лишь собственный перечень такого рода вероятных форм. Конечно же, сюда определенно возможно отнесение тех же библиотек, коллекций, подбора гардероба и подбора меню, предметов обстановки, садов, комплектов инструментов и т.п. И в отношении связи с интересующим нас условием «настроя» тогда и следует предполагать наличие настроя на образование подобных комплексов, и, точно так же, наличия настроя на должное умение их использования. То есть элементы вещного мира всегда в качестве некоего конкретного сочетания «цели и средства» и позволят признание продуктом воспроизводства некоего настроя или результатом действия установки.

Но расширенному социотипу также дано знать и такую возможную форму воплощения, как представительство индивида и на положении субъекта и объекта агрегации. Конечно, в первую очередь здесь и возможно указание таких форм агрегации, как принадлежность семье, клану, наличие подданства, но мы все же и в отношении подобного предмета позволим себе следование за избранным нами источником. Например, наш источник напоминает и о такой возможности агрегации, как агрегация по избранному образу действий или, иными словами, агрегация «на условиях задания телеологии»; и также он обращается к выделению и такой формы, как нечто «ассоциация на условии долженствования». Точно также источником агрегации возможно признание и агрегации по признаку распространяющейся на индивида следующей извне активности, а также наш источник указывает и на наличие нечто «референсных форм» агрегации. И, наконец, в нем можно обнаружить примеры и принадлежностных форм агрегации, но только не тех, с которых мы начали.

Но поскольку собственно из источника нам практически невозможно извлечь какого-либо плана анализ теперь уже названных выше форм агрегации индивида, то мы и позволим себе следование собственной интуиции. Здесь, конечно, явно следует начать с последнего пункта, а именно - принадлежностных форм агрегации, что включают в себя не только принадлежность семье, клану, подданству, но и принадлежность спорящей стороне, союзническим связям или даже используемому кем-либо средству, например, нахождение на положении чьей-либо «правой руки». То есть принадлежностным формам социальной агрегации и дано восходить как к постоянным, так и переменным началам, как к атрибутивным, так и к модальным основаниям, важно лишь, что здесь имеет место некая обязательность, иногда сугубо «генетическая», но иногда располагающая и корнями в том же присущем индивиду постоянстве. Тогда последний вариант и позволит осознание уже как нечто «наш случай», где собственно принадлежность индивида некоей агрегации и возможна лишь потому, что индивид характерно подвержен и влиянию некоего настроя. С другой стороны, и «генетическая» принадлежность явно важна, но вряд ли предполагает какой-либо анализ. Но в противоположном случае наличие «настроя» и позволяет индивиду собственно обращение субъектом социальной агрегации.

Далее предметом нашего анализа мы позволим себе избрать и предмет агрегации, образующейся по признаку распространяемой на индивида следующей извне активности. Конечно, для избранного нами источника это не современная «целевая аудитория рекламы», но положение субъекта наложения наказания, объекта преследования, а также адресата травли, а здесь же получателя медвежьей услуги. Конечно, здесь невозможно исключение и той ситуации, когда человек способен предстать не только адресатом санкций, но и адресатом благодеяний, даже просто само собой благожелательности. Но, конечно, избранному нами источнику все же более естественно «вращение в орбите» практики санкций, чем возможности человеческого сочувствия. Но как тогда дано отразиться на личности собственно положению адресата подобного рода характерных способов целевого воздействия? Опять же, здесь следует признать, что в одном случае личность способна меняться под воздействием всякого рода санкционного давления или, точно так же, получения поддержки, но в другом случае - воспринимать подобный фон и явно нейтрально. Тогда если личность открыта для восприятия всякого рода давления либо содействия, то в ней и развивается то, что принято определять как нечто «комплекс» (известный пример - «комплекс заложника»), и здесь также правомерно и предположение действительности некоего настроя. Но подобного рода настрой уже непременно индуцированный и потому и знает за собой такое начало, как наличие далеко не единственного, но нечто непременно комбинации факторов. Во всяком случае, личности дано жить с «чувством униженного» или, положим, «оболваненного» и подобного рода «осадок» - это непременно существенный аспект для как таковой человеческой экзистенции.

«Референсные формы» агрегации, о чем рассуждает используемый нами источник - это фактически разновидность форм агрегации на началах внешнего влияния, но только такие из них, где индивиду никоим образом не дано отделить себя как причину данной реакции от собственно факта наличия такой реакции. Тогда если следовать нашему источнику, то и возможно приведение примеров таких специфических видов референсной агрегации как формы, собственно и позволяющие отождествление как нечто «референсные резонансы». Таковы, в частности, такие формы как «нажаловаться на свою голову», статус объекта посвящения или объекта возмездия, выбор ориентации в любом случае понимаемой как эпигонство, или, наконец, статус субъекта рекомендации. И тогда, скажем, если рассматривать «эпигонство», то и само существование индивида омрачит впечатление, что он воспроизводит как бы не собственные мысли, но идеи некоего основоположника или реального творца. На наш взгляд, если подобной специфике и дано налагать отпечаток на индивидуальность, то и само ее бытование, как и возможность ее формирования уже явно не обнаружат способности выхода за рамки концептуальной базы применяемой нами «теории» настроя, не внося ничего особенного, помимо лишь более сложного порядка формирования такой установки.

Наконец, наш источник указывает и на такую агрегацию, как агрегация по характерным манерам. Конечно, это не предмет нашего источника распространяться о дурных привычках или - повествовать о манере пить не закусывая, но отчего-то в его тексте дано встречаться и тем же плевкам. Если же быть точным, то в порядке «прямого цитирования» наш источник лишь находит нужным указание такой формы, как «совершение действий на ощупь». Но если не гнать от себя мысль о продолжении подобного ряда, то здесь уже непременно возможно выделение и достаточного множества оснований для такого рода агрегации - от точно рассчитанных действий или склонности к спонтанным побуждениям и так и вплоть до манеры «долго раскачиваться и быстро делать». Конечно, моделирование подобного рода специфики личности - это выделение некоего настроя, причем не обязательно разумно заданного. Но, в таком случае, если уже рассуждать о той характерной манере, как манера съеживаться перед заходом в холодную воду, то тогда нам следует покинуть пределы сугубо культурной парадигмы и подумать об истоках подобной реакции в собственно особенностях физического развития. Но в любом случае и такой разновидности «манер» каким-то образом дано выходить на ту же природу наличия установки.

Наконец, большое место в избранном нами источнике дано занять и тому, что в нашем понимании позволяет признание как «формы вовлечения в связи ассоциации на условии долженствования». Таковы проявления снисхождения, сострадание, высмеивание и шутовство или, в конце концов, заигрывание. Иными словами, здесь индивид по отношению к другому индивиду и обнаруживает необходимость тогда уже в выстраивании нечто «характерно различимой» формы взаимодействия. И опять же нам не дано найти к данной реальности какого-либо «иного ключа» схематизации, помимо непосредственно конструкции «настрой». Но только в данном случае все же имеет место нечто сложный комплекс сочетания неких факторов, когда одновременно вступают в действие и понимание партнера, понимание самого себя и своих возможностей и еще и представление о возможном эффекте от некоего вероятного поступка. Так если бы Ленину и дано было предвидеть такую реакцию на свое творчество как настоящий анализ, то он, возможно, и повел себя более осмотрительно. Но в его понимании тогда любым образом и преобладал настрой, в составе которого просто не было места представлению о как таковой возможности такой реакции.

А наиболее существенным результатом в целом предпринятого нами анализа условий «расширенного социотипа» и следует признать условную «концепцию отпечатка», собственно признающую связи социотипа нечто и предполагающим наложение на внутренний мир индивида. Внешняя среда здесь и позволяет представление той «матрицей», чему как бы дано «творить» индивида и в значении нечто характерного «оттиска»; но и индивид здесь не представляет собой лишь пассивный «лист бумаги», но непременно и обретает возможность уже преломления подобного воздействия и сквозь ряд приданных ему «призм».

Огл.  Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности

Личности во многом дано формироваться и таким образом, что ее разумности не столько дано предполагать лишь «пересечение», но во многом и совершать самоё развитие исходя из того же «эмоционального фундамента». И одновременно сама собой эмоциональность равно обнаружит и ту возможность образования ее форм, что уже непременно позволит признание и тем же продолжением разумности. То есть эмоциональность и разумность - это не просто сложное переплетение, но фактически и нечто форма или начало единства, и тогда в осознании природы данной комбинации нам и могла бы помочь очередная выборка характеристик из используемого нами источника.

Как можно оценить, вряд ли возможно признание странным того обстоятельства, что наиболее масштабно представленной в нашем источнике формой равно, что разумно базированной эмоциональности, что, быть может, фактически того же самого, исходящей из эмоциональности разумности тогда и дано послужить такой форме как «комизм». Но к рассмотрению специфики «комизма» мы позволим себе перейти лишь в завершение настоящей стадии нашего анализа, но пока переключим внимание на иные формы, что и удостоены куда более скромного освещения в тексте избранного нами источника.

Положим, что в нашем понимании формами сочетания эмоционального и рационального начала тогда и возможно признание тех же любопытства и здесь же эмоциональных проявлений изумления и удивления. Первое, любопытство нашему источнику и дано толковать лишь в ироническом ключе, видимо, по причине отсутствия у собственно автора вряд ли помешавшего ему любопытства к предмету научно-технической тематики. В части «изумления» речь здесь идет о двух случаях изумления собственно автора, с одной стороны, от возможности «самостоятельного мышления рабочего» и, с другой, от «существования людей, способных брать всерьез философа, преподносящего» некие рассуждения, а также приписываемое кому-то другому по причине обнаружения им в составе некоторого текста и некоего содержания. То есть речь здесь идет не об изумлении от проявленных кем-то характерных ему и здесь же недоступных каждому качеств, но скорее об «изумлении неожиданностью», когда имеет место реальность нечто стандартного прогноза, но чему-то уже дано вести себя не согласно подобному прогнозу. В любом случае и такое изумление и - совершенно неизвестное Ленину изумление от возможности обретения совершенства явно допускают привязку к той же действующей установке, собственно и ориентирующей на ожидание именно такого, а не иного порядка вещей. «Изумление» здесь - это «импульс», исходящий от установки на остроту реакции уже в случае нарушения установки на ожидаемый характер прогноза. Любопытство же, если это любопытство к чему-то тривиальному, идущему от реальности некоей недостаточности - опыта, интеллекта, - скорее это то же изумление, но порождающее установку на попытку определения источника или причины этого изумления. Напротив, тогда уже позитивное любопытство, идущее от возможности обретения нового знания - это же и явный продукт установки на поиск новой области приложения способностей. В любом случае мы позволим себе оценку, что и здесь ничто не в состоянии помешать приложению и той предложенной нами «теории» настроя.

А далее мы позволим себе исследование и таких когнитивных форм, что, так или иначе, но допускают формирование или под влиянием или - благодаря эмоциональной установке. Таковыми и возможно признание упоминаемых в источнике романтизма или романтического характера мировосприятия, как и состояния прельщения. Конечно, сюда же напрашивается и постановка скептического характера восприятия или какого-нибудь пессимистического настроя, или - чуть ли не патологического недоверия, но, увы, подобных примеров уже не обнаружить в избранном нами источнике. Так что именно в отношении «романтического характера мировосприятия» и дано утверждать используемому нами источнику? В подобном отношении он как раз и исходит из мысли, «что рационалистический тренд социального прогресса подавляет в обществе романтические тенденции», хотя, как мы понимаем, такая оценка все же не безусловна, но - не исключает при этом и продолжения в приведении достаточного перечня такого рода форм мировосприятия. Подобный перечень тогда и дано открыть [ментальному] эгоизму, оккультизму, продолжить солипсизму и идеализму, найти себя здесь и «любым возможностям непомерного расширения Я», а, кроме того, и метафизике в ее значении обращения к запредельному и ей же, но понимаемой с позиций сугубо отвлеченного синтеза. Между прочим, в тот же ряд дано войти и «социал-демократическому идеалу организации всего труда государством», что весьма показательно. Но в любом случае здесь непременно возможно предположение и воздействия же нечто принципиальной установки понимания, предопределяющей тогда уже и нечто его функциональную установку, откуда в рассмотрении подобного предмета нам также не удается выход за пределы той же используемой нами схемы. В отношении же «состояния прельщения» наш источник, увы, указывает, не на вариант, когда мужчина пребывает под обаянием женской красоты, но лишь на тот, когда автора некоей статьи прельщает наличие в ком-либо характерного сочетания - в данном случае специальности ученого и убеждений верующего. В нашем же смысле всякое состояние прельщения, что и прямо указанное нашим источником, что и другие подобные состояния, что также следует принимать в расчет, явно и позволяют признание собственно воплощением неких ожиданий. В сознании индивида тогда непременно и дано бытовать тому востребованию, чему именно дано удовлетворять или некоей наблюдаемой реальности, или же некоей картине, или, конечно, и той или иной специфике. А самому внешнему здесь уже больше дано тяготеть к реальности формы случайного влияния, фактически не более чем падающего на почву заведомо существующего востребования.

Фактически продолжением этого же ряда можно понимать и наличие такой специфики, как предубеждение или интеллектуальная приверженность. Только в случае романтического характера мировосприятия или состояния прельщения мы наблюдали действительность настроя, и не наблюдали действительности формы его воплощения, что или приходила извне или «обретала конкретные очертания», то тогда уже для состояния предубеждения или интеллектуальной приверженности настрою и дано «бросить якорь» тогда и в гавани некоей формы воплощения. То есть здесь уже определенному настрою, пусть и того же романтического мировосприятия, и дано будет открыться для осознания еще и на положении как нечто предполагающий и присущую ему особенную форму мировосприятия.

А далее от всякого рода предметов фактически «тональности» нам следует перейти к специфике таких особенностей индивида, как «мании и фобии». Здесь лишь следует выразить сожаление, что избранный нами источник содержит лишь единственный пример «англомании», но нам следует отдавать отчет, что форм таких маний и фобий просто бесчисленное множество. Конечно, подобного рода формам равно и дано исходить как из некоего разумного, и, равно, неразумного выбора, причем здесь можно предполагать и некую корреляцию между собственно предметом мании и уровнем разумности инициирующей ее установки. Ответы на такие вопросы явно невозможны без должного анализа, но и сами собой мании и фобии - это явно продукты следования некоей установке, и здесь нашему анализу вряд ли дано найти для себя и что-либо новое.

Далее нам следует уделить внимание и тем формам, что уже намеренно обнаруживают некие признаки или черты эмоциональности - это эмоциональные маркеры и эмоциональные формы критики. В данном случае нам уже дано наблюдать не эмоции как таковые, но, скорее, их рациональную трансляцию или рациональную эксплуатацию, хотя, конечно, и здесь возможно идущее от некоего преобладания образование «смеси», в чем еще не подавлена некая составляющая, по большей части - эмоциональная. Но тогда если не брать такие случаи «неполной очистки», то и нарочитое задание эмоционального маркера - в используемом нами источнике - маркера «гнусности», как и нарочитое представление критики в эмоциональной форме - это уже следование определенной рациональной установке на достижение некоторого эффекта. А, следовательно, и в смысле предложенной нами «теории» это явно тривиальная постановка вопроса. В тех же случаях, когда возможно предположение и той же «неполноты очистки» рациональности от эмоциональности, как и, напротив, наделения эмоциональности оттенком рационального, здесь также возможно приложение некоторых положений нашей «теории», но только тех, где мы и вводим такие аналоги настроя, как недостаток осознания или неполнота контроля определенных реакций. Во всяком случае, и реальность рациональной трансляции или эксплуатации эмоциональности и реальность неполноты контроля эмоциональности вряд ли следует понимать предметами, способными составлять особенную сложность для предлагаемой нами модели.

В таком случае возможно выделение и того момента, что избранный нами источник не только столь педантичен в констатации неких моментов «комизма», но и чуть ли не сосредоточен на констатации всякого рода проявлений стыдливости. Здесь и чувство стыда, исходящее от наличия родства, и от своих деяний, и от собой же и предложенных выводов, и от нелепости своей позиции и даже от мысли, что он мог бы так поступить, и, вдобавок и стыдливость как тот эвфемизм, что определенно укрывает некую явность. Но если посмотреть с точки зрения интересующего нас освещения - то, опять же, такую «стыдливость» и ожидает признание как нечто «порогового явления», наличия известной чувствительности к вероятному упреку в некоей несуразности. Такая «стыдливость» - непременно комбинация некоей серии установок - и осознания способности чего-либо выставлять фигуру индивида в негативном свете и плюс к этому идеи жесткости связи таких проявлений непременно с личными качествами. Напротив, известной ситуации «как с гуся вода» и дано рисовать нам фигуру не метущегося интеллигента, что только и способна скрывать такая «стыдливость», но уже человека столь уверенного в себе, что «у него не убудет». Тогда уже вполне возможно, что в подобной «стыдливости» и следует искать не только привычный для нас «настрой», но и составляющую некоей психической неустойчивости, собственно и обращающей всякую нескладность источником внутреннего дискомфорта. Вполне возможно, что здесь мы уже сталкиваемся едва ли не с прямой физиологией и даже можем видеть в этом и «ключ» к психологическому портрету непосредственно автора. Во всяком случае, здесь следует хорошенько подумать, чтобы представить подобного рода «стыдливость» порождением всего лишь настроя.

Но прежде, чем поставить точку на картине «комизма», нам следует уделить внимание и такой явно комбинированной эмоционально-рациональной форме, как «приверженность мудреным словам», свойстве, странным образом отличающем немецких философов. Конечно, быть может это и свойство характерной культуры, обыгранное еще в «Похождениях Швейка», но мы все же позволим себе понимать подобную способность и способностью синтеза определенного эмоционального фона. То есть за «приверженностью мудреным словам» нам тогда и следует видеть тягу к некоей патетике, вполне возможное свойство личности, такое же, как явно куда более частое свойство тяги к низменному. В данном случае равно следует предполагать и возможность выявления различного рода «психологических мотивов» и их своего рода «конверсии в настрой», или, опять же, присутствие и некоей непременно комбинированной природы действующей установки. Конечно, быть может, в случае подобного рода «тяги» и следует понимать первичной как таковую специфику характерной психологии, но и без наличия определенного эмоционального опыта или стереотипа, идущего из культуры подобные установки вряд ли будут предполагать и собственно возможность воспроизведения. В данном случае мы и позволим себе оставить без ответа проблему такого рода «природы», но обратим внимание, что реализация подобного рода «тяги» и возможна лишь в условиях выработки некоторой установки.

Наконец, пришло время и завершающей стадии анализа предмета «сплава» рационального и эмоционального, собственно и составляющей собой исследование специфики «комизма». Пожалуй, не найти ничего более увлекательного для нашего автора, чем наблюдения в чем-либо источника веселья, признания чего-либо смешным, адресации чему-то своей иронии, одобрения чьих-то насмешек, осмеяния беззубых острот или констатации факта обращения чего-либо или кого-либо тогда уже объектом насмешки. Конечно, наиболее представительной в этом ряду и следует признать иронию по отношению чьих-то неловких шагов или несуразных идей, противоречивости, ничтожности, отсутствия новизны или прямого дублирования на фоне изменения не более чем литературной формы. Точно так же не помешает и попытка переспросить собеседника, а не шутит ли он, или, положим, осмеять кого-либо, или, тогда, отметить в некоем рассуждении составляющую осмеяния, как и предложить некую иронически звучащую идею. Что-то в таком случае и заслужит определения как «чистая юмористика», а что-то равно рассмешит и в его качестве «неуклюжего и вычурно-смешного слова», а кто-либо - уже в качестве «ужасно ученого человека», а чему-то тогда и будет дано собственно удостоиться иронического признания. Здесь же вполне уместна и ирония над философской манерой синтеза понятий - «если Корнелиус агностический полусолипсист то Петцольдт - солиптический полуагностик», видная не только здесь, но и в той же фразе на предмет, что если «мир зависит от мышления вообще это и есть новейший позитивизм, критический реализм, одним словом - сплошной буржуазный шарлатанизм». Скорее всего, из этого всего и следует, что истоками и основаниями комизма и следует искать некую культурную почву. Хотя сюда же не помешает добавить и условия специфического фокуса внимания - кому-то подобного рода несуразности и само собой покажутся не заслуживающими внимания, когда в ином понимании подобные моменты - едва ли и не наиболее значимые. Тогда конечно, некий отдаленный источник здесь и следует искать в тех или иных особенностях индивидуальной психологии, но уже во всем прочем здесь и следует говорить о влиянии в широком понимании культурного опыта, характерно разделяющего уместное и неуместное, правильное и ошибочное, откуда и следует видение нечто как непременно заслуживающего осмеяния. Конечно, здесь в рамках анализа всего лишь поводов или посылок к осмеянию нам вряд ли преуспеть в рассмотрении тогда уже собственно природы той специфической формы эмоциональной расслабленности, что и следует определять источником запуска моторных механизмов смеховой реакции, но нам все же следует как-то обозначить и собственно предмет смешного. Подобный предмет - это то или иное нарушение культурной нормы, собственно и обращающее некое поведение или поступок нелепостью. Но там, где культурные нормы иные, там и подобной нелепости дано выглядеть нормой; так и для нормативной системы контркультуры и на одну восьмую солипсист и на одну тридцатую агностик - это тогда уже уместная там форма в отличие от привычного последовательного солипсиста. И опять мы приходим к тому, что ощущение комизма - это результат формирования некоей установки, только подобная установка обязательным образом носит комплексную природу и еще некоторым образом замкнута и на такие факторы, как специфика кругозора и чуть ли не на качество подсознательной расположенности к ироническому восприятию действительности.

А в итоге многообразные комбинации эмоциональности и разумности не приносят нам фактически ничего нового, пожалуй, помимо неполноты контроля эмоциональной сферы. Все остальное - непременно это проявления обычной в реалиях мира личности «установочной инициации», где и вступает в действие такое типологическое различие, как различие между спецификой психотипа и особенностями культурной установки, включая сюда и личный опыт.

Огл.  Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»

Избранному нами источнику должное место дано уделить и проблематике мировоззрения, но, странным образом, не в смысле в каком следовало ожидать. Самый большой объем рассуждений о «мировоззрении» приходится там на предмет мировоззренческой позиции «реализм» и именно потому, что подобное понимание и характеризуется как не самостоятельное и едва ли в преимущественном плане не тождественное другой известной форме мировоззрения - материализму. То есть предмет наибольшего интереса там фактически и дано составить той же двусмысленности мировоззренческой позиции, а не чему-либо иному. На подобном фоне и другие виды и формы мировоззрения уже предполагают выражение едва ли не «полунамеком».

Тогда нам и следует начать с тех форм и разновидностей мировоззрения, что реально лишь «упомянуты» в избранном нами источнике. Таковых здесь можно обнаружить три разновидности: религиозную настроенность ума, цельность в приверженности мракобесию и, конечно, само собой приверженность диалектическому материализму. Собственно отсюда мировоззрение и следует понимать не всего лишь таковым, но еще и нечто формой его реализации. Или если в позитивной для понимания автора «приверженности диалектическому материализму» и принципиально исключена возможность выделения оттенков, такая приверженность - уже любым образом «безоттеночная форма» построения мировоззрения, то религиозное мировоззрение - это не просто мировоззрение, но еще и нечто форма его «настроенности». В развитие этого и приверженность мракобесию - не просто приверженность, но и некая «цельность» в подобной приверженности. Иными словами, мировоззрение и предполагает обращение не просто мировоззрением-фундированием, но, помимо того, и «мировоззрением-телеологией» или «мировоззрением-вектором», где ему или дано лишь «мягко» обходиться способностью задания настроя, либо, напротив, проникать и во всё без исключения уже как нечто установка на поддержание «цельности». Или - мировоззрению или дано лишь «где-то пребывать» в тени любого когнитивного акта, или, напротив, располагать и возможностью столь обязательного определения всего, что отбрасывать и любое выпадающее из данной парадигмы. Но если это так, то мировоззрению и не дано корениться «не более чем» в культуре, но равно же восходить к нечто «бессознательному»; тогда если культурное начало и обязательно для мировоззрения, то психическое начало хотя и не обязательно, но возможно, откуда явлению мировоззрения дано обнаружить и простую, и сложную формы обустройства.

Отсюда и следует понимать возможным переход к такой столь любопытной в смысле предмета интереса избранного нами источника форме мировоззрения, что уже дано обратиться и нечто «реализму». Но здесь следует обратить внимание, что речь идет о «реализме» хотя бы несколько «философского свойства». Такого рода «реализм» это скорее некий тип или собирательное понятие, уже составленное неким числом форм - от явных «фальсификаций реализма» до форм его условно синтетической конституции, но наиболее весомая часть раскрывающей подобный предмет коллекции цитат - это всякого рода утверждения, относящиеся к предмету «наивного реализма». Последний же и позволяет осознание уже в значении точки зрения, чему и дано следовать всему человечеству тогда уже в отсутствие осознанного принятия какой-либо иной мировоззренческой установки. Здесь, конечно, мы позволим себе заметить, что все критяне, по утверждению одного из них, лгуны, но равно же нам следует выделить и момент, что основой самой идеи подобной формы мировоззрения и следует понимать представление о как бы «наименее рефлексивно отягощенном» варианте построения мировоззрения. Иными словами, по мысли приверженцев подобной схемы, рефлексии, если она и есть, то непременно дано уводить в сторону иллюзорности, а никак не прояснять картину действительности. Но, на наш взгляд, скорее в такой концепции все же проглядывает и очевидная «несообразность понимания» самих предлагающих ее мыслителей, и на деле сведение рефлексии к минимуму все же наделяет представление о мире скорее спецификой полного психологизма, по крайней мере, на что и указывают данные антропологии. Но при этом непременно важен и собственно принцип «веса» в объеме «представлений мировоззрения» как такового психологического начала, когда любой конкреции и дано обретать воплощение в идее нечто одушевленного или, хотя бы, просто телеологического взамен все же далеко не сразу очевидного банального онтологического. Тогда и мировоззрение, хотя далеко и не тот «наивный реализм», о чем и склонны распространяться шустрые пропагандисты, и следует рассматривать как «заквашенное» на некоей дозе критичности, а еще и понимать более состоятельным собственно в силу повышения дозы критичности. Отсюда проблеме мировоззрения и дано вывести нас на ту же проблему внутренней культуры, то есть на проблему способности критической оценки существа не просто «наблюдаемого мира», но даже и всякого просто наблюдаемого. Или - здесь уже нашу модель «настроя» и следует пополнить приданием ей и такой формы основания, как условность «внутренней культуры», само собой, конечно, синтетичной в силу ее многосторонней обусловленности, но здесь же и целостной как явная установка и еще именно потому и выпадающей из поля зрения недалеких «теоретиков».

Если же говорить о «реализме» уже как бы просто в смысле «скептического» антипсихологизма, то здесь и имеет место некая явно примитивизированная форма мировоззрения, тем не менее, в чем-то и состоятельная, но далеко не в отношении должным образом достаточного круга проблематики. То есть здесь мы можем говорить о мировоззрении как бы заранее обрекающем своего носителя на построение непременно ущербной картины мира, но при этом и «лукавого» в том отношении, что для некоей части картины мира оно все же обращается и правильным пониманием.

В итоге проблема мировоззрения позволяет нам понять, что настрою не просто дано существовать или присутствовать, но обнаруживать и нечто «силу воздействия», кроме того, его определенным формам не просто дано быть, но и представлять собой продукты сложного синтеза, а также располагать и способностью своего рода «дерегуляции» понимания действительности.

Огл.  Букет качеств «способности мышления»

По отношению используемого нами источника также несправедливо думать, что ему как-то дано обойти вниманием и проблематику «мышления». В нем явно без особого труда возможно выделение и внушительного перечня различного рода характеристических качеств мышления, но наш анализ нам все же следует начать с предмета неких «менее объемных» позиций.

Тогда и возможно то допущение, что неким важным функционалом мышления и неизбежно признание той же способности воображения. При этом если привязываться к содержанию «коллекций», собранных в нашем источнике, то из них и следует понимание, что, с одной стороны, возможны как «идеи, образуемые при помощи памяти и воображения», так и, с другой, возможно и нечто «воображение невежественной и забитой массы человечества». То есть перед воображением равно способны открываться два пути - и выхода на образование формализованных результирующих структур, а так же - и собственно способности воспроизводства уровня интеллектуального развития мыслящей личности. Или - воображение в любом случае процесс, прослеживаемый по характеру создаваемого продукта и, помимо того, еще и та форма активности, что, так или иначе, но привязана к объему возможностей реализующего агента. И, скорее всего, подобному «объему возможностей» еще дано знать и постоянную и переменную части, с одной стороны, какого-нибудь общего уровня культуры, и, с другой, и те же «приливы вдохновения». Тогда с позиций теории личности способность воображения и обращает индивида нечто «оператором» воображения, когда личностному началу уже дано выходить на способность «работы воображения» и здесь же лишь прослеживаться в «продуктах воображения». То есть воображение - это некая активность, на само течение и продукты которой дано налагать свой отпечаток и качеству личности, собственно и заданному посредством некоего комплекса установок и ресурсов.

А от способности воображения все же нам следует перейти к нечто как бы «совершенно иной» материи - качеству образованности. А здесь собственно специфике нашего источника и дано объяснять тот факт, что он определенно не предлагает тех же свидетельств высочайшей образованности, но детально описывает как таковую невежественность. А если углубиться в типологию интересующей его формы невежественности, то она уже позволит признание причиной неких поступков, а также источником задания и некоей характерной инерции и, помимо того, делящейся и по глубине - то есть допускающей не только «поразительную», но и бесконечную невежественность. Кроме того, невежественность также и событийна и она же - в состоянии знать за собой и «выдающиеся случаи крайнего невежества». То есть невежественность - это нечто «отрицательная форма» ресурса по типу долговой нагрузки, но еще и такая, что не позволяет задания должного числа запретов, развивая тогда в индивиде и особые практику или порядок пребывания в неведении, и при этом еще и не чуждая и характерного качества или уровня потенциала. Но нам, конечно, не следует пренебречь и пополнением накала ленинской публицистики тем аспектом, что невежеству дано знать определение лишь в отношении существенных положений и не предполагать указания относительно пустяка. Отсюда собственно невежественность и позволит признание некоей релятивной или, скорее, все же функционально важной способностью или склонностью к пренебрежению существенными составляющими представлений на основе установки, следующей из неправомерного признания некоего объема опыта полным. Причем здесь и форме подобного «признания» не обязательно быть собственно формой квалифицирующего признания, когда, даже куда скорее и чаще, все же оставаться формой нечто «ригидного» признания представлений достаточными. То есть здесь мы опять либо получаем настрой, исходящий от некоей разумности, либо - те характерные ригидность или общее безразличие, что тогда и обращаются возможностью построения утверждений как бы «с позиций» таковых ригидности или безразличия. Как бы то ни было, но благодаря невежественности мы и получаем качество «ригидности» как основание для образования некоего настроя.

Избранный нами источник также определенно не минует предмета еще и взглядов «культурного негативизма», непременно и приверженных оценке, что «мозг так же выделяет мысль, как печень выделяет желчь». И здесь не только ссылка на авторитеты, но и собственно признание в нашем источнике реальности таких форм, как субъективизм, невежественность и мировоззренческие установки указывают на то, что и в практической плоскости здесь данный принцип определенно признан как неприемлемый. Но, к сожалению, наш источник не предлагает и намека на возможность прямого ответа, каким же именно образом «мозг выделяет мысль»; а если и следовать нашей оценке, то работа мозга - это работа некоей информационной машины, но только знающей и характерную техническую базу. А далее уже в рамках возможностей подобной «технической базы» мозг определенным образом и реализует присущие ему функторы сбора и обработки данных, когда и объемы располагаемых данных каким-то образом определяют и результат обработки каждой порции данных. В подобном отношении мозг в его качестве «машины мышления» и следует признать системой не с реальным, но лишь с виртуальным прямым каналом фиксации и обработки данных. Но здесь также в случае так называемых «безусловных рефлексов» не исключен и прямой канал реакции на воздействие определенных стимулов. Тогда мы и получаем еще одну разновидность интересующей нас «установки» - теперь уже на специфику организации канала фиксации внешней стимуляции; скорее всего, подобный уровень возможностей будет характерен и всем видам развитых животных.

Когда же, наконец, приходит черед обращения нашего анализа к предмету «характеристических качеств» мышления, то здесь уже можно обнаружить, что и сама способность мышления определенно позволяет представление равно, что с положительным, что с отрицательным знаком, а еще и посредством подразделения на способность и неспособность. Но поскольку саму «тему» используемого нами источника все же определенно составляет негатив, то в первую очередь нам и следует рассмотреть те особенности мышления, что представлены там как несущие отрицательный заряд. Такими «отрицательными» формами ведения мышления наш источник и склонен определять специфику его спутанности, идиосинкразию, построение на основании субъективистских посылок, манеру усвоения, не построенную на осознанности, непоследовательность и бесплодный характер спекуляции. То есть речь здесь идет о различных формах дезорганизации мышления, включая сюда и иррегулярный порядок воспроизводства, а также и отсутствие четкого представления о характере и существе используемых посылок, наложение на его осуществление волюнтаристских установок, и - об отсутствии понимания собственно назначения результата мышления. В таком случае мышление и позволяет признание формой деятельности, что собственно «как деятельности» и следует предполагать некую практику организации, а не происходить произвольным образом. То есть для такой модели уже нечто просто «образование представления», исходящее из не предполагающих осознания посылок и задач подобного образования и есть «мышление с отрицательным знаком», то есть - не мышление. Или Ленин на уровне подсознания явно и заявляет себя последователем той стороны в дискуссии, что и привержена пониманию, что нейрофизиологическая активность просто «как активность» не есть мышление. А мышление, напротив, и есть лишь то, что осмысленным образом и позволяет инициацию в правильном порядке; а потому мышление и есть не спонтанная, а постустановочная форма особым образом упорядоченной нейрофизиологической активности, где ее не столь уж и малозначимым началом и правомерно признание нечто «правильной организации». Здесь Ленин как бы «льет воду на мельницу» нашей теории, но нам все же следует пойти дальше.

Тогда уже помимо той формы мышления, что и не позволяет признания мышлением, избранный нами источник указывает и на ряд форм, признаваемых там уже за очевидные проявления «неспособности к» мышлению. Таковы наивность и доверчивость, общая отсталость и функциональное раздвоение личности, сама собой неспособность к обретению понимания и ментальная слепота, а также и мышление в манере беспомощного барахтания, и к тому же и ограниченность верифицирующей установки - иначе легкость мышления. Иными словами, мышление тогда и возможно, когда собственно пытающейся мыслить личности и удается поддержание той концентрации и мобилизации, когда дано прийти в действие всем необходимые средствам, и - обеспечено подавление нежелательных помех - когда некоей активности дано протекать лишь в некотором необходимом порядке. А тогда и собственно необходимым началом мышления следует понимать характерное упорядочение некоего разнообразия факторов, а, поскольку их здесь явно несколько, то - и такое упорядочение, когда имеет место устранение неких препятствий и приведение к достаточному уровню или качеству и ряда средств поддержки мышления. И опять мы выходим здесь к схеме некоей установки, что как установка и определяет собой не просто само собой задание инструментальных установок, но и вводит в действие некий комплекс реакций на определенный объем факторов, включая и приведение в действие средств защиты и коррекции. Без подобного рода «целевой мобилизации» механизмов психики мышления просто не существует - вот что и дано утверждать Ленину в выстроенном им «потаенном контексте».

А далее нам и следует посмотреть на те тогда уже куда скромнее обрисованные формы, что в характерном нашему источнику понимании и позволяют признание нечто группой «проявлений состоятельности» мышления. Таковы сомнения и рассудительность наравне с обстоятельностью суждений, глубокомыслие, наличие передовых взглядов и, кроме того, и нечто «способность различения компонентных рядов лингвистических планов». В последнем случае речь идет о как таковой способности различения действительно категориально состоятельных представлений от просто «мудреных слов». Или - мышление равно предполагает оценку не только по результату, но и по предъявлению им нечто «характерных качеств» или по специфике использования неких факторов и посылок. Такого рода «позитивная» специфика мышления это, с одной стороны, наличие у мышления качеств тщательности и добротности, с другой - и адресованная ему поддержка со стороны своего рода проницательности, а еще и прямое следование установке на собственно критическое восприятие внешних свидетельств. Тщательность и добротность - это, определенно, некие формы именно порядкового начала, но равно в этом возможно признание и реализации установки тогда на нечто характерное упорядочение мышления. Тогда у нас остается проницательность, в основе которой, конечно же, и следует видеть некую развитую способность различения, природу которой уже сложно привести к какому-либо однородному началу, - здесь, скорее, дано одновременно сочетаться и некоей «природной», «живости» мышления, и определенной эрудиции, не обязательно культурного, но и практического происхождения. В таком случае и «проницательности» мышления не дано обойтись без некоторых установочных посылок, но при этом покоиться и на природной способности, и, точно так же, - на некоем культурном фундаменте. Возможно, что тогда уже в отношении качества «проницательности» мышления наша «теория» настроя и обнаружит ее недостаточность, но все же, не утрачивая при этом и пусть не абсолютной актуальности. А в итоге и «положительный заряд» мышления во многом следует понимать позволяющим задание и посредством выработки некоей установки.

Наконец, нашему источнику дано уделить внимание и предмету известного принципа «хитрость - указание на наличие интеллекта». В этом смысле он упоминает увертки, шарлатанство и методы нечестной игры, то есть такого рода проявления хитрости, что определенно можно понимать «грубыми» или такими, что хотя и указывают на некий уровень интеллектуальной способности, но и - представляют собой свидетельства недостатка развития интеллекта. Здесь, конечно, и собственно применение таких методов позволит признание следствием принятия некоей установки, и при этом еще и просто признание приемлемости таких методов - это равно же действие некоей установки, но и здесь же природа ситуации, предопределяющей использование таких методов - тогда уже это не следствие установки. Природа подобной ситуации - это либо пребывание в состоянии стресса, либо - уже устоявшееся как убеждение осознание неспособности к использованию иных средств, помимо подобного рода методов обмана. Вполне возможно, что если сознание собственной неспособности - это уже фактически настрой, то проявляющееся в форме стресса осознание безвыходности положения - это уже нечто «неконтролируемая» реакция. Тогда уже всякого рода «хитрости» - это явно нечто «постреактивный синдром», а в остальных случаях - они определенно последствия принятия установки.

Итак, в результате предмету «мышления» и удается дополнить наш анализ тем же качеством ригидности, условностью «прямого канала» реакции и еще и «спонтанной» формой реализации определенного поступка, что, так или иначе, или не характеризуют личность как следствие принятия определенного настроя, или - приводят саму природу настроя к наличию неких начал подсознания. А в остальных случаях - и в мышлении личность также продолжает действовать в роли оператора, строящего совершаемый поступок непременно на началах воспроизводства некоей установки. Таким образом, личность и в ее качестве носителя мышления, то есть - уже в сугубо функциональном плане в качестве обладателя «способности» мышления - это по преимуществу комбинация установок.

Огл.  Личность: собственно опыт

В используемом нами источнике образованность и опыт - не одно и то же, и хотя и по существу они вряд ли эквивалентны, но лишь в части, что образование не столь функционально, чтобы обнаружить и качества подлинно источника опыта. Тем не менее, следование допущению, что они как-то близки, уже позволит их объединение и посредством истолкования образования как бы источником опыта, но здесь же - «отчасти неполноценным».

Однако следует начать с сожаления, что избранный нами источник в указании им качеств образованности все же предпочел вспоминать лишь невежество, и обойти вниманием те же высокую образованность, эрудицию, ходячую энциклопедию и т.п. Равным образом и как таковая образованность позволит признание и той же «векторной» формой, наличием глубоких знаний по специальности и лишь общих представлений об иных предметах ведения. Равно формой того же «вектора» возможно признание и нечто «методологического» начала, что предполагает и проявление в виде, когда, положим, добротное владение математическим аппаратом не дополняет глубокое знание предметной области и напротив, знание предметной области не подкрепляет должное владение математическим аппаратом. Здесь же возможно указание и того обстоятельства, что в сугубо специальной области владению представлениями о предметной специфике дано ожидать наложения и на неспособность применения обобщений, само собой странным образом нередко признаваемых «не существенными». Равно и словарный запас может иметь источником пополнения тексты известной направленности и не охватывать понятия, известные из других областей познания. В таком случае и собственно образованность позволит признание нечто производной «установки открытости», - то есть направленности интереса на определенный комплекс проблематики при явном пренебрежении иными возможными составляющими. Конечно, этому условию не дано исчерпать как таковых качеств образованности, но оно все же позволит раскрытие и как таковой образованности еще и в значении собственно продукта личной целеустремленности, и, здесь же, налагаемого на индивида отпечатка среды.

Но если последовать за избранным нами источником уже в предлагаемом им понимании «опыта», то здесь, напротив, можно отметить и признание им такой специфики, как широкий диапазон форм опыта. Здесь, с одной стороны, представлен опыт в объемном измерении - ученость и, одновременно, неопытность или безграмотность, и, помимо того, опыт в ситуативном измерении - тот же статус свидетеля или в известном смысле специфика «текущей» осведомленности. Сюда возможно добавление и ряда способностей, что, так или иначе, но покоятся или исходят из опыта - остроумие, нищенство духом или самосознание индивида и в качестве лица, наделенного способностями к познанию. Иными словами, характеристика «опыт» тогда в любом случае и позволит отождествление как нечто обобщающая характеристика, позволяющая построение посредством определения тех же доз или порций или - объемов опыта или, здесь же, и областей и направлений обретения опыта. Еще один важный момент - то, что наличие опыта позволяет осознание или возможность представления просто «как есть» вне его осознания. В последнем случае, если нам дано обладание опытом очевидца, то нередко мы не осознаем себя в таком качестве, пока нам не приходится принять на себя и как бы «обязанность» заявить себя в данном качестве. Но в преимущественном плане за опытом следует искать и нечто убежденность в его наличии, то есть, как правило, нам очевидна присущая нам способность практического опыта или опыта, следующего из наличия образования, и тогда индивид, исходя из самооценки как носителя определенного «опыта» и предпринимает меры условно «планирования» поступка. Таким образом, опыт как бы из просто «обладания» опытом и переходит в управление практикой ведения деятельности на основе осознания наличия опыта; отсюда и собственно становлению опыта в объеме личностных возможностей будет дано, хотя и не обязательно, совершаться и подспудно, но проявляться - любым образом на условиях следования установке. Или, здесь возможна и оценка, что опыту, в том числе, открыта и возможность направленного формирования, но, при этом, как нечто источник порождения деятельности он все же ограничен лишь возможностью открываться для использования не более чем на условиях задания установки на обращение к такому опыту. То есть опыту, в том числе, дано и следовать из установки на его накопление, ну а вступать в действие «как опыт» - лишь из установки на его использование.

Другое дело, что опыту также дано обращаться и теми же автоматизмами, что предполагают реализацию и вне действия установки или настроя. Или - некоторым формам опыта дано допускать и «вырождение в автоматизм» и тогда уже в смысле теории личности и обретать специфику едва ли не психологических качеств индивида, как тот же навык вождения профессионального водителя. И тогда собственно возможность такой конверсии равно следует признать важным элементом нашей концепции личности, представляющим собой и ту же реальность употребительного навыка, развитого на условиях способности принятия определенной установки фактически обращаться и тогда уже «частью физиологии».

Огл.  Активность на началах «интенционального подкрепления»

Если и признать позволительным следование некоему прямому допущению, то, в частности, следует предполагать действительность и таких форм проявления активности, что достаточно лишь инициировать, а далее они допускают продолжение и согласно собственно «логики» подобного плана активности. Точно так же, исходя из таких же посылок, можно предполагать реальность и таких форм проявления активности, для чего недостаточно лишь инициации, и что предполагают продолжение лишь на условиях подпитки нечто интенциональным «подкреплением». Тогда если предметом настоящей стадии нашего анализа и избрать те формы активности, что и позволяют продолжение лишь на условиях интенционального подкрепления, то собственно обращение к избранному нами источнику и позволит нам указание ряда примеров подобных форм. В частности, формами активности индивида, исключающими продолжение в отсутствие интенционального подкрепления тогда и возможно признание тех же хвастовства, интуиции, тяготения к определенной тематике, а равно и интеллигентской болтовни и «понимания, что значит быть материалистом». Но в чем именно тогда и следует определять как таковую значимость интенционального подкрепления для подобного рода форм проявления активности?

Тогда и следует начать с анализа аспекта, что ни хвастовство, ни интеллигентская болтовня, ни «понимание, что значит быть материалистом» уже определенно не позволяют объяснение, быть может, в значении действий производимых в целях «сотрясения воздуха». Если кому-то и дано прибегать к хвастовству, то он тем самым совершает попытку внушения представления о неких присущих ему превосходных возможностях, а если кто-либо и склонен придаваться «интеллигентской болтовне», то его цель - создание определенной атмосферы что в некоем окружении, что, так же, и в собственном сознании. Точно так же и попытка осознать, «что значит быть» материалистом - это попытка определения неких рамок, комплекса критериев или неких исходных позиций уже в целях приведения собственного мировоззрения в точное соответствие некоей схеме. И при этом решение любой такой задачи и возможно лишь посредством исполнения некоего набора действий, непохожих друг на друга, но сходных в том, что каждое из них служит возможности достижения определенной цели. Следовательно, такие действия и предполагают совершение не как бы «из собственной» рациональности, но из рациональности той цели, достижению которой они и могли бы служить. Потому им и следует предполагать подкрепление как бы «не заявляемой непосредственно в них» интенцией.

Если же в развитие данного анализа уделить внимание и типологии форм нечто непременно «цепной» активности, то ей, так или иначе, но уже дано исходить из задания любым образом разумно избранной цели, но и свои особенности здесь дано обнаружить и той же интуиции. Интуиция - это любым образом подлежащая ситуативной активации инициация аналитических способностей сознания, реализуемая в порядке нечто как бы «режима пульсации». То есть интуиция все же не подчинена необходимости достижения определенной цели, но - подчинена необходимости достижения нечто «типической» цели осознания в каждом случае неких особенных обстоятельств. Иными словами, и формой подкрепления для интуиции следует понимать не некую «стандартную» интенцию, но - уже несколько интенций, но здесь и в определенном отношении сходных форм интенции. Тогда интуиция и особенна тем, что ей уже дано исходить из способности сознания к приданию некоей интенции тогда уже типического характера и настройки под специфику подобной типизации и некоей локальной формы интеллектуальной активности.

Тогда в целом формы активности, совершаемые на условиях «интенционального подкрепления» и следует определять как предполагающие рассмотрение в тех же рамках предложенной нами концепции, но, конечно, с поправкой на уровень сложности подобного рода отношений. То есть даже в простом случае здесь следует предполагать вступление в действие и сложного порядка задания установки, что еще более справедливо и для несколько более сложного порядка ее задания уже в случае интуиции.

Огл.  Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием

Философия, отделяя разумность от бессознательного, никогда не вводит функтора «полуразумности». Но реальность богаче схемы, в том числе и в части, что сама собой практическая необходимость и вынуждает к констатации различного рода состояний «частичной осознанности» и их влияния на характер поступка или состояние сознания. И если на уровне теоретической схемы избранный нами источник и не уделяет внимания подобному предмету, то такого уже невозможно сказать собственно о решении им практической задачи критики ряда воззрений, где тогда уже не обойтись без указания неких многообразных состояний «частичной осознанности». Даже собственно выделение «логики событий» уже практически невозможно вне того, что собственно положение «поля конфликта» здесь и будет предполагать отождествление лишь такого рода формам, как зона или область внутри сознания или внутри комплекса представлений. В данном случае уже сами по себе внутренне противоречивые деятельность сознания или комплекс представлений и обнаружат способность распространения характерной им противоречивости и на нечто внешнюю действительность.

Тогда если следовать избранному нами источнику, то и наиболее важными формами частичной осознанности и следует признать те же здравый смысл и доверчивость, если и понимать последнюю как своего рода нескептическое отношение к содержанию утверждений. Но мы в настоящем анализе данные важные формы частичной осознанности уже позволим себе отложить напоследок, но начнем тогда с той части подобного рода форм, что не отличает подобного рода специфика.

Здесь некое обобщение и позволит нам выделение ряда типологических групп. Например, эта группа нечто «невольных» автоматизмов и недостаточно контролируемых реакций, обобщающая собой и те же формы подражательной репродукции, и - рассуждения на условиях утраты нити или основы рассуждений и путаницу в понятиях. Надо лишь пояснить, что под формами подражательной репродукции здесь подразумеваются антропоморфизм и нечто манера «повторения словечек». То есть фактически здесь идет речь о нечто манере подстановки «первого попавшегося» элемента, включаемого в некую конструкцию уже без подкрепления подобного синтеза и должным поступком выбора подобного элемента подстановки. Или, быть может, здесь имеет место случай, когда инерция воспроизводства действия в известном отношении уже возобладает над требованиями рациональности совершения поступка. Тогда, возможно, нам и следует предположить существование формы своего рода бесконтрольной или «импульсивной» установки, когда, положим, подчинение темпу совершения действия и вынуждает к подстановке нечто как бы просто «доступного» для такой подстановки, но - непригодного к ней собственно в предметном отношении. Как мы позволим себе думать, реакции, воспроизводимые вне их достаточного контроля, также позволяют объяснение и посредством предложенной нами модели, но лишь с оговоркой, что здесь не следует вести речь о некоем разумном выборе.

Далее нам не избежать выделения и группы форм понимания, «не вполне сформировавшегося как понимание». Избранный нами источник здесь предлагает три подобного рода формы - наивное смешение означающего и означаемого, имплицитную осознанность и еще и манеру чтения наподобие гоголевского Петрушки. То есть понимание в подобных случаях все же в состоянии обеспечить выделение некоей группы признаков объекта понимания, но - не в состоянии позволить переход теперь уже к такого рода упорядочению состава группы, что и позволял бы объяснение или, быть может, лишь детализацию природы или специфики некоего объекта. Или - понимание здесь и инициируется в отношении предмета, чья сложность уже определенно превышает уровень возможностей такого понимания и если что и позволяет, то постановку вопроса, причем еще и по большей части в наивной форме. Таким образом, здесь имеет место своего рода «замах» понимания на такую проблему, что вряд ли позволяет осознание подобными средствами, или - здесь имеет место поступок инициации, где отсутствует разумный подход к собственно событию инициации подобного акта, и, напротив, возобладает «логика возможности инициации» теперь уже над собственно оправданностью такой инициации. И здесь если предыдущая типологическая группа и позволяла отождествление как группа актов «импульсивной подстановки», то данная группа актов уже позволяет представление как группа актов «импульсивной инициации», что и предполагает повторение в ее отношении и практически той же формы анализа.

Еще одну такую группу типологических форм частичной осознанности, согласно избранному нами источнику, и дано составить группе своего рода волюнтаристских трактовок или, в общем случае, тем или иным образом предзаданных представлений. Здесь нашей коллекции извлечений и дано будет познакомить нас с такими формами, как мистическая трактовка, бесшабашно-сумбурное иначе ноздревское понимание и, наконец, и собственно превратное понимание. Как нам представляется, для анализа специфики подобных явлений уже вполне достаточно предложенной нами схемы «настроя», что и позволит нам исключение детального анализа собственно предмета подобного рода форм.

Наконец, избранный нами источник обращается к представлению еще и некоторого числа форм вынужденного торможения или блокировки, так или иначе, но проявляющихся в моменты формирования понимания. Здесь следует вести речь о таких формах, как состояния, определяемые как попадание впросак, недоумение и еще нечто «манера недостаточно глубокого продумывания». Здесь, как нам представляется, мы имеем дело со своего рода «инерционностью», когда на некую активность мыслительного процесса распространяется и прерогатива его автоматического продолжения вне собственно продумывания действительной обоснованности следующего шага. А собственно названные формы и следует видеть не иначе, как естественным отрицательным результатом допущения подобной свободы или, в нашем понимании, следования некоей установке. Здесь, конечно, возможно предположение и той же недостаточной управляемости, направляемой со стороны индивида на развиваемую им мыслительную активность, но в нашем смысле и отождествление подобного рода «неспособности» в формате условного принятия некоей установки также позволит признание вполне достаточным.

Тогда переходя уже к анализу такой основной формы частичной осознанности, чем и следует понимать нескептическую доверчивость, мы все же позволим себе указание двух следующих важных моментов. Первое - проявлением все той же доверчивости равно возможно признание и «принятия за чистую монету», а второе - такую доверчивость отличает и такое качество, как наличие неких оттенков. Первый такой оттенок - это негативная доверчивость, главным образом, «доверчивость реакционным профессорам», а второе - уже позитивная доверчивость, нечто «стихийное доверие физической природе порождаемое нахождением с ней в постоянном контакте», что, как любопытно отметить, еще и признается за отличительную особенность физика-экспериментатора. Но уже в интересующем нас смысле, вне зависимости от подобного рода «знака», если мы и указываем на наличие нечто «доверчивости», то этим определенно и указываем на восприятие некоего свидетельства только «как есть», вне углубления в комплекс характерных ему связей. И тогда вне зависимости от степени, уровня или характера основания для выражения такого доверия, его в характерной ему актуальной форме и следует определять как результат следования установке.

Представление избранным нами источником предмета «здравого смысла» - все же это в большей мере представление когнитивной составляющей, как можно предположить, подобного рода «подхода». Но здесь мы встречаем и нечто «наивный реализм здравого смысла», уже предполагающий и возможность нечто «здравосмысленной экспертизы как позволяющей различение простейших видов иллюзии». А так «здравый смысл» - это и источник определенной картины мира, и - некоей же системы критериев, и, здесь же, основание и для построения нечто примитивной «онтологии». В таком случае «здравый смысл» - это уже последствие нечто констатации достаточности определенного объема опыта для собственно его приложения и по отношению нечто «широкой области использования». При этом и саму собой подобную констатацию вряд ли в любом случае следует понимать как тем или иным образом осознанную, для подобной формы убежденности равно же не исключена и возможность как бы «непроизвольного» закрепления. Тогда «здравый смысл» и притом, что в его основе все же дано лежать и некоему комплексу опыта - это и есть следствие принятия некоей установки, собственно и определяющей, что обладание подобным опытом уже достаточно для вынесения неких квалификаций. А тогда «здравый смысл» - это и недостаточность контроля того наличного объема возможностей, что и отличает некие средства осознания для обретения с их помощью некоего понимания. И в подобном отношении это еще и установка на непременную состоятельность собственно «прямого порядка» становления понимания.

Тогда и в смысле возможного здесь обобщения формы «частичной осознанности» и позволят понимание как нечто последствия следования или принятия различного рода установок, различным образом пренебрегающих уже спецификой должного уровня контроля или же некоей способности осознания или - и собственно уровнем сложности задачи. «Частичная осознанность» - это непременно та форма осознанности, что, так или иначе, но в чем-либо или недостаточно обращена на саму себя, или - недостаточно строга в отношении выделения предмета и уровня сложности подлежащей решению задачи.

Огл.  Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация

Используемому нами источнику не пройти и мимо ряда аспектов «физиологического начала» личности. Здесь нам субъективно проще начать все же с такого предмета как патология или, проще, собственно сумасшествия, поскольку в этом, насколько возможно, нас старается поддержать и избранный нами источник, предполагающий представление тогда и сколько-нибудь достаточного числа подобных примеров. Итак, на типологическом уровне примерами психической патологии в избранном нами источнике тогда и дано обратиться тем же причудам, собственно сумасшествию и, в дополнение к данному перечню, еще и больной фантазии. Но тогда если нам все же сложно определить из названных примеров, в чем, скажем и дано состоять «причудам», кроме способности «оставлять лазейку фидеизму», как и «больная фантазия» здесь скудно обозначена лишь порождениями в виде существ вне времени и пространства, то куда более представительно там и дано выглядеть собственно сумасшествию. Сумасшествие - это и «переходящий в рев стон философских зубров», это и специфика новой физики избрать навязчивой идеей релятивизм, это, равно, и ее способность «свихнуться в идеализм по причине незнания диалектики», это же и бешеные нападки, и, конечно, - отождествление неких идей как сумасшедших пустяков. То есть, можно сказать, что здесь перед нами и развернулась панорама примеров и буйного, и маниакального, и спровоцированного, и, конечно, еще и агрессивной формы сумасшествия, а также и примера беспорядочного бреда. Тогда, конечно, к этому последнему и возможно присоединение «больной фантазии» здесь уже в значении упорядоченного бреда. Отсюда и «причуды», если им и дано оставить чему-то «лазейку», то им, скажем, тогда и дано принять форму нечто нарушений «целостности поступка», когда на фоне неких рационально выверенных действий индивид допускает совершение и неких необъяснимых или безотчетливых поступков. Иными словами, патология, если и исходить из подобного ряда примеров, - это нечто непременно всякого рода нарушения контроля поведения, - или странные формы реакции, или - странного рода мыслительная активность, или также и странные формы эмоциональной окраски поступка, или же - это неконтролируемая впечатлительность или беспричинная раздражимость. Тогда сумасшествие - это генерация или построение реакций по принципу «сложения мозаики» - способом «как подвернется» уже явно взамен упорядоченного подбора должной формы проявления активности. Иными словами - это неспособность психики к реализации внутри своего порядка организации и нечто контрольных структур или контрольных «модулей» (операндов). В таком случае, согласно подобной схеме конвенциональную форму воспроизводства психической активности и следует определять как построенную на началах синтеза или наработки неких контрольных модулей, по отношению чего психическая патология - это уже некая форма неспособности к наработке подобных модулей. Таким образом, если «следовать Ленину», то сумасшествие - это недостаток развития некоторых органов или, положим, плюс еще и блокирование их активности со стороны неких воздействий, не позволяющее им надлежащего исполнения части необходимых функций. Тогда уже с позиций предложенной нами схемы такая специфика и позволит оценку как некое подобие руководящей личностью установки.

Ленин, скорее, не простил бы себе, если хотя бы раз ему и не довелось упомянуть в своем труде и то же состояние опьянения; и действительно, только раз он и позволил себе вспомнить «опьянелых идеалистов». Как ни странно, этим последним и довелось прославиться в том, что у них уже водится и нечто «очищенная возвышенная профессорская религия», что, тем не менее, все же странно сочетается с опьянением. На наш взгляд, с опьянением скорее следует сочетаться не «возвышенной религии», но все же нечто общей дисфункции системы контроля поведения. Скорее всего, на этом нам и следует остановить углубление в подобную проблематику, также ограничившись признанием подобного состояния все тем же вероятным подобием такого исходного пункта нашей модели как «настрой».

Наконец, в тематику нашего «физиологического блока» необходимо включение и такого элемента, как способность совершения акта релаксации. Для Ленина, увы, это не отдых и не сон, и не то же потребление алкоголя, и - не приобщение к художественной культуре или современный шопинг, но действие, определяемое как «утираться». Здесь не в пример сну, отключающему воздействие множества раздражителей, и в прямом, и - в переносном смысле собственно и имеет место как бы адресное действие снятия лишь единственного раздражителя. Мы тогда и позволим себе ограничиться тем, что акты релаксации непременно и предполагают признание уже как последствие принятия некоей установки, как разумно определяемой, так и несколько неосознанной, например, того же угнетения, следующего из общей усталости.

А, подытоживая, тогда мы и позволим себе оценку, что «ключ» установки как-то работает у нас даже и в отношении такой проблематики, как физиологическая специфика личности.

Огл.  Два слова по поводу самопознания

Развернутой Лениным столь насыщенной картине специфики личности не дано обойти и проблематику самопознания. Но и число таких примеров невелико и они характерно просты: один из них упоминает «голоса единичных естествоиспытателей, чтобы проповедовать против растущего самомнения товарищей по специальности и нефилософского духа естествознания», другой - тогда уже понимание себя же и нечто субъектом когнитивных эволюций или «чувствующим, что он катится к идеализму».

Следовательно, самопознанию здесь и дано обратиться либо самомнением, то есть мнением, замкнутым в пределах сознания носителя мнения и не проверяемым внешней критикой, и, кроме того, и рождающимся в себе впечатлением, что развитию мыслительной практики или накоплению опыта рефлексивно дано переходить и на те же принципиально значимые исходные представления. Иначе самопознание и видится здесь или же синтезом неких концептов, что не предполагают проверки внешней критикой, что на наш взгляд неверно - формой подобной критики дано обращаться даже и собственному опыту, а также и представление о собственных возможностях, как о в любом случае относительных. Отсюда нам и следует позволить оценку, что самопознание - непременно это представление себя в аспекте комплекса собственных способностей уже как того внешнего объекта, где источником опыта и дано послужить и собственной деятельности и - воспроизводимому ею же результату. Тогда уже в части самопознания можно предполагать и наличие лишь единственной сколько-нибудь значимой установки - а именно, на фиксацию актов и практик собственной деятельности уже в значении исходных данных о некоей характерной себе же рефлексии. Как мы предполагаем, вне следования данной установке вряд ли следует предполагать и как таковую способность самопознания.

Огл.  Наша оценка «узости источника»

Как бы то ни было, но избранному нами источнику явно удалось построение широкой панорамы различных качеств личности, но, конечно, далеко не в полном объеме. Здесь непременно недостает такой широкой группы особенностей, как специфика «социальности» индивида - умения расположить к себе, владения качествами общительности или, напротив, замкнутости, инициативности или инертности, качества злопамятного или легко забывающего зло и т.п. Нам представляется, что получи такие особенности должно освещение в нашем источнике, то и они бы предполагали сведение к тем же началам в виде некоей установки и ее ресурсной базы, в том числе, и в форме опыта социального взаимодействия, идущего от наличия некоторых существенных личных качеств.

Кроме того, нашему источнику свойственно брать личные качества непременно «как есть», и лишь в ряде случаев привязывать их к неким влияниям или определять как возникающие благодаря чему-либо. То есть, в любом случае, его материалы и позволяют построение лишь «голой онтологии» личных качеств уже вне специфики их возможного генезиса. Равно он не предлагает и каких-либо схем «нанесения отпечатка», когда те или иные особенности и позволяют признание продуктом принадлежности среде, культуре, специфике онтогенеза и филогенеза. Он же не включает в себя и каких-либо оснований для выделения нечто «универсальной части» модели личности, чему уже явно следует лежать вне тех же пределов каких-либо «качеств лица» некоей расы, национальности или, скажем, некоего образа жизни. Тем не менее, мы все же позволим себе думать, что сами по себе способности познания, хотя здесь они и характерно замкнуты на некие формы интеллектуальной деятельности, все же в данном представлении явно обнаруживают и тяготение к универсальности, но никак не к частности. Но при этом и их картина, увы, не в состоянии развернуться и в полотно теперь уже «меры способности» интеллекта.

Более того, Ленин, скорее всего, обвиняет оппонентов в лукавстве, но его ничто так не страшит, как обращение анализа такого предмета тогда и исследованием «искусства лукавства», где, скорее всего, и ему самому также могло «хорошо достаться». В человеческом обществе, конечно же, не так значима та хитрость, что и отличает живущее охотой животное, но уже куда более значимо лукавство - верное средство обретение социального выигрыша. Кроме того, качество лукавства составляет собой и основание важной в смысле реализации социального взаимодействия функции адаптивного ханжества, и здесь, увы, Ленин равно не вознаграждает нас рассмотрением способности индивида к построению имитационных пространств.

То есть в представленной им картине индивида в большей мере и ожидает воплощение в стереотипе нечто «мыслящего автомата», хотя, конечно, и не лишенного способности к интеллектуальной интриге. Или, можно сказать, на самой воссозданной им картине мира и дано сказаться характерному для Ленина непониманию той же предложенной Пифагором конституции философии как отстраненного наблюдения, когда взгляд Ленина на действительность - это непременно взгляд некоего актуализированного наблюдения. Но тем-то он и ценен, что благодаря этому нам и открывается возможность оценки индивида уже на положении нечто сложного комплекса «негативной интеллектуальности», на чем непременно и дано сказаться существенному объему разнообразных влияний. А из данного материала нам тогда и открывается возможность выделения собственно формы подобных влияний, как и их развития уже с другой точки зрения.

Огл.  Индивид в своем качестве копии «культурного шаблона»

Современная историческая «фаза глобализации» равно означает и фактическое торжество культурного шаблона традиции европейской культуры, что и позволяет оценку, согласно которой и миру в целом дано быть носителем лишь непременно единственного культурного шаблона. Но подобная мера определенно не применима хотя бы к той же ретроспективе, а, кроме того, даже и такому универсальному шаблон вряд ли дано удостоиться признания и как лишенному возможных оттенков. Потому нам и следует представить здесь картину уже того комплекса индивидуальных особенностей, что никоим образом не составлял для Ленина никакого источника притяжения внимания, в частности, такого как специфика индивида в его качестве носителя некоей формы характерной культуры.

Как мы понимаем, культурные «наслоения» в индивиде, это, с одной стороны, нечто комплекс особого содержания формирующего нечто техническую базу социализации, вооружающего таким набором важных возможностей, чем и дано послужить владению языком, образованности или следованию неким манерам поведения, и, равно, и некоей основе, собственно и позволяющей формирование нечто «интенциональных задатков». Для интенциональной сферы лишь исключительно культурное влияние и позволит признание ответственным за привитие представлений о возможных целях поведения и поступка, включая в объем подобного комплекса идей еще и сознание разнообразных табу. В подобном отношении тогда одной культурной традиции и дано вознаграждать одним пониманием образа жизни, характера активности и «идеала успешности», а другой - уже характерно иным.

И тогда если пойти путем «прямого» анализа специфики личности в ее качестве «копии культурного шаблона», то здесь уже можно просто «утонуть» в безбрежном океане конкретики, но нам в предпринятом нами обзорном анализе все же следует уделить внимание несколько иному. Нашей задачей все же следует признать исследование возможной релятивности или, напротив, специфической стабильности культурного шаблона, способности личности сохранять приверженность «все тем же» культурным устоям и на протяжении своего жизненного пути. Скорее всего, в попытке анализа подобной проблемы и возможен упор на поиск формулы своего рода «ограниченной эластичности» культурного шаблона. В наше время, в частности, нам дано наблюдать те же явления массовой эмиграции из регионов с преобладанием одних форм культуры в другие, как правило, более развитые общества. Но не только согласно современным примерам, но также и из истории нам дано заимствовать примеры миграции представителей более развитой культуры в общества с примитивной культурой. В последнем случае, что показательно, практически неизвестны попытки отказа от развитой культуры в пользу примитивной. С другой стороны, примеры массовой миграции открывают нам и примеры сохранения в определенных диаспорах элементов или даже традиций примитивной культуры при вовлечении участников таких диаспор еще и в социальное взаимодействие обществ с высокой культурой. Причем при сравнении по возрастному критерию мы видим, что привычки к формам покинутой традиции скорее предполагают сохранение у старшего возраста, чем у молодежи. Также подобным явлениям дано порождать и нечто же формы культурного мультистандарта - принятие одних форм при деятельности в рамках социализированного хозяйства и, на подобном фоне, сохранение привычного стандарта в быту. Иными словами, культурный шаблон в принципе не предполагает утраты, но и прессингу и агрессивности социальной среды уже дано достигать силы, против которой и такой шаблон не в состоянии устоять. И одновременно где-то «в глубинах» сознания возможно сохранение и элементов прошлой культуры.

Иными словами, культурный шаблон, естественно, что на условиях известной инерции, но, в общем и целом и обнаруживает подчинение актуальной установке на поддержание рационального порядка социального взаимодействия. Но что тогда следует определять как культурное «подкрепление» или культурный инструментарий собственно комплекса социального взаимодействия? Скорее всего, в первую очередь, это не более чем некий «минимум» шаблонов или примитивов реализации таких функций, как функция коммуникации и сама собой функция социализации (функция «демонстрации общности»). Без овладения подобным минимумом просто исключено приобщение к некоему культурному сообществу, и такие функции непременно и предполагают усвоение, хотя и не на условиях вытеснения конкурирующих установок того же альтернативного культурного шаблона. Но далее дано вступать в действие и правилу «строгости отбора», когда культурный шаблон чуть ли не ожидает и «возведение в абсолют», что и предполагает исключение даже и малейших отклонений от такого «стандарта». Потому и исторически предшествующему культурному шаблону дано испытывать участь характерного подавления. Хотя здесь возможна и форма реализации мультистандартной личности, когда среди рабочих мастеру не пренебречь и матерным словечком, а в кругу руководства - строго следовать норме культуры речи. Другое дело, что на практике мультистандартная личность как правило вынуждена отставать от эталона любого из используемых культурных шаблонов, и уже в силу подобных причин и обнаруживать неспособность к прохождению всех ступеней такого отбора. Данный аспект и позволяет нам вывод, что (а) - полноту усвоения культурного шаблона следует понимать производной тренинга, (б) - «внутренний мультикультурализм» следует понимать источником ограничений для каждого из используемых культурных шаблонов, (в) - сохранение «культурной памяти» скорее всего не следует понимать ограничением действующего шаблона, если он возобладал как шаблон. Другое дело, что за человеческую жизнь вторично усваиваемый шаблон все же не успевает «возобладать как шаблон», особенно если процесс его заимствования приходится на зрелый возраст.

В итоге личность и позволяет признание либо носителем «строгой формы культурной идентичности», либо, напротив, обладателем той или иной формы «внутреннего мультикультурализма», главным образом, непременно эволюционирующего в направлении усиления одного из принятых культурных шаблонов. Тогда в смысле способности принятия культурного шаблона личность и позволяет оценку либо как тяготеющая к «моношаблонной» структуре, либо - как приемлющая внутренний мультикультурализм, а также еще и как открытая для процесса культурной миграции, а, равно, и как инерционно привязанная к «культурному корню». А далее уже ранги, уровни и объемы таких возможностей непременно и позволят определение лишь посредством предметного анализа.

Огл.  Индивид как субъект биологической конституции

Естественно, что Ленина в его философских изысканиях вряд ли интересовали собственно физиологические особенности критикуемых мыслителей, - присущий им уровень физического развития, состояние здоровья и, скажем, выносливость в отношении возможных нагрузок. Но на специфике личности дано отражаться и такого рода составляющим, собственно и порождающим при этом такую специфику реализации поведения, что непременно принимает во внимание и физическое развитие, и - состояние здоровья, и, равным образом, факторы текущего состояния, например, утомление. То есть спецификой личности следует понимать и наличие особой поведенческой установки, следующей из сознания собственной физиологии, другое дело, что подобной установке еще и следует оформиться как установке, и потому нашей задачей и возможно признание не только определения ее составляющих, но и собственно порядка формирования. А тогда здесь и следует обратить внимание на обстоятельство, что релятивным правомерно признание не только собственно восприятия биологической конституции, но и оценки возможностей, уже собственно порождаемых подобной спецификой. Так если для кого-либо некие его физические особенности и отличает качество известного достоинства, то некто иной те же проявления склонен определять и теми же непременными «недостатками». Нам в таком случае и следует предпринять попытку построения нечто «формулы» сложной формы влияния биологической конституции на специфику личности.

В таком случае «прямой» формой влияния физических возможностей и следует признать такое начало характерной индивиду инициативности как своего рода «тонус» или уровень деятельностной активности. Там где для одного некое поле внешней реальности не составит собой какого-либо объекта ведения деятельности или предмета приложения усилий, там для другого тот же внешний антураж и позволит обращение нечто предметом приложения способностей, и подобному восприятию внешнего окружения и дано обнаружить прямую корреляцию с как таковой способностью поддержания активности. Другое дело, что достаток активности вряд ли прямым образом позволит обращение и «качеством деятельности», здесь неизбежны и другие составляющие, но как один из числа таких факторов достаток активности непременно важен. В таком случае условие «достатка активности» и следует определять как нечто знакомую нам форму «подобия установки», но уже в своем «качестве фактора» приходящего в действие лишь при возможности поддержки и некоторым числом других факторов, того же уровня культуры и наличия неких навыков.

Еще один момент, что индивид, воспринимая себя на фоне прочих индивидов, все же выстраивает и некую «тактику индивидуализации», в основе которой и дано лежать его в широком смысле «физическим данным», включая сюда и возможности социализации на фундаменте тех же физических данных. Отсюда и возникают замыслы либо же всякого рода приукрашивания своих физических данных, либо, положим, и позиционирования себя на таком фоне, где эти физические данные непременно и смотрелись бы в выигрышном свете. То есть во многом именно физические данные и инициируют практику «преподнесения себя», где существенное значение собственно и дано получить всякой возможности выигрышного представления таких данных. И если в прошлом человек и проявлял себя в кулачных боях или хороводах, то теперь на этом и построены такие мощнейшие отрасли или комплексы социальной структуры, как спорт и косметика и в значительной мере медицина. Или - физические данные как таковые и следует понимать источником особой деятельности не только по контролю и управлению своей же физической достаточностью, но и своего рода началами «личного пиара», уже представляющего индивида носителем важных достоинств. Причем в некоторых обстоятельствах такому пиару дано принимать и формы антипиара (медицинская симуляция), здесь все уже будет ожидать собственно подчинения цели совершаемого поступка.

Иными словами, физическим данным человека тогда и дано обнаружить качества не только источника неких псевдо- и параустановок, но инициировать и задание неких разумных или полуразумных установок на позиционирование себя через то же представление тех или иных особенностей физической конституции. Причем таким установкам дано регулировать как виды активности, направленные в сторону социального окружения, по большей части, придавая нужную форму всевозможным актам репрезентации, так и направленные на свой организм тогда уже в форме тренировок или же в форме выработки поведенческих установок, приводящих характер поступков в соответствие с объемом возможностей. И, опять же, здесь нам дано наблюдать как большую чувствительность индивида к собственным физическим данным, так, равно, ослабленный уровень той же чувствительности.

Но поскольку мы не выходим за рамки философского анализа, то для нас таких представлений уже вполне достаточно, чтобы понимать степень влияния физических данных человека на собственно возможности формирования личности. Здесь при посредстве ряда установок человек либо укрепляет себя в качестве субъекта сознания собственных возможностей, либо - так развивает управление собственными физическими качествами и их репрезентацией, чтобы обеспечить себе и достойное место в среде социального окружения.

Огл.  «Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок

Тогда и подытожить предпринятый выше анализ было бы правильным еще и предложением формулы, согласно которой любая форма становления любой возможной «составляющей личности» непременно и позволит признание той же действительностью нечто установки, определяющей поступки человека, или - тогда уже действительностью нечто источника или комплекса средств воссоздания такой установки. Иными словами, личности, если и предполагать ее понимание нечто «действующим началом», и дано обращаться системой прямого или селективного следования неким установкам, собственно и возобладавшим в сознании некоего лица. Таким образом, собственно «качество личности» непременно и следует видеть в том, что в форме реакции на некие обстоятельства или вызовы индивиду дано обнаружить и способность проявления не просто, как конечному автомату, некоей стандартной реакции, но, взамен, и реакции как бы «помноженной на» установку, непременно закрепляемую в комплексе характерных ему представлений. Более того, если форму реакции конечного автомата, даже если это сложная манипуляция, можно понимать «просто» реакцией, то в случае личности мы уже определенно имеем дело с «пакетным комплексом» реакций, когда в дополнение к совершению некоей «существенной» реакции имеет место совершение и неких вспомогательных и дополнительных реакций. Нам в таком случае и следует дать оценку собственно «пакетной природе» как таковой способности проявления реакции некто «носителем личностного начала».

Как мы и позволим себе допустить, такая пакетная «природа» реакции носителя личностного начала собственно и представляет собой систему «пакета пакетов», а не просто некий обособленный пакет. Каким же пакетам тогда и дано будет составить тот самый «интегральный пакет»? Как нам уже дано было видеть на примере предшествующего анализа в такой «интегральный» пакет непременно дано войти и нечто «установочному» пакету. То есть такой пакет будет составлять и комплекс тех же установок, актуализированных для настройки, условно говоря, «эффекторной системы» воспроизводства реакции. Но помимо того сюда же неизбежно дано войти и нечто подпакету «установок инициализации» на совершение неких продолжающих или поддерживающих действий или реакций. И, более того, здесь же следует предполагать действительность и третьего подпакета, а именно, установок на совершение действий управления, тогда уже направленных на коррекцию существенной реакции, если такая реакция открыта управлению и в том отношении, что достаточно продолжительна по времени протекания. Более того, на подобном фоне следует предполагать реальность и некоего «общего подпакета» установок, задающих и некие общие особенности различных состояний сознания и тела, например, оптимизм или пессимизм, внимательность или рассеянность и т.п.

Тогда если и исходить из технической специфики, то и способ приведения всех указанных здесь привходящих теперь уже к согласованному порядку проявления и будет предполагать реализацию уже в форме непременно «опросного порядка» сканирования состояния некоего ряда модулей. То есть даже сугубо технически само обладание индивидом нечто «богатством качеств» личности и следует связывать с как бы «прямо технической» возможностью практически одновременного контроля сразу целого набора модулей, собственно и позволяющих задание тех или иных установок, важных для совершения или поддержания порядка воспроизводства реакции. Или в дополнение к тому, что личность в своем становлении развивает некие возможности как бы в их качестве «ресурсов» или навыков, параллельно ее практики будут предполагать и совершенствование своего рода функционала оперативности и гибкости в применении подобных средств. Таким образом, личность определенно и позволит понимание как построенная на базе двух начал - просто объема возможностей как само собой «возможностей» и, здесь же, уровня владения способностью соединения и подкрепления таких возможностей одна другой.

В таком случае и в смысле само собой установок следует уделить внимание предмету и теперь уже «гармоничного подбора» подобных установок. Установкам и возможностям, если они и подлежат развитию в их значении некоей основы комплекса способностей, и следует предполагать качества взаимного подкрепления, но - не взаимной компенсации или просто непересекаемости. Если, положим, индивиду и дано преследовать цель становления в качестве «грамотного специалиста», то тогда естественное решение - это непременно концентрация на выработке таких качеств, а никак не возможности их совмещения с интересом к равно любопытной, но далекой области деятельности. Или - характеристике личности тогда и дано исходить из следующих двух важных моментов - первого, ее способности к «оперативной мобилизации», и, второе, и качеств «концентрации или разбросанности» собственно в структуре характерного комплекса интересов. Отсюда и следует, что личность, в общем, это организация, еще и выстроенная как организация тогда уже нескольких «организационных порядков», а не просто некая линейность или последовательность. И также возможно, что если уже формализовать все предложенные нами оценки, то и предмет «природы личности» позволит представление посредством применения такого инструмента, как нечто «онтология организационных порядков».

Огл.  Заключение

Тогда если обобщить предпринятый выше анализ, то личность и следует видеть нечто организацией собственно и выстраивающей себя «как организация». Или - важно то, что личность и есть нечто «объект строительства», где нечто «накопленным началам» даже скорее дано возобладать над тем фундаментом, на чем собственно и возможно построение «здания личности».

Кроме того, существенным результатом настоящего анализа возможно признание и следующей оценки. Как нам удалось установить, что если непременная приверженность философского идеализма - это приведение личности к «точечной геометрии», то, напротив, характерный выбор философского материализма - непременно путь синтетической теории личности.

03.2018 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru