Философская теория личности

Шухов А.

Содержание

«Субъективизм» - ключевая странность или прямой «парадокс»
Формы и средства «поддержания настроя»
«Способность» как нечто «драйвер» поступка
Индивид как особая собирательность: «регулярные проявления»
Целеполагание: два начала - мотивация и интенциональность
Формы реакции: эмоциональные проявления
«Личность плюс»: моторика и микромедиасреда
Вновь «способность»: качества способностей
Коммунальность: область персонального этоса
Идеал репрезентации: индивид - «средоточие воли»
Формы социализации: характерные манеры
Индивид: специфические способности оператора познания
Индивид: социализация посредством актовых форм
Социализация: ассоциативная адаптация
Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»
Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности
Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»
Букет качеств «способности мышления»
Личность: собственно опыт
Активность на началах «интенционального подкрепления»
Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием
Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация
Пара слов о способности самопознания
Наша оценка «узости источника»
Индивид в его качестве копии «культурного шаблона»
Индивид как субъект биологической конституции
«Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок
Заключение

Работу Ленина «Материализм и эмпириокритицизма» невозможно признать явлением философской литературы, если изъять нескончаемый ряд моментов перехода на личности. Конечно, прямая причина выбора такого «способа решения» творческой задачи - компиляции текста как орудия бескомпромиссной критики, что исключает всяческую «мягкотелость». Или - «законы жанра» и определяют здесь манеру представления картины личности, что показывает специфику лишь индивидуалистического негатива или «темную сторону» личности. Но если пойти на риск назначения на роль условного «основания» и такого свода само собой «предвзятых» характеристик, то возможно и то допущение, что вслед за осознанием «темной» стороны личности откроется перспектива осознания и светлой стороны. Однако куда более привлекательная возможность - тщательный анализ тех «темных сторон» личности, что признаны Лениным достойными упоминания. Тем более, если обнаружится возможность указания и той части «темных сторон», что позволят конверсию в светлые стороны. Или, быть может, не рассматривая Ленина как мыслителя, его удобнее рассматривать как публициста, даровитого едкого критика, владеющего многими способами и приемами обыгрывания «темной стороны» личности.

Огл.  «Субъективизм» - ключевая странность или прямой «парадокс»

Если «хранить верность» идеям ортодоксального материализма, то в тени любого явления не иначе, как подобает искать действия материальной причины. Отсюда и сознанию дано представать нечто «оттиском» бытия, или прямым и непосредственным воплощением физической действительности в ее достаточности как «матрицы». Но, в таком случае, позволяет ли такая схема объяснение начал «субъективизма» то и как нечто сосредоточенного в индивиде, если равно придерживаться логически строгих правил предложения требуемого объяснения? Поскольку самой такого рода характерно парадоксальной постановке вопроса вряд ли дано привлечь достаточное число желающих предложить возможный ответ, то следует прибегнуть к анализу тех мест ленинского текста, где и имеет место отождествление кому-либо или чему-либо специфики «субъективизма». Более того, важно и другое, что в силу публицистического характера задачи Ленину необходимо представление субъективизма и не просто показательным, но и принципиальным, - иначе, субъективизму и дано занять место нечто «источника» формирования личности, если она предполагает становление «как личность». То есть - лишь субъективизму, вне зависимости от оттенков, хоть позитивных, хоть негативных, дано исключать и самоё возможность отождествления личности «оттиску», и здесь то обстоятельство, что Ленину часто не дано предложить иного объяснения источника воззрений адресата критики помимо субъективизма, и позволит признание показательным. Или - если в теории высоко ценимый Лениным марксизм и допускает смелую элиминацию субъективизма, то на практике дано отсутствовать и какому-либо иному пути помимо использования такой категории то и как средства объяснения обстоятельств, явно исключающих иные версии вероятного объяснения. В таком случае вслед подобной преамбуле нам не помешает углубление в предмет то и нечто в известном отношении «практики», что и могла бы помочь осознать, чему же в части присущего Ленину понимания дано выражать собой и нечто «формы проявления» субъективизма.

Тем не менее, здесь следует избежать и возможной поспешности, откуда неизбежно представление и того дополнения, что не только в заявленном Лениным понимании, но и в понимании его оппонентов характеристика «субъективизм» выражала собой и не иначе, как образец «печати греха». То есть - здесь дано действовать и тому стереотипу, когда адресуемый мыслителю упрек в «субъективизме» - любым образом квалификация проступка, и предмет дискуссии дано составить не как таковой способности субъективизма знать и возможные оттенки, но лишь вопросу о том, в какой мере правомерно предъявление столь тяжкого обвинения. Иными словами, для условий строго формализованного мышления «субъективизм» и не иначе, как нечто характерно чуждое, что не только недвусмысленно «не подобает» подобного рода мышлению, но и самоё фигуре подобного несоответствия дано знать признание как несомненной.

Другой момент, что «по ходу дела» не помешает дополнение высказанных здесь замечаний и той оговоркой, что в рамках предлагаемой нами постановки задачи не избежать пренебрежения анализом равно и нечто качественной специфики тех философских категорий, что бытовали в философском дискурсе времен подъема творческой активности Ленина. Собственно такая вольность и позволит нам переход к как таковой «сути дела».

Тогда «субъективизм», если следовать практике его понимания, преобладавшей в дни сочинения Лениным его работы, и есть нечто «подход, сводящий мир только к ощущениям». Или если придать такой трактовке современное звучание, - это понимание реальности посредством чувственности вне какого-либо подключения скепсиса. А если расширить идею подобного осознания, то «субъективизм» - он же и понимание ощутимости тогда и таким образом «всесильной» или безусловной, что собственно функционал чувственных реакций и ожидает истолкование как достаточный для осознания любой вероятной проблемы. Конечно, сейчас невозможно прямое погружение в тот дискурс, каким он и бытовал в то далекое время, но и современные средства вряд ли достаточны для реконструкции смыслов, бытовавших в те прошлые времена. Тем не менее, если не погрешить и неким «напрасным» повторением, то прежний «субъективизм» он же и идея того, что любое содержание мира, любая присущая миру замысловатая связь непременно доступна различению при помощи чувственных средств. То есть в понимании того времени «субъективизм» - осознанное или просто подсознательное следование установке, что чувственному различению не только не дано знать «закрытых зон», но обращающей его и столь достоверным, что он достаточен и в том, чтобы на его вердикты вполне подобает и «надежно полагаться». Или - подобным образом то время и та философия и отождествляли субъективизм теоретически, другое дело, если оценить его «на практике», где субъективизм обнаружит за собой и ряд характерных «нюансов».

Достаточное число таких нюансов и позволяет нам начать построение нашего обзора представлением и нечто более существенного. Дело в том, что «на философском поле» условным аналогом, предтечей или подобием субъективизма тогда было принято понимать и нечто «релятивизм». Но и понятие «релятивизм» не исключает многообразия оттенков и, равным образом, и некоей омонимии, и потому нам следует ограничиться лишь указанием наиболее важного аспекта. Такой тогда бытовавший «релятивизм» - непременно и представление о том, что всякая констатация, относя сюда и синтез паттерна посредством чувственного «схватывания» есть и неким образом актуальная, но никак не регулярная реакция. Или, положим, сам смысл такого «релятивизма» - не только возможность как более, так и менее сосредоточенной фокусировки взгляда, но и возможность «разночтения» объективным образом присущая как таковой природе и нечто «техники синтеза» интерпретации. Иными словами, такой «релятивизм» - не только установка на некий, так или иначе, но «докритический» взгляд, но равно и установка на тот истинно «небрежный» подход к функционалу когнитивного синтеза, что и предполагает специфику принципиального непостоянства когнитивного результата. Или - принципу такого «релятивизма» и дано означать, что и для когниции как функции, что и для человека как индивида не исключена и возможность «встать с разной ноги», откуда тогда с какой ноги и доводится вставать, «то с той и правда». Иными словами, на практике для Ленина и мыслителей его времени «субъективизм» в его приведении «через релятивизм» и обращается инерцией установки, когда содержание интерпретации не постоянно, но равно предполагает и сильную корреляцию с актуально действующей установкой. Или - дело здесь не в чувствах или в чем-то ином, но в самой способности сознания к порождению нечто актуальной установки, придающей или переводящей картину мира к возможности выражения в ней и нечто «преобладающего» влияния (или «смещения»). То есть если исходить не из теоретического определения философии того времени, но из присущей ей «практической» трактовки, то субъективизм и есть просто-напросто «настрой». Кстати, в этом отношении и вера или просто некритическое отношение к возможностям чувственной верификации - она и равным же образом «настрой».

А далее в обыгрывании в ленинском тексте квалификации «субъективизма» и вступает в действие условие, что науке не следует пребывать «под влиянием настроя». Или - Ленину здесь дано заявить приверженность и практике упреков оппоненту, идущих от наделения его портрета чертами способности «скатываться в субъективизм», что более простым языком дано перевести как «поддаваться настрою». Далее развитием такого осознания в сугубо ленинском освещении дано обратиться построению и нечто «начаточной типологии» субъективизма собственно как типологии всевозможных форм и видов «настроя». Здесь нам дано увидеть и настрой в его специфике регулярной и глубинной установки, здесь же он и просто в значении устойчивой тенденции, и рядом - тот же настрой в значении применения чего-либо к чему-то иному. Более того, настрою на положении особого рода «предмета показа» дано заявить себя или как «не более чем» настрою или, напротив, знать обращение и нечто тем особым «настроением», чему и дано формироваться под влиянием неких обстоятельств, как тот же настрой физиков на ревизию картины мира «под влиянием прогресса новой физики». Другими словами, настрою одновременно дано обретать воплощение и в продуктах синтеза интерпретации, исходящих от кого-либо так или иначе «настроенного» мыслителя, и, равно, допускать развитие и в силу действия «так складывающихся» обстоятельств. И таким же самым образом настрою под маской «субъективизма» дано предполагать различение и по модальности «активности и пассивности», где, положим, ему дано инициировать либо некие «выверты», либо, напротив, тривиально означать не более чем ситуацию «скатывания в» субъективизм. То есть «настрой», если и прилагать к нему понимание сквозь призму собственно и представляющего его «субъективизма», и обращается нечто многообразным феноменом с непременно развитой системой внутренних порядков, что, тем не менее, по отношению воспроизводимого им эффекта позволяет признание как нечто явно «избыточное». Или - если судить на основании предположения о наличии лишь единственно допускаемой возможности порядка обращения непременно в направлении «настрой - субъективизм», то «настрой» и есть нечто самостоятельное и здесь же характерным образом развитое, но по отношению его воплощения в продуктах синтеза интерпретации - то и явно избыточное.

На данном этапе нам вряд ли помешает формулировка и неких гипотез, означающих попытку обретения рационального понимания предмета, что, не ведая его глубинного смысла, философы лишь в некоем частном смысле и склонны представлять как нечто «субъективизм». С одной стороны, это как бы нечто замкнутое в пределы человеческого эгоизма, но одновременно, быть может, и «более многообразное» по последствиям, нежели просто источник избыточного, а то и «характерно деструктивного» наложения. Тогда здесь никак не помешает и напоминание о том, что, скажем, восприятию прекрасного непременно дано следовать в силу ожидания вероятного различения нечто прекрасного и никоим образом не представлять собой никакое ни деструктивное, ни просто избыточное воздействие. Другими словами - инициатива проведения исследования, создания изобретения, да и просто совершения знакового поступка - явно настрой, и, вероятно, даже и несколько иным образом окрашенный субъективизм, что в этом случае вряд ли и предполагает отождествление как источник «негативно окрашенных» проявлений. Субъективизм, если отстроиться от его роли на социальной сцене, и есть некое осознание влечения или качества притягательности чего-либо, в том числе, естественно, и неких иллюзий или концепций, создающее атмосферу психологического комфорта, но в таком смысле не всегда позитивное и с когнитивной точки зрения. Но и помимо порождения как бы «не во всем полезных» иллюзий настрою суждено инициировать и такого рода увлеченность, что позволяет концентрацию и на решении некоей задачи или просто на результативном завершении предпринятой деятельности. То есть это своего рода подсознательная форма «персональной аксиологии» вкупе с такой же герменевтикой, что и позволяет концентрацию и внимания, и прилагаемых усилий на как таковом предмете, прямо понимаемом как «позиция притяжения» интереса. И тот же Ленин, как можно судить, в его написанных «на одном духу» критических заметках равным же образом воспроизводит в таком распадающемся на многочисленные эпизоды акте то и нечто увлекавший его настрой. Но чему именно и, более того, каким именно способом и дано воссоздавать в сознании и собственно доминанту «настроя» - подобному вопросу дано ожидать и некоего особого анализа, хотя само собой условию воспроизводства подобного рода «возобладавшей установки» и не дано подлежать сомнению. В том числе, конечно, и для личности, лишенной страстей, приземленной или даже «бледной», равно дано действовать и фактору «настроя», но здесь ему дано принимать формы либо же кратковременного, либо - слабо проявленного, либо, положим, в известном смысле мигрирующего и вызываемого различными внешними влияниями. Тогда если и доверять этой предложенной нами оценке, то и устранение настроя - фактически оно причина и «утраты интереса к жизни».

Тогда в развитие настоящего анализа следует уделить внимание предмету, что целый ряд проблем, получивших освещение в тексте Ленина, так или иначе, но связан с тем, что существует и то нечто, что и следует со стороны условной внешней среды или окружения, что необходимо для поддержания в индивиде состояния «настроя». Конечно же, Ленин, наблюдая все это сквозь призму лишь когнитивных проблем, тем не менее, готов предложить и его пояснение такого рода специфики.

Огл.  Формы и средства «поддержания настроя»

Представим себе такую воображаемую картину: кто-то еще при жизни Евклида осыпает его упреками в неспособности к предложению здесь же и начал нелинейной геометрии. По сути, большую степень абсурда сложно вообразить - если кому-либо и доводится действовать в области точных наук, когда его осознанию в некий момент и открывается возможность определения неких принципов, то именно ему и следует формулировать данные принципы и доказывать посредством их приложения то и хотя бы одну вероятную теорему. Иными словами, точные науки - и есть нечто «так устроенная» сфера умственной деятельности, где не существенно никакое ни психологическое, ни характеристическое позиционирование индивида, и где важна лишь достаточность метода в его следовании логике, посредством чего и дано раскрываться любым связям и зависимостям, прямо определяющим и возможность описания некоей топологии. Иными словами, в точных науках непременно дано действовать принципу - предлагаемому решению не дано знать за собой никакой психологии, но дано знать лишь цепочку логически удостоверяемых шагов, в конце концов, выводящих и на реализацию строго проверяемых зависимостей. Кто и как, в каком настроении, и под каким «соусом» строит эти цепочки, уже не принимается во внимание, откуда подобные привходящие и не служат предметом рассмотрения точных наук. То есть если в области точных наук и раздались бы «прижизненные упреки Евклиду», да даже и посмертные, то это никак не затрагивало бы и как такового предмета точных наук, но, так или иначе, могло бы означать реальность и неких обстоятельств, сопровождающих «события в научном сообществе».

Напротив, философии дано обрести облик равно и совершенно иного порядка вещей, и, быть может, и для ее маргинального толкователя Ленина то и сами собой формы философствования и есть не иначе, как проекции всякого рода «психологических моментов» становления философского дискурса. Здесь если и следовать оставленному им тексту, то следует думать, что вряд ли дано объявиться и нечто иному, что столь органично могло бы вписаться в корпус философских представлений, как это удается сделать разного рода поощрениям, приветствиям и упрекам друг другу всевозможных мыслителей. Однако мы уже явно излишне увлеклись здесь критикой философии, когда собственно объект нашего интереса и дано составить вовсе не предмету философии и не деятельности Ленина, но равно и само собой проблеме природы личности.

Тогда уже не упуская из виду и такого существенного момента, как не вполне уместная практика «наброса» психологии в далеко не психологическую тематику, нам следует напомнить и о таком существенном итоге нашего предшествующего анализа, как представление о нечто «настрое». Если сами собой упреки, поощрения и приветствия, чему и дано обнаружить качество нечто явно «взрывающего» сознание Ленина, вряд ли производные изначально образующих предмет рассмотрения логических форм, то - иное дело настрой, чему, скорее всего, и дано питаться не иначе, как знаками внимания со стороны окружения. Или, как мы позволим себе допустить, с одной стороны, настрою все же не дано предполагать воссоздания то и не более чем изнутри, и, равно, и «синхронизации» обращенной кем-либо на чей-либо настрой, дано обнаружить значимость не только для подлежащего синхронизации, но и для кого-либо инициирующего синхронизацию. Если перейти на язык в известном смысле образных понятий, то настрою и следует «питаться соками», идущими со стороны внешней среды, в том числе, и такими странными «соками» как позитивная «накачка» исходящая от возможности выражения той же негативной экспрессии. Здесь, конечно же, вряд ли возможна оценка, что не поступай такая «подпитка» со стороны внешней среды, то и настрою суждено «зачахнуть», возможно, что настрой все же более «устойчив», но и в смысле способности закрепления и поддержания настрою явно дано пособлять то и подобного рода «подпитке». В этом отношении и как таковому марксизму в присущей ему легкости переключения на «волну настроя» дано ожидать признания то и как системе представлений, отчасти как бы и отчужденной от формалистического анализа и при этом явно открытой и для нечто иного. Во всяком случае, этим нашей философской теории личности дано определить и такого рода проблему: насколько настрой собственно «замкнут», и - насколько он привязан к внешней поддержке и закреплению и посредством нечто «воссоздания атмосферы», и насколько он устойчив перед угнетением, и насколько «запитан» то и от прямых или инверсных форм подкрепления?

Тем не менее, поскольку в настоящем анализе судьба для нас идти в кильватере «за Лениным», то потому и подобает взглянуть, какому «влиянию на настрой» дано заявить себя в тех самых «упреках, поощрениях и приветствиях», чем пестрит тот же ленинский текст. Положим, если и брать как таковые «приветствия», то они характерно различны - начиная более сдержанным «приветственным отношением» и - завершая не чуждой и должного накала «готовностью горячо приветствовать». Равно и «похвалу» дано отметить и характерным различиям - быть представленной что сиюминутной, что регулярной, что взаимообразной, даже - и само собой манерой имманентного дружелюбия, заключенной в способности «хвалить всех, вплоть до». Тем же самым образом похвале дано следовать или определенно за что-либо или исходить почему-то, а равно обращаться и своекорыстной формой - «похвалить себя через кого-либо». Иными словами, если следовать Ленину, - то и в «похвале», и в «приветствии» и правомерно предположение расчета, - а именно, расчета на поддержание некоего настроя как бы «не вообще», не безмотивно, но на началах значимой привходящей - в закреплении приверженности идее, образу действий, а то и выхода на образование общности. Все это в сумме и позволит то понимание, что для такого рода практики сугубо адресной «подпитки» настроя существенна деликатность вмешательства - здесь, как и в кулинарных советах обжоры-фелькурата важно не переборщить, но закрепить позитив, но так, чтобы он позволял бы обращение и тем позитивом, что наделен и качеством доступности для закрепления. Вполне возможно, что как таковая природа такого рода установки и определяет ту существенную деликатность, что само собой данной «подпитке» не следует нести и угрозы «подавления настроя» то и той же составляющей интенсивности или авторитарности равно и как такового средства подпитки. А также ту же дифференциацию дано обнаружить и «выражению презрения», конечно, у Ленина тяготеющего к выражению «крайнего» или «бесконечного» презрения, но равно не чуждого и отчасти смягченных «презрительного отношения» или же и «презрительных насмешек». Равно презрению не возбраняется выражение и как эпизодическому, но ему же не дано исключать возможности выражения и в форме «презрительных замечаний». Однако, увы, такого разнообразия не дано обнаружить «упрекам» - среди них нам дано отметить различие лишь между неким отдельным упреком или, скажем, серией упреков, но, тем не менее, упрекам присуще и свойство быть вызванными либо отдельным проявлением, либо, напротив, и нечто чертой индивидуальной психологии или - и некими иными «заслуживающими критики» чертами. Вслед этому и «презрительным терминам», если и судить о них по примерам собственно и присущего Ленину понимания, и дано обнаружить различие в «силе выражения» презрения.

Другими словами, подобную «подпитку» дано отличать способности поддержки настроя лишь непременно в случае, если ее равно дано отличать и специфике сочетания с интенсивностью и масштабом настроя, а также и неспособности его подавления «избытком силы» воздействия. Кое-где для поддержки или, напротив, гашения условно «шага» достаточно лишь замечания, но иной раз для утверждения в некоей приверженности сложно обойтись и без «готовности горячо приветствовать». Конечно, это небезынтересный вывод, но нам все же следует вернуться к интересующему нас вопросу - рассмотрению предмета определяемой выше специфики настроя - его замкнутости или открытости, связи с подпиткой и «атмосферой», а равно и устойчивости к угнетению.

Конечно, вряд ли настрою дано знать иной порядок становления помимо обретения лишь вслед выбора цели деятельности, а, следовательно, его отличает и качество направленности на внешний мир. Настрой в любом случае есть идея нечто адаптации или переустройства под себя некоей части мира, достигаемая, в том числе, и посредством расширения объема собственных возможностей. Отсюда и любого рода адресация приветствия настрою - это идея акта как бы не «обмена приветствиями», хотя в ряде случаев и она, но - в большей мере идея подкрепления настроя как направленности на внешний мир. Приветствию все же дано предполагать направление не с тем, чтобы «продолжать бытовать» не более чем как приветствие, но - предполагать направление и в расчете на проявление встречной реакции - даже если такой реакции не дано принимать и формы «прямого ответа». Здесь и что критику не следует ожидать «прямого» ответа писателя, но - лучше утвердиться в надежде на укрепление некоей тенденции в его творчестве, так и болельщику сложно удостоится персональной благодарности футболиста за поддержку, хотя уместно ожидать и вознаграждения в виде улучшения игры. Тогда поскольку в любом случае «основу» настроя дано составить и нечто «видению» мира, то ему пусть не функционально, но принципиально дано обнаружить открытость внешнему вмешательству, пусть и в выборе другого источника подпитки, пусть - и в задании ограничений, лишающих состоятельности и собственно идею такого настроя. Но на принципиальную открытость настроя внешнему миру равно дано налагаться его функциональной и актуальной открытости - характерный пример как кто-либо или не видит или даже запрещает себе мысль об утрате перспективы, продолжая лелеять настрой, на деле давно утративший и всяческие перспективы. То есть настрою через «открытость в комбинации с изоляционизмом» непременно дано проявлять нечто качество синтетичности присущей ему природы - настрой непременно заимствован из видения внешнего мира, где индивиду в контуре присущих ему связей интеграции с внешним окружением дано сознавать себя то и тем же «игроком на поле» этого внешнего мира. А далее сознание индивида, носителя настроя и обретает специфику места, где и дано объявиться нечто идее «игровой комбинации», и здесь настрой и реализует себя как нечто «тактика игрового поведения», подкрепляя сознание идеями на предмет, а следует ли «принять пас» в той или иной ситуации. Отсюда и дано следовать как таковому условию комплементарности настроя сторонней подпитке.

Но далее в виду вовлечения настроя в порядок внешних обстоятельств дано заявить себя и нечто проблеме устойчивости настроя. Здесь в известном смысле мы позволим себе предложение помощи тому же Ленину, сетующему на качество некто Рея располагать «бесконечным презрением к материалистам и бесконечным невежеством в отношении гносеологии материализма». Или некую неизменную особенность Рея и дано составить полному пренебрежению любыми ожиданиями хотя бы какой-либо благосклонности с его стороны к традиции философского материализма. Потому этот Рей как характерная фигура и позволит отождествление как носитель «устойчивого негативизма» по отношению данной формы философской традиции. Или настрою, но, опять же, не именно ему, но и ему же в роли опыта взаимодействия с внешним миром и открывается возможность обретения качества некоей не подверженной никаким влияниям определенности - опыт осознания Реем философского материализма таков, что явно исключает серьезное восприятие такой философской традиции. Но тогда вслед констатации подобного рода «категоричности» настроя не обнаружится препятствий и предложению ряда гипотез, и не только гипотез, но и картин куда менее жесткого постоянства настроя. Настрой, если ему и дано предполагать формирование под влиянием опыта взаимодействия с внешним миром, то равно в состоянии обнаружить и некую корреляцию с объемом опыта такого взаимодействия. И тогда расширение подобного опыта, пусть и в виде прямого опыта, пусть - и в виде влияния посредством вовлечения в тот или иной обмен информацией и обнаружит за собой возможность теперь воплощения и в неких формах коррекции настроя. Но далее уже как мотивы такой коррекции и правомерно признание далеко и не однотипных мотивов, ими и дано обратиться как особенностям индивидуальной психологии, так и склонности к следованию внешнему влиянию, так, конечно, и «уровню развития» скепсиса.

Но и как таковую возможность коррекции настроя вряд ли следует отождествлять как прямой исток укоренения настроя в возможной внешней подпитке или в нечто в известном отношении «атмосфере». Положим, если и брать того же Ленина, то в его понимании российскому махизму дано существовать лишь потому, что такой локальной традиции предшествует и европейский махизм, да и увлечение этим философским течением на российской почве позволяет признание как «следование моде». Конечно, для нас здесь не так уж и важно, насколько и справедлива эта оценка, но - важна сама по себе реальность «следования моде», равно пригодного не только лишь для обращения в некий стереотип, но и для отождествления широчайшего круга явлений. А тогда условным «ключевым моментом» правомерно избрание уже не способности моды составлять собой внешний источник порождения как бы и «внутреннего» настроя, но то, что повседневному опыту дано обнаружить реальность и тех характерных фигур, для кого самоё существование равнозначно обретению такого настроя, как «следование моде», куда бы она и ни следует. То есть, как и в отношении религии, здесь возможно предположение и нечто «добровольного избрания» равно и «постоянства в приверженности» некоему конформизму - некто и склонен видеть смысл существования в как таковом заявлении адептом чего-либо, - моды, учения, традиции и т.п. Или - существенное значение для определенного типа личности дано обнаружить и как таковому осознанию или позиционированию себя как «адепта», когда само содержание того, чему следует проявлять такую приверженность, не столь и существенно, хотя здесь следует предполагать наличие лишь относительных, но и никак не абсолютных пределов. То есть вполне допустимы и те случаи, когда и как таковому настрою дано представлять собой заимствование «атмосферы», а равно и иных обстоятельств, когда действительности настроя дано лишь как-то следовать из восприятия «атмосферы». Последнему как раз и дано означать положение, что Ленин вечно отстаивал то, что в его понимании звучало как «чистота» марксизма, поскольку не каждый, кто воспринимал марксизм, переводил эту его «атмосферу» в свой настрой целиком. Следовательно, если и обратить предметом рассмотрения тех же марксистов, верующих и модников, то каждая подобная практика применительно к присущей ей «склонности» и позволит отождествление как воссоздающая в персональном настрое еще и специфику вдыхаемой «атмосферы», но при этом и не обязательно эталонной, но воспроизводимой на условии задания и неких отклонений. Таким образом, настрою и дано следовать извне в том отношении, что индивиду дано перенимать и норму некоей «атмосферы» и воспроизводить ее в своем настрое то и по мере собственной склонности. Конечно, здесь дано вступать в действие и таким факторам, как «сила» такой «атмосферы», или, напротив, мера самодостаточности личности, но не суть, - важно то, что для настроя не исключается возможность и воссоздания в качестве копии некоего внешнего комплекса атрибутов. Причем если подобной «атмосфере» и дано развеяться, то, по преимуществу, и такому настрою дано уйти в небытие, что особенно показательно в случае моды, а иногда никак не показательно и для той же религии.

Теперь нам предстоит прояснение и того обстоятельства, насколько настрой дано отличать устойчивости к угнетению. Конечно, не следует забывать, что веку антиалкогольной или антиникотиновой пропаганды то и не знать окончания, но одновременно и массе курящих и пьющих так же не ведать и сокращения. С другой стороны, пристрастие к «дурным привычкам» - то и в известном отношении не вполне «настрой» - на него дано налагаться и форме психологической потребности, чему не обязательно дано исходить из не более чем «настроя». Конечно, состоянию «настроя» равно дано предполагать задание конструкции и в известном отношении «пластов»: скажем, увлеченности символическими формами или, как теперь принято говорить, «мемами», исходящими от неких культурных веяний или сенсаций, - когда-то их влияние слабеет, и мощи такой подпитки дано обратиться и не более чем малозаметной формой факта истории культуры. Но одновременно и всякого рода формы воспроизводства настроя, чье формирование и подкрепляет принадлежность профессиональной, политической или возрастной среде явно располагают возможностью обнаружить и куда большую живучесть. Подобным же образом и традиционной церкви явно дано и куда лучше преуспевать в распространении присущей ей атмосферы, чем решение этой задачи успешно у тех же локальных сект, но и, напротив, глубина охвата индивида таким настроем, идущим от локальных сект куда сильнее, нежели глубина проникновения «атмосферы» традиционной церкви. А равно вполне возможно, что и собственно индивид, воспринимая некий настрой как «вдыхаемую атмосферу», в случае сект и ориентируется на заимствование то и той атмосферы, что позволяет и более «глубокий вдох». А отсюда как таковой реальности настроя следует предполагать и различные типы устойчивости. Или здесь равно возможна и устойчивость на началах безальтернативности, либо, напротив, и на условии глубины резонанса, или, наконец, на основе комфортности нечто «ареала конформизма» (чей диапазон есть переход от практики «как и все» до практики «только среди нас»), как условию устойчивости дано следовать и из «уровня отдачи» избранной ниши. То есть настрой устойчив не как сам собою настрой, но - как настрой то и характерного формата или типа настроя. Так если тому же Рею, отвергающему философский материализм по условиям укоренения его настроя в том «ареале конформизма» что и обозначен как «научная методология» кто-либо и мог бы доказать, что и философский материализм предполагает строгое соблюдение норм этой методологии, то такое доказательство и обратилось бы средством прямого подрыва устойчивости его настроя. Более того, некое понимание условия «устойчивости настроя» дано обнаружить и той же социальной практике, что потому предполагает и меры ограничения кругозора, создания сред благоприятных лишь к отдельным формам психологического комфорта или, напротив, благоприятных к практике непрекращающейся генерации реальной или мнимой подкрепляющей событийности. Тогда и в смысле характеристики «психологической достаточности» как такового индивида здесь равно возможно предположение наличия и нечто «силы сопротивления» попыткам дестабилизации настроя, - либо для человека не составляет труда «сменить веру», либо, напротив, ему уже с большим трудом удается распрощаться со «своими убеждениями» несмотря даже на силу дестабилизирующего воздействия. Скорее всего, здесь правомерно предположение наличия и особого фактора, что в различных областях проявления активности индивиду дано обнаружить способность к образованию и нечто различных форм настроя, где каждой такой форме равно дано соответствовать и той или иной специфической области. Отсюда и правомерно признание, что некоему числу форм настроя и дано образовать нечто «букет», где как таковой гармонии «букета» дано стабилизировать то и само собой структуру подобного «букета». Если, напротив, отдельной форме настроя и дано развиваться как изолированной вне последующего закрепления еще и в значении фрагмента «букета», то ей дано обнаружить и куда большую уязвимость перед дестабилизацией, хотя это и не означает, что ей заказаны и иные возможности закрепления.

Тогда как таковой настрой, причем - никак не настрой в его качестве «сугубо направленности», но он же и как нечто характерная приверженность и функциональная достаточность и займет положение начала равно и всякого рода «пристрастий», но и анализ подобного рода последствий настроя все же будет подлежать выделению и на положении особой задачи. В принципе, здесь не помешает признание существенным и того обстоятельства, что как таковой мерой социально-психологической, а, по сути, онтологической идентичности индивида и возможно признание присущего ему комплекса настроя, а, отсюда, и все прочие черты личности позволят признание и как нечто «побеги», произрастающие от такого корня. В таком случае как таковой функционал «настроя» и подлежит рассмотрению как нечто, что любым образом позволяет констатацию и нечто «фундаментальных начал» персональности, когда вся прочая присущая индивиду специфика - и не иначе, как его производные. Тем не менее, это не обязательно нечто «голые» производные настроя, но, положим, и те производные, чему и дано восходить к неким кумулятивным началам такой важной составляющей персональности, как уровень способности осознания, представленный теми же опытом, гибкостью интеллекта, пытливостью и т.п.

Огл.  «Способность» как нечто «драйвер» поступка

Поскольку «поставщиком данных» предпринятого нами анализа дано предстать одному определенному источнику, то, возможно, нашему анализу само собой дано обнаружить известную неполноту. Или - здесь мы ограничены тем, что предмет интереса источника - различные уровни достаточности ума, хотя к числу непременных «способностей» неизбежно отнесение и качеств ловкости, внимательности, развития вестибулярного аппарата, способности концентрации, выносливости, выдержки и упорства и т.п. Но если нам дано следовать тропой, когда-то ранее проторенной источником, то следует оценить, как же он склонен толковать и нечто существенную в смысле разрешаемой им задачи проблему «достаточности ума»?

Наш источник, за исключением выделения такой специфики, как «вдумчивость», фактически фокусируется на альтернативе «талантливость - тупость», охватывая этим обобщением равно и ряд подвидов такой альтернативы, скажем, неумность и гениальность. Более того, для него предназначение данных маркеров - куда более форма риторики: если некая трактовка и неприемлема, то качества ее автора - отсутствие ума или тупость, напротив, если трактовка близка позиции автора, то и ее автору дано обнаружить «гениальную прозорливость». Другими словами, качество решения, определяемое или исходя из предустановки или - равно в силу принятия особых критериев достаточности, и обращается здесь в основание, позволяющее задание такой характеристики, как показатель «уровня способности». То есть определение уровня способности и не восходит здесь к такому основанию, как сложность задачи, но предполагает принятие во внимание наличия лишь подобающего или не подобающего решения, что и указывает на то, что мыслитель, предложивший такое решение, и предполагает признание тупым или, напротив, то не лишенным и очевидной гениальности. Таким образом, практически каждого, нашедшего свое оригинальное доказательство теоремы Пифагора - а число вариантов такого доказательства весьма велико, - и следует понимать гениальным лишь на основании, что доказанное положение истинно.

Подобный подход, какую бы ему не дано было обнаружить явную примитивность, равно посредством критической переоценки позволяет выбор и верного направления: уровень способности практически исключает определение просто по результатам деятельности, но позволяет - лишь из учета обстоятельств, на фоне чего и предполагает проявление. Как правило, некто ищущий новое доказательство теоремы Пифагора уже убежден в истинности искомой зависимости, что невозможно сказать о ком-либо впервые осознающем справедливость данного отношения. Тогда и некто иной, доказывающий данную теорему лишь повторно, тот непременно талантлив, но и только; и, напротив, непременно талантлив и тот, кто ранее других преуспел в выявлении некоей важной математической зависимости. То есть качество способности «уровень ума», так или иначе, это все же качество достаточности умственных способностей для решения сложных задач или задач, осложняемых неполнотой определенности в отношении получения решения. Но тогда и просто предложение правильного решения - далеко не должная мера качества ума.

На наш взгляд, где-то близкий подход равно правомерен и в случае определения качества «вдумчивости». О наличии подобного качества и следует судить лишь исключительно в случае, если некое содержание, подлежащее выделению из массива информации, все же предполагает и особо внимательный или «поисковый» порядок выделения, а не просто констатацию как своего рода доступного для «непосредственного» обнаружения. Или «вдумчивость» - это в любом случае не способность следования «на коротком поводке» за как таковым порядком организации данных, но и способность рекомбинации таких данных для выявления и некоей прямо не очевидной связи. А тогда если сложить вместе «талантливость» и «вдумчивость», то и получится, что уровень развития интеллекта - это и своего рода сумма одновременно и способности критической оценки, и, здесь же, и способности модификации структуры исходной информации. То есть показатель «ума» - в любом случае показатель способности рекомбинации некоей поступающей информации, то есть свидетельство возможности выработки и такого рода способов осознания, как нечто способность синтеза комбинации.

Здесь, скорее «почти очевидно», что той же способности рекомбинации или «быстрого схватывания обстановки» равно дано представлять собой начало и таких качеств, как ловкость и способности концентрации, но невозможно допустить, что ей же дано составить собой и основание «выдержки», хотя и ей, скорее всего, дано предполагать и ту же самую природу. Дело в том, что «выдержка» - и не иначе как способность селективности, направленной на всякого рода побочные или паразитные раздражители.

Но если своего рода «началом» или же «механизмом» рассмотренных нами способностей дано послужить и некоей комбинирующей, неважно, конструктивной или, напротив, действующей на манер фильтра способности сознания, то каким же образом подобному функционалу дано обнаружить связь и с таким фундаментальным началом личности, что представляет собой «настрой»? Как мы позволим себе оценить, существенно то, что всякая активность есть деятельность, а деятельность - есть «занятие», а занятие, что вполне естественно, есть целеустремленное следование установке. А потому, в конце концов, и интеллектуальность во многом следует определять как способность «настроя» на поддержание приоритета некоей цели с концентрацией на подлежащей решению задаче и отсечением привходящего. Но здесь нам все же следует позволить себе и вынесение за рамки предпринятого нами анализа вопроса о том, насколько настрою дано составлять собой «доминанту» изощренного интеллекта, но то, что талантливость невозможна в отсутствие настроя - следует признать несомненным. Скажем, в подобном отношении весьма показательно, что просто невозможно стать сильным математиком, если не отличаться и своего рода «внутренним интересом» к решению численных задач.

Огл.  Индивид как особая собирательность: «регулярные проявления»

Обыденное сознание определенно не знает иного более привычного представления о личности, нежели нечто «типическая характеристика» - здесь индивид и предполагает вознаграждение множеством квалификаций, положим, от «неопрятного до модника» или от «молчуна до болтуна», что не предполагают иного определения кроме как признания присущими индивиду формами регулярных проявлений. Конечно, здесь в развитие теории подобных форм возможен выбор и такого исходного пункта анализа как сами собой представления обыденного сознания, но мы все же позволим себе повести наш анализ в порядке рассмотрения тех примеров регулярных проявлений, что, так или иначе, но удостоены упоминания в используемом нами источнике.

Тем не менее, пока нам не помешает выделение и того обстоятельства, что если и следовать источнику, то такого рода «регулярные проявления» способны обнаружить и некое разнообразие - от снов и обморочных состояний и вплоть и до характерных рефренов, осторожности и боязливости, характерных привычек или - и типически присущих манер. Иными словами, здесь определенно невозможно сказать, что подобного рода формы «регулярных проявлений» - они непременно порождения и вполне определенной природы, но, напротив, они равно позволяют признание и тем особым множеством, чему дано составить и нечто объединение ряда разноприродных явлений. Более того, как мы полагаем, нам равно не избежать и принятия «логики» нашего источника, откуда и возможно допущение, что в смысле нечто «личностного начала» слагающими подобного начала все же возможно признание и непременно комплекса факторов различной природы, и подобную оценку вряд ли следует понимать недостаточной. Индивид, репрезентируя себя как личность, собственно и репрезентирует присущую ему специфику сведения воедино множества различных способностей, что в совокупности и позволяют формирование «личности» как игрока на поле социального взаимодействия, собственно и выступающего во всеоружии подобного «арсенала способностей». То есть - как таковую личность и дано слагать не условиям сугубо локальной природы, но - равно и условию способности определяющего личность интенционального начала вбирать в себя и использовать в своих целях качества, что и определяются присутствием различных природных привходящих. Так каким же видам природы и дано оставить свой след теперь и в нечто «едином комплексе» личности?

Положим, свой след здесь и дано оставить той же «прямой» неврологии - возбудимости в виде склонности к ажиотивным проявлениям, всякого рода обморочным или близким им состояниям и снам. Такой скромный набор подсказывает нам наш драгоценный источник, и именно им и следует ограничиться, хотя - не пренебрегая здесь и тем допущением, что подобному набору равно дано ожидать и вероятного пополнения.

Далее здесь подобает уделить внимание равно же восходящей к прямой неврологии и нечто специфике смелости и решительности и, напротив, их антагонистов боязливости и робости. Наш источник, прямо замыкающий свое рассуждение пределами некоего контекста, - содержания текста, а равно хода и способа ведения дискуссии, недвусмысленно привержен и характерному преломлению данных качеств: или кому-либо дано «бояться сказать правду», или - то и страшиться «прямой постановки вопроса», или кого-либо иного и отличает свойство «решительно отгородиться» от чего-либо. Кроме того, как, по видимому, и дано полагать собственно автору источника, некий философский смысл дано обнаружить и той же «робкой манере» совершения поступка.

А далее, когда объем как бы «чисто неврологических» начал смелости или боязливости и позволит добавление к нему и нечто когнитивного «шлейфа», то и происходит становление тех же осторожности или, увы, не упоминаемых нашим источником авантюрности или склонности к риску. Также, увы, и единственная форма осторожности, о чем дано осведомить избранному нами источнику - это осторожность наподобие обычной формы осторожности в отношении опасного места, что и предполагает необходимость обхода. В ответ же не помешает определить, что непременным образчиком авантюрности и возможно признание то и собственно замысла написания нашего источника, в отношении которого лишь недостаток культуры вероятной аудитории и не позволял поднять его на смех.

Пониманию автору используемого нами источника дано совпасть с присущим нам пониманием равно и в том, что некоей существенной формой регулярных проявлений он склонен признавать действительность и нечто регулярных проявлений как бы «слабо контролируемых» состояний. Таковыми, скорее всего, и возможно признание тех же неосторожности, легкомыслия и отчаяния. Однако здесь возможно выделение и как такового типологического различия подобных состояний, где характерно проходной неосторожности дано соседствовать и с непременно глубоким отчаянием или легкомыслием, могущим отличать индивида то и в нечто «постоянном порядке». Тем не менее, подобные состояния, несмотря на бытование в различных формах, и одновременно не исключая для себя и далекие друг от друга способы становления, все же все как один предполагают возведение к той же способности личности не адресовать должного контроля то и само собой проявлению активности. Два примера «неосторожности» в избранном нами источнике - это случай проговорки и то, что там понимается как «неосторожное позиционирование». Единственный представленный источником пример «отчаяния» - пример чьего-либо восприятия внешней реакции на предложенную им философскую схему, а тем же «легкомыслием» там и дано оказаться нечто случаю лишь временного отказа от принципиальной позиции, чреватому нежелательными последствиями. Однако если здесь нам все же подлежит судить о ситуациях утраты контроля, то данной группе явлений равно следует охватить и состояния «должного уровня» контроля поведения. Скорее всего, как таковой подобной форме и следует соотносить такую особенность, как всякого рода «выверенные» реакции и, конечно же, помянутую выше «осторожность» то и как реализацию поступка на условии и заведомой предосторожности.

Продолжением данного ряда, если последовательно «удалять» его от неврологии и возможно признание таких форм регулярных проявлений, что и предполагают осознание как формы персональной непосредственности; избранному нами источнику дано указать на две такого рода формы, а именно - искренность и болтливость. Индивид здесь, пусть и не в каждом возможном случае, «отпускает вожжи», и - не препятствуя спонтанности порядка формирования поведения, не вводит в действие и установки нормализации. И если «болтливость» - она же и прямой негатив в виде «выродившихся болтунов», то «искренность» в непростых отношениях философской среды - то и непременно предмет подделки.

Далее наше внимание следует направить и на те формы регулярных проявлений, что наиболее близки как таковой условности «настроя», и таковыми возможно признание тех же доброты и злобы. Здесь сложно говорить об истоках этих качеств, таковым любым образом возможно признание и внешнего влияния, и отпечатка непростой судьбы, и некоей глубинной «психологии», но - в конечном счете важно, что в понимании окружающих индивиду дано рисоваться либо злым, либо добрым. Если вернуться к источнику, то в одном случае ему дано указывать на значение «доброты» как начала проявленного снисхождения, в другом - как и случайному прохожему у сторожевой собаки, так и материализму дано представлять собой и нечто источник порождения озлобления у не приемлющих его философов.

Наконец, специфическое освещение в источнике дано обрести и таким характерным чертам личности, как манеры и привычки. В данном случае речи дано идти о манере развития сюжета в рассуждении и привычке к порядку занятия когнитивной деятельностью. Но даже и здесь, как и в тех формах привычек и манер, что куда более близки повседневности, возможно предположение и некоего автоматизма или и нечто «около» автоматизма, то есть, если употребить подобное понятие без привычной окраски, нечто «безрассудно» запускаемой реакции на некие тем или иным образом фиксируемые обстоятельства. Если человеку дано пребывать в одиночестве, то здесь ему дано вести себя и неким характерным образом, если же он настроен на состояние присутствия в обществе, то ему следует практиковать и несколько иной образ действий.

Избранному нами источнику равно дано затрагивать предмет и нечто форм игрового поведения. Конечно, он не рассуждает о предмете манеры ведения интриги, но обращает внимание на более простые вещи - «манеру нечестной игры» или те же способы дипломатничать и хитрить. Мы здесь согласны с ним в том, что личности равно и, как правило, стабильно, дано располагать и нечто манерой «ведения игры». Конечно, это не только способы «дипломатничать и хитрить», но и способы завязывать знакомство, поддерживать общение, заискивания или умения «отбрить» или - способы разгадки настроения коммуницирующего индивида. То есть индивиду дано обнаружить и такую специфику, как фактически неизменный арсенал «приемов ведения игры».

Наконец, индивиду присуще и качество обладания такими формами регулярных проявлений, что, в общем и целом, но позволяют признание как замкнутые на разумность. Наш источник предлагает примеры двух таких форм, одна по имени ученость, другая - «сериизованные когнитивные демонстрации», в данном случае - «рефрены». Да, и разумности дано изыскать в индивиде объемы ресурсов, присущие данному комплексу функционала, а равно и присущие лишь ей одной состояния концентрации или автоматизмы с их стереотипами, что определенно дано обнаружить формам регулярного проявления в развиваемой индивидом активности. Так или кому-либо в каждом из моментов ведения общения и дано проявить ученость, или - знать ответ чуть ли не на любой вопрос, или часто подчеркивать одну и ту же мысль или - непременно фокусировать интересы то и на отдельной группе проблем.

Тем не менее, нам равно подобает выразить сожаление, что в мире сущностей не встретить любвеобилия. Равно такой мир не в состоянии образовать и требуемого поля для проявления качеств угрюмости или жизнерадостности, общительности или немногословия, отчужденности или коллективизма и т.п. Равно в него же невозможно войти и тем же живости и инертности, здесь странным образом не увидеть и любознательности и нелюбопытства, нет здесь и беззаветности и взвешенности, и, вероятно, подобный перечень не исключает и возможного продолжения. Но важен иной аспект, - хотя бы и в «тенденциозной форме », но подобному перечню каким-то образом дано и «нарисоваться», а тогда и как таковая реальность таких качеств позволит истолкование и как указание на специфику, что некоей группе особенностей личности непременно дано принадлежать ей и любым образом на регулярной основе. Ну а если речь следует вести о «регулярной» основе, то подобное истолкование, так или иначе, но предопределит выделение и условия «настроя», или, быть может, то и не более чем «установки». Индивиду либо довелось так выбрать, или так сложилась судьба, либо - на нем так отразилась присущая «психология», что контакт с ним и наблюдение за его поведением и образом жизни и позволяют выделение стойко сопровождающих его манер, способностей и черт характера. Эти составляющие индивидуальности далеко не универсальны по присущей природе, но едины в одном - они более или менее постоянны для той или иной личности.

Огл.  Целеполагание: два начала - мотивация и интенциональность

Личности равно присуща способность выбора цели, а потому и правомерно рассмотрение двух более существенных, если не вообще возможных форм такого выбора - мотивации и интенциональности. Тем более что и наш источник обращает внимание на подобные практики выбора или, иными словами, формы воспроизводства установки.

Тогда если начать обзор с той формы установки, чему дано предполагать как бы «более четкие» очертания, а, именно, мотивации, то здесь источник не обходится без отсылки к следующим четырем видам мотива - соблазну, желанию и нежеланию, а также рассерженности. Конечно, этот перечень не помешает пополнить и такой формой мотива, как стремление к поиску приключений, к испытанию в опасной обстановке или той же тягой к остроте впечатлений. Тем не менее, наш путь все же лучше прокладывать прямо вслед за источником, а потому и подобает выяснить, что именно, положим, он склонен отождествлять как таковым «соблазнам и желаниям»? С одной стороны, на его взгляд, таково желание увидеть себя в определенном освещении, и, здесь же, нежелание предстать с неприглядной стороны, а равно и принимаемое за «неосторожность» желание «не маскироваться». Далее, в понимании источника и тому же «соблазну» дано найти выражение не в соблазне богатства, славы или счастья, но в нередком у творческой личности соблазне «увлечения темой», когда в известном отношении увлеченности «красотой идеи» дано обернуться у творческой фигуры и нечто «соблазном на реакционные выводы». Если следовать схеме источника, то той же «кажущейся» логичности некоей концепции и дано обращаться источником доверия к данному построению, любым образом отнюдь не достаточному с позиций объективной меры. Мотив же «рассерженности» в источнике фактически дано продолжить мотиву «желания» - казаться таким, а не другим, - где собственно неудовлетворенность в обретении подобной иллюзии и порождает рассерженность, но, увы, источник краток и не позволяет узнать, как это может произойти.

Если исходить из принятой нами постановки вопроса, то подобного рода мотивация и есть прямое порождение настроя, собственно и следующее из принятия идеи или установки. Здесь изначально чему-либо и дано предполагать распознание либо как некий источник соблазна, либо - как нечто вызывающее неприятие, чему в последующем дано ожидать и трансформации в нечто деятельную установку, несущую с собой или порядок регулирования или - «настройки» реакции. Данные, что мы находим в источнике, достаточны и для того, чтобы на основе имеющего там место «узкого» представления о разнообразии форм подобной возможности предпринять и синтез развернутой схемы.

Интенциональность, если начать с такой отдельной проблемы, как типология различных интенциональных проявлений, это или нечто не выходящее за пределы промежутка времени, и, равно, и характерно разнообразное по его типологии. А в этом случае лучшее решение - начать не с общих квалификаций, но - выявить специфику отдельных форм интенциональности, что и позволит открыть рассмотрение исследованием таких разновидностей интенциональных проявлений, как прямые намерения и фетишизм. Увы, избранному нами источнику дано включать в себя лишь единственный, но, к счастью, характерно красочный пример прямого намерения - а именно, отказ от рассмотрения «многочисленных случаев некорректного обращения» неких интерпретаторов с некими идеями, положим, в силу их очевидного уподобления некоему стереотипу. Иными словами, «прямое» намерение - непременно следствие действия такого фактора, как фактор неизбежности выбора, хотя источником порождения самой идеи такой неизбежности возможно признание и условия «следования хорошему тону», как, в данном случае, разумному порядку наполнения текста комплексом содержания. Но здесь правомерно и то добавление, что прямое намерение «не лезть в болото» - равно порождение и очевидного представления о прямых последствиях поступка. Или «прямое» намерение и позволит признание формой намерения, чему непременно дано обнаружить и как таковой мотив следования простому, что практически то же - очевидному принципу ведения деятельности. В отличие от прямого намерения, «фетишизм» в нашем источнике - обвинение, предъявляемое философскому материализму, что присущая ему подстановка «природы» в любые возможные схемы и есть «фетишизм». Тогда если отбросить конкретное содержание этих претензий, то за подобный «фетишизм» и правомерно признание идеей подстановки нечто в любую возможную в известном смысле «открытую позицию». То есть если за «прямым» намерением дано стоять элементарному опыту, то за фетишизмом дано стоять и нечто всепоглощающему желанию в части придания едва ли не всему тех же характера или порядка, отклоняющему при этом едва ли не все возможные привходящие. Таким образом, в обоих случаях нам и дано наблюдать «прямодействие» - в одном случае прямое воздействие признаваемого «очевидным» опыта, в другом - то и воздействие как такового преобладающего желания. Тогда само собой такого рода порядку и дано определить нечто верный ориентир для нашего анализа интенциональных проявлений - за ними непременно дано просматриваться и разным образом сложному порядку формирования.

Если это так, то следует определиться с выбором способа следования вверх по «лестнице сложности», а потому принять, что вслед за прямыми формами интенциональных проявлений расположенную выше ступень дано образовать и нечто «интенционально-ориентирующим реакциям». Собственно образцами таких реакций и возможно признание критически оцененной Лениным формы «тяги к порядку», плюс, напротив, и часто вспоминаемое им «следование моде», а также «реакций мировоззренческого скепсиса» то и как источника критического восприятия в заимствовании неких представлений и обустройства на подобной основе и некоего комплекса опыта. Тогда в подобных «ориентирующих» реакциях и возможно выделение то и не просто воздействия «очевидного» опыта, но и последствий инициации некоей поисковой или любопытствующей формы проявления активности. Но и как таковое заимствование «руководящего» элемента опыта здесь, как ни странно, достаточно просто - оно и есть нечто образец наглядной или спекулятивной, но элементарно регулярной формы представления; то есть - подобный источник он равно и нечто «очевидный элемент» опыта, но лишь закрепляемый как допускающий обретение посредством чего-либо.

Далее в значении куда более сложной формы интенционального проявления правомерно признание и нечто «мимолетного увлечения», если «как увлечение» оно предполагает воссоздание то и как «преходящее». То есть если мы получаем впечатление от посещения или встречи и так же неизбежно осознаем его кратковременным, то, по существу, фактически и исходим из идеи сложной зависимости. Избранный нами источник как раз и понимает таким «кратковременным увлечением» то же «мимолетное увлечение идеализмом небольшой доли специалистов» порождаемое тем эффектом, что и привносит в познание построение математических моделей. В этом случае не избежать приложения и следующей схемы: специалистов как бы «возбуждает» идея придания принципиального смысла математически формализованной картине мира, но одновременно им очевидны и неизбежные ограничения данного подхода. Аналогичную специфику равно дано обнаружить и любому эффекту, создаваемому чем-либо, что изначально предполагает признание и как нечто ограниченное в способности воздействия, известное по выражению «праздник проходит».

Тогда уже куда более существенной сложности дано отметить и те формы интенциональных проявлений, что некоторым образом близки отмеченному нашим источником «ребячеству», - скорее всего, характерной склонности к «залихватской» манере поведения, в том числе и в когнитивной сфере, где и возможно убеждение, что «новое именование меняет существо и плана содержания». Конечно, здесь непременно прав Ленин с его неизменной приземленностью в части, что «выдумкой нового словечка невозможно отделаться от основных философских направлений», но какую именно природу и специфику и следует отождествлять той форме интенциональных проявлений, что, собственно, и предполагает отождествление такому «ребячеству»? Скорее всего, здесь подразумевается и детская манера поспешать с совершением поступка в отсутствие должного внимания в целом «букету» существенных обстоятельств; то есть - это в известном отношении неоправданная надежда на то, что и «так сойдет». Или - это не просто вера в возможность «легкого решения», но и своего рода вера в саму возможность легких решений или - то и в возможность «простого способа» достижения цели. «Ребячество», скорее всего, это вера в то, что в известном отношении заносчивость - эффективный и достаточный способ действия.

В таком случае нечто наиболее сложную форму из числа всякого рода интенциональных проявлений дано в понимании источника образовать и тем же «намеренным манипуляциям». То есть это в любом случае последствие обретения идеи, что достижение некоего эффекта и невозможно иным образом, помимо неких приемов введения в заблуждение или искажения положения дел. Если следовать за нашим источником, то он указывает и на нечто «недостаточное цитирование», то есть сокрытие информации, важной для получения вывода. Конечно, если и на деле предполагать манипуляцию, то не следует ограничиться и такой простой формой, но и элементарная манипуляция, если она каким-то образом и предполагает осознанную форму воспроизводства, и есть результат наличия особенной интенции, состоящей в идее «подготовки почвы» для оказания воздействия. В любом случае «намеренной манипуляции», если она и на самом деле «намеренная», и дано восходить к цепочке умозаключений, строящихся на основании осознания зависимости той же возможности достижения результата от подготовки подобающих условий.

Теперь в завершение анализа проблемы «интенциональных проявлений» не помешает предложение оценки, что различных форм убежденности, уверенности и видения цели куда больше, чем показывает источник, но, как и в случае мотиваций и регулярных проявлений, и здесь дано нарисоваться нечто «контуру», что, в конце концов, позволяет и выход на построение «полной картины».

Далее, используемому нами источнику присуща идея и такого развития темы мотивации и интенциональности, как особый предмет «возрастные и популяционные тренды и окраски интенционально-мотивационной специфики». Иными словами, мотивациям и интенциональным проявлениям как бы и не дано существовать «самим по себе», но предполагать связь с возрастными и прочими формами контингентной специфики и социальными тенденциями. Единственный предлагаемый им пример таких трендов - пример «возрастной дерадикализации», но нам следует допустить, что возможно построение и куда большего числа подобного рода связей. Во всяком случае, возникновение мотивации или интенции - это не результат действия лишь внутренних причин, но равно продукт влияния или результат заимствования.

Огл.  Формы реакции: эмоциональные проявления

Некий любопытный момент следует видеть и в том, что используемому нами источнику присуще и «прямое разделение» возможных видов эмоций на «реактивные» формы и, напротив, «эмоционально устойчивые состояния». Хотя здесь равно следует понимать, что специфика «устойчивости» проявления определенной эмоции - не обязательно порождение сугубо внутренних причин. В этом случае наш анализ и не помешает открыть исследованию такого рода «устойчивых» эмоциональных состояний.

В таком случае, какие именно примеры устойчивых эмоциональных состояний и доводиться упомянуть используемому нами источнику? Собственно поиск в источнике и позволяет указание четырех следующих форм подобных состояний - удовольствия, радости, отвращения и кошмаров. Но здесь удовольствию и радости и дано наступать не иначе, как по причине поддержки точки зрения некоего лица рядом его единомышленников, а стойкое отвращение в том же авторе дано порождать как неким тенденциозным фигурам, так и заигрыванию кого-либо с неприемлемой для автора точкой зрения. Далее, прямым источником кошмаров для неких характерным образом мыслящих лиц и предполагается признание нечто философского принципа, так прямо и подрывающего последовательность мышления этих лиц. Но и само собой не более чем перечисление подобных форм равно же характерно недостаточно и для осознания присущей им специфики, хотя постоянство этих состояний и позволяет объяснение тем, что так или иначе, но они замкнуты и на нечто постоянно действующий фактор. Иными словами само собой форма «эмоционально устойчивое состояние» позволит признание и как такого плана фигура этого состояния, что прямо обусловлена продолжающимся действием фактора, и, положим, не просто действием, но и восприятием в значении «оказания воздействия». Отсюда и само собой эмоционально устойчивое состояние - оно же и состояние, обусловленное наличием «стойкого подкрепления», и данное условие - то и нечто существенное начало. На такой основе тогда и возможно различение неких иных эмоционально устойчивых состояний, так или иначе, но порождаемых и осознанием специфики «постоянства воздействия» некоего фактора.

Далее, нечто «реактивные» формы эмоциональных проявлений - это и некая куда более разнообразная реальность, если и сопоставить их с «устойчивыми состояниями»; здесь коллекциям нашего источника дано показать куда более насыщенную картину, и потому анализ таких проявлений следует адресовать и нечто упорядочивающим их подгруппам. В частности, такой анализ удобно открыть рассмотрением и такой любопытной подгруппы таких проявлений, чем правомерно признание нечто «моторно выраженных эмоциональных реакций». Видимо, и собственно Ленин каким-то образом пристрастен к таким проявлениям, если упоминания в его работе смогли удостоиться целые пять разновидностей такого рода форм - это и появление блеска в глазах, и розовение щек, а также гримасы, ужимки и заключение в объятия. Розовение щек и появление блеска в глазах - им дано представлять собой результат тех номинальных «пощечин», что некоему автору сподобилось надавать приверженцам некоей точки зрения, - то есть, фактически, это формы «моторной несдержанности», что предполагают инициацию остротой воздействия сильного негативного раздражителя. Или - такие формы и следует характеризовать как в известном отношении моторные «индикаторы» как таковой утраты самоконтроля. Важно понимать, что и розовению щек, и блеску в глазах - им дано означать здесь и маркеры одной и той же ситуации, или - событие утраты самоконтроля, если наше представление о данном явлении и возводить к предложенной Лениным характеристике, и есть нечто «комплексная» форма такой утраты. Равным же образом «ужимкам и гримасам» также в присущем Ленину понимании прямо дано сопровождать друг друга, собственно и означая неприятную ситуацию отсутствия ответа у неких лиц на представление им неких принципиально важных воззрений. То есть подобные формы - не просто несдержанность, но и своего рода реакция «управляемая с позиций проявления, но неуправляемая с позиций формы или наполнения». Наконец, «заключению в объятия» дано обрести и нечто облик управляемой и осмысленной реакции, но равно и такого плана, что предполагает и нечто «эмоциональный экспорт» состояния одного лица то и кому-либо иному. Тем не менее, в тот же ряд возможна постановка и столь милого Ленину «веселья», собственно и охватывающего его самого по поводу описанного выше «розовения щек», что и позволит признание той комбинированной одновременно и «экспортной» и «закрепительной» реакцией на, скажем так, развертывание некоей картины. Для предпринятого же нами анализа здесь непременно существенно, что в любом случае такие реакции позволят признание как ограниченные и ситуативными рамками.

Далее, прямым продолжением только что завершившейся стадии нашего анализа возможно избрание теперь и исследования той группы форм реактивных эмоциональных проявлений, что относительно независимы от составляющей воспроизводства в моторной форме. Это, равным образом, ряд что положительных, что отрицательных эмоциональных откликов, таких, как сострадание и огорчение, горькие рыдания и возмущение, или - равно и ликование, восторженность и восхищение. Принадлежность данному ряду дано обнаружить и вносящему умиротворение «состоянию удовлетворения». Причем используемому нами источнику дано затрагивать и предмет типологии подобных реакций, например, определяя сострадание как носящее импульсивный характер, или - как «допускающее проявление и в нерасчетливой форме и даже в виде безоглядных поступков». Но следует сказать, что это уже некая цитата, вслед чему и дано следовать тому комментарию, где буквальным образом и равно в эмоциональной форме, Ленину доводится констатировать, что «подобными несказанными пошлостями заняты десятки и сотни страниц эмпириокритической философии». Но мы все же не пренебрежем той оценкой, что состраданию некоторым образом дано представлять собой и нечто «проективное проявление коммунальности и в этом смысле начало позитивности и антиутилитарности человеческой природы, а также и очевидный образец стремления к устойчивости». Возможно, подобное «стремление к устойчивости» и не предполагает возведения в абсолют, но ему дано представлять собой и нечто «психологический мотив» и, в нашем понимании, конечно, «настрой». Но и подтекст упоминания «огорчений» и «горьких рыданий», - а это уже и авторская речь, он же и указание на различные обиды от всякого рода непонимания или становления чуждой атмосферы. Но самое любопытное в отрицательных эмоциях - упоминаемое в некоем цитировании «возмущение», где оно предполагает оценку то и как предмет манипуляции, в данном случае - предпринятой собственно Марксом. Хотя области становления возмущения равно не дано предполагать ограничения то и лишь практикой искусственной культивации, допуская становление и у собственно автора, в частности, предполагая порождение и констатацией некоего, как он полагает, очевидного передергивания. А далее «ликованию» и дано ожидать представления еще и как специфическому оттенку манеры изложения, когда разного рода «восторгам» - то и как взаимному признанию друг друга некими авторами на манер «рыбак рыбака», и здесь же и «восхищению» - равно как порождению сходства в воззрениях или той же духовной близости. Ну и, наконец, уже более уравновешенное «состояние удовлетворенности» - не в пример Швейку, удовлетворявшемуся удачей избежать узилища, - напротив, это и некая ироническая констатация, что некий автор при построении одной своей схемы все же сделал милость, и не удостоил упоминания леших и домовых. А отсюда в собственно важном нам смысле все такого рода эмоции и следует определять как восходящие к различным формам настроя, далеко не одинаковым по типологии, даже предполагающим и как бы «привитие» в значении настроя. С другой стороны, достаточная длина представленного здесь перечня эмоциональных реакций - отнюдь не гарантия признания полноты такого перечня, но - она же и достаточный объем данных для построения как таковой картины «имплицитных» эмоциональных реакций.

Еще одним существенным фрагментом общей картины форм и разновидностей «эмоциональных реакций» равно дано предстать и такой форме, чем дано явиться и тем же «симпатиям». На деле сложно сказать, действительно ли симпатия позволяет отнесение к числу эмоционально устойчивых состояний или, напротив, к числу эмоциональных реакций - специфике симпатии дано обнаружить признаки принадлежности как одной, так и другой из этих форм. Кроме того, вполне естественно, что избранному нами источнику дано указать на форму симпатии внутрикогнитивного толка - «учителя любимые учениками», хотя источниками симпатии равно дано явиться и состоянию личной привязанности, и множеству иных возможных форм расположения, в частности и той, что определяет симпатию знаменитому актеру. В нашем же смысле, в части последовательно защищаемого нами подхода важно то, что и симпатия как-то сопряжена с наличием настроя, причем, вполне возможно, далеко не единственного, и тогда сама ее действительность позволит отождествление и как прямое подтверждение предлагаемого нами решения.

Наконец, как нам дано понять из материалов источника, в эмоциональной сфере возможно существование и нечто «полуэмоций», то есть форм, что как бы «готовы вылиться» в эмоцию, но при этом не успевают с обретением «формата» эмоции. Сюда тогда и возможно отнесение того же «проявления раздражения», когда негативная реакция налицо, но каким образом ей следует вылиться, пока не очевидно. Естественно, что в избранном нами источнике речь идет о раздражении по адресу определенных идей, но идеи в подобном отношении - лишь повод для проявления раздражения. В нашем же смысле важно то, что «раздражение» непременно позволит отождествление как ситуация конфликта условий среды с настроем у индивида, плюс к этому и как фактор отсутствия установки в части возможности внешнего выражения подобного состояния.

Конечно, наше скромное описание не в состоянии постичь реалий мира эмоций даже на уровне представления о «видимой части айсберга», но важно то, что все обнаруженные нами свидетельства, что непременно ожидают признание как принадлежащие случайной выборке, лишь подтверждают принцип доминирования настроя в самой «конституции» личности. Эмоциональность - непременное порождение реализации в индивиде то и начала в форме «следования установке», пусть в том или ином случае такая установка и есть не более чем «пребывание в благоприятном расположении духа».

Огл.  «Личность плюс»: моторика и микромедиасреда

Избранный нами источник равно вознаграждает нас и таким рядом форм или видов проявления индивидуальности, что предполагают отнесение к числу форм условного комплекса «личности плюс». В качестве подобного рода «расширяющих» индивидуальность дополнений возможно определение и нечто форм условно «телесной» моторики и метамоторики и рядом и нечто формации «микромедиасреды».

В таком случае и некий разумный вариант выбора первоначального предмета анализа - обращение к куда более объемно представленной в нашем источнике моторике и метамоторике. А если уже начать наше погружение в проблематику моторики, то в числе ее форм возможно выделение и такого развернуто обозначенного предмета, чем дано обратиться и «конструктиву способа действия». В ряд подобного рода форм и возможно включение таких экземпляров, как антиподы неуклюжесть и ловкость, а также горячность, бессмысленные повторения и забавные способы действия. Те же ловкость и неуклюжесть, хотя им и дано явиться в привычных для нас событиях обращения с когнитивными структурами, тем не менее, определенно указывают на наличие у кого-либо или «неловкого способа» отхода от некоей философской традиции, или, равно, то и «поистине фокуснической» способности ловли слабых мест той же философской традиции. Конечно, здесь сложно представить какую-либо прямую связь с предложенным нами принципом «настроя», но если допустить подмену «настроя» нечто «настроенностью» в смысле специфики слаженности, то равно возможна и констатация тех же «слаженности» и «разлаженности» как предполагающих и некую корреляцию с как таковым настроем. «Горячность», о чем толкует наш источник, - она же и темпераментная форма защиты некоего положения или, напротив, опровержения тезисов. Связь подобной манеры действия с «настроем», как можно оценить, предполагает едва ли не возможность прямого выделения. «Бессмысленные повторения» - в данном случае это не повторения заведомо обреченных на неудачу попыток, но повторение неких тезисов, обозначенных в чьем-либо понимании и неким характерным маркером. Здесь как бы определенно предполагается и нечто манера совершения действия, исполняемого вне предвидения того же парирования вероятной реакцией - и это, конечно, или некий «настрой», или, с другой стороны, и нечто же «лакуна в комплексе настроя». Смысл «забавных способов» действия избранный нами источник склонен относить к попыткам «заметания следов», конечно, не всяких вообще, но таких, что каким-то образом допускают возможность сокрытия. Здесь в смысле «настроя», конечно, можно говорить и о нечто начале, что позволяет отождествление и тем же «бессмысленным повторениям», - либо характерного упрямства, либо и просто отсутствия осознания.

Кроме моторики, «подлинной как моторика», следует обратить внимание и на такую моторику, что не покидает пределов нервной системы. Конечно, в первую очередь здесь следует указать на такие особенности, как характерная острота ума или глубина памяти, но естественным для тематики избранного нами источника возможно признание и такой формы «нейрофизиологической» моторики, как «забывчивость». Некоему, увы, единственному примеру забывчивости здесь и дано развернуть картину, что кому-либо доводится «проговориться по забывчивости». Тогда возможно ли понимание подобного рода моторики, а к данной группе равно правомерно отнесение и элементарных рефлексов, равно и как нечто «производной настроя»? Скорее всего, возможный ответ - пока подобному пониманию следует составлять собой все же некий предмет дискуссии, но, тем не менее, и такого рода проявлениям дано обнаружить и такую особенность, как характерная стабильность.

Далее, теперь уже в части само собой действительности условия моторики следует затронуть и такой предмет, как присущий индивиду комплекс моторных средств реализации реакции. Конечно, от Ленина не следует ожидать напоминаний о нежном шепоте, но и те же способности разражаться стонами или ревом, а также и совершение защитных движений равно будут предполагать признание как обнаружившие и свое специфическое значение. В отношении подобного рода качеств наша концепция «настроя» тогда одновременно могла бы предложить и ее услуги, и, равно, - не настаивать на окончательном решении. Конечно, и «стонам», и «защитным движениям» и не дано знать иных причин, помимо такого источника как некое стрессовое или даже болезненное состояние, но и, с другой стороны, здесь вряд ли правомерно предположение и должного уровня контроля над собственно формами выражения данных реакций, скорее представляющих собой автоматизмы. Но и само собой построение «портрета» личности уже в какой-то мере невозможно в отсутствие констатации и характерной манеры проявления себя в сложной ситуации, вполне возможно, что не собственно формы «настроя», но и нечто «внутренней инерции», слагающейся из автоматизмов, усвоенных практик и т.п.

Ленину равно не избежать выражения его критического отношения то и к той форме реализации личных качеств, что позволяет отождествление под именем «темпераментная корреляция». То есть, следует предположить, ему уже ничто так не свойственно, как дискредитация значимости собственно данности такой специфики, чему непременно дано означать или пребывание в поиске шумной компании, или, напротив, тягу к обретению спокойствия. Но в действительности личности, так или иначе, не уйти от неизбежности выявления и подобного рода склонности, и потому индивиду и дано обнаружить или тягу к энергичным формам ведения деятельности, или - к обустройству окружения как средству поддержания «равновесия». На наш взгляд, если человек в его жизненных обстоятельствах все же обнаруживает постоянство в специфических формах присущего ему темперамента, то это просто исключает иное понимание, нежели как отождествление в значении нечто весьма подобного тому, что в смысле отношений предлагаемой нами схемы и предполагает истолкование под именем «настрой».

Специфика, что по меркам используемой нами системы понятий и позволяет воплощение в имени «практики формирования микромедиасреды», - это либо проявляемая индивидом способность выстраивания окружения как окружения лица, приверженного неким практикам или воззрениям, либо, напротив, формирование подобной среды то и в «открытой» форме, непременно предполагающей наличие начал конформизма. Здесь и следует начать с представления примера - в «логике» ленинского текста того же Беркли почему-то ожидает представление как «мыслителя, способного к воплощению в различные амплуа». То есть Беркли здесь непременно и предполагает признание конформистом - лицом, не приверженным неким строго заданным принципам, но способным к приданию своему поведению формы, что уже более подобает неким складывающимся обстоятельствам. Напротив, самого Ленина и превозносимых им «знаковых фигур», в особенности одного из них, если и отталкиваться от ряда предложенных характеристик, и следует определять как характерных «нонконформистов», рыцарей без страха и упрека, действующих лишь на началах следования неким установкам и изгоняющих из ближайшего окружения даже и намек на всякое приспособленчество. Точно так же другой характерной практикой формирования микромедиасреды возможно признание и нечто поведенческой «половинчатости», в нашем случае - «боязни или неспособность открыто, прямо, решительно и ясно рассчитаться с покинутыми взглядами». В интересующем нас смысле за всем этим и возможна констатация неких посылок в той же форме «настроя», так или иначе, но подвигающего личность к приданию окружению или характера окружения лица с тенденциозными представлениями или, напротив, приемлющего и известную всеядность. Равно и нечто непременным дополнением общей характеристики личности возможно признание и некоей следующей существенной формы «придание настроенности».

Огл.  Вновь «способность»: качества способностей

Определенному стечению обстоятельств, пусть не обязательно в «актуальной» форме, но неизбежно дано наделять индивида и качествами «творца». А здесь как таковой способности к творчеству не дано исходить из иной возможности, помимо использования наличных способностей. Но мы в данном отношении уже определенно несчастливы в Ленине, явно банальном в характерном ему представлении о способностях, когда созданная им картина не знает оценок ни глубины эстетического восприятия, ни наличия особых творческих глаза или слуха, ни качества владения инструментом или качеств удивительной легкости слога. Ленин в своем следовании избранной им специфической манере готов судить в пределах лишь заданной себе «черты оседлости», идущей от неизменной у него как рефрен альтернативы «гениальность - глупость». Его не волнуют ни наблюдательность натуралиста, ни искусство экспериментатора, получающее выражение в тонкости постановки опыта, ни комбинаторные способности или проницательность математика или шахматиста, ни практическая сметка и оперативность коммерсанта, его беспокоят лишь ум и безумие как руководящие начала восприятия неких концептов или принципов.

Но и подобного рода характерно контрастная схема «поляризации ума и безумия» равно позволит обнаружение и некоей характерной типологии. С одной стороны, здесь дано действовать и вдумчивости как способности погружения в некую идею или гениальности как природе способности построения меткой фразы, а равно и «недостатку ума», «глупости» и «тупости» как источникам неоправданных претензий, самодовольства, индифферентности, избыточной приземленности или неуместной витиеватости. То есть такое разделение, если не вдаваться в предмет справедливости предлагаемых оценок, и есть разделение по признаку способности точности и пунктуальности выделения обоснований и посылок и, напротив, проникающих в построение некоего представления натяжек или поспешности. Или - что и гениальному художнику, что и глубокому мыслителю непременно важно наличие «верной руки» - той же способности верно схватывать и избегать фальши в построении предлагаемой схемы. Иными словами наличие способности - это, помимо прочего, и своего рода форма проявления «аккуратности», - или, положим, той же выверенности если не движений, то движения мысли, тогда уже лишаемого всякой возможности отклонения от требуемого направления.

Тогда позволяет ли подобного рода способность к «трассировке» порядка поступка, включая в число подобного рода поступков и процедуры мысленной спекуляции то и понимание как нечто простая производная как такового «настроя»? Скорее всего, подобную способность и ожидает признание как производной «настроя», но непременно лишь «в том числе» такой производной; здесь, в частности, равно следует принять в расчет и вероятность такого сочетания как наличие способностей одновременно с умственной леностью. А чем именно и возможно признание тех «задатков», что лишь при должном развитии и позволяют обращение подлинно «талантом» все же следует относить к предмету отдельного анализа. Во всяком случае, Ленин не готов предложить нам каких-либо достаточных подсказок.

Огл.  Коммунальность: область персонального этоса

Человек - «существо общественное» и тогда он не в состоянии не развить в себе и столь существенных ему качеств общественности. В подобном отношении человеку дано обустроить и нечто «аксиологический интерфейс» во взаимодействии с обществом, чему равно дано предполагать продление и на самого себя, когда что в направлении общества, что в направлении на самого себя ему дано обнаружить и такое качество, как аккуратность. То есть, хотя с одной стороны, задание области персонального этоса исходно и предполагает возложение на присущую личности специфику «позиционирования в обществе», но такое обстоятельство не позволяет и его признания как «окончательного». Поскольку, с другой стороны, той же способности позиционирования дано прирастать и тем, что и самоё себя индивиду дано характеризовать то и как объект и адресат его же собственных действий, то потому и по отношению к себе он равно вынужден выстраивать такого же рода характерный этос. Конечно, от избранного нами источника напрасно ожидать представления таких известных или важных качеств этоса, чем и правомерно признание той же «заботы о красе ногтей» или качества обходительности, но, несмотря на такой недостаток, этосу дано найти здесь и характерно подробное представление, что явно приглашает к его должному использованию.

Итак, этос не просто реален, но одновременно предполагает задание в присущей направленности, и тогда наш обзор и следует начать с рассмотрения позиций, где такая направленность или не столь значима, или характерным образом универсальна. К примеру, здесь возможно рассмотрение и таких позиций, существенных для самого индивида, как усердие, старательность, педантизм, добросовестность, последовательность в ведении деятельности и, напротив, неряшливость, невежество и леность мысли. Ясно, что в правилах нашего источника подобные маркеры - они же и признаки форм литературного творчества или актов познания, где примером «лености мысли» и дано послужить биологизации истории, а положению одновременно примера невежества и неряшливости дано отличать и «игнорирование содержательной составляющей» неких широко известных тезисов. В русле того же тренда и той же «старательности» дано отметить и старание замолчать некую точку зрения, причем и «усердию» не избежать подобного же целеполагания - проявления лишь в случае принесения неких «клятв и божб», когда, напротив, «педантизму» дано удостоиться представления в значении лишь непременной черты одного из мыслителей. Здесь же и характеристика «последовательность в ведении деятельности» - это нечто качество группы мыслителей, когда «добросовестности» дано удостоиться и более разнообразного представительства, и потому предполагать отдельный анализ то равно же и с нашей стороны. Собственно специфика используемого источника и предопределяет «добросовестность» как характеристику, знающую приложение к следующим вещам - с одной стороны, такому качеству дано отличать и нечто эпизодические «актовые» формы, подобные вынесению оценки, и, с другой, отличать и как таковое позиционирование индивида, на что и дано указывать случаю «добросовестного врага». Тогда уже в смысле нашей постановки задачи данная типология вряд ли что прояснит в предполагаемом нами «раскладе», но ей не перечеркнуть и предложенного нами решения - скорее всего, любые подобного плана позиции - непременно проекции и неких установок, быть может, в ряде случаев и бессознательных. Хотя возможно, что подобные установки равно могли бы представлять собой и результат усвоения опыта социального взаимодействия, но в важном нам смысле этому вряд ли дано порождать и хоть сколько-нибудь существенные изменения.

Тогда уже вслед исследованию как бы нечто «универсальных» форм индивидуального этоса правильным выбором дано предстать исследованию и таких его форм, что, скорее всего, или по большей части или даже собственно и направлены вовне. Конечно же, подобного рода специфику и дано обнаружить тем же прохиндейству и ханжеству, а вслед за ними и важничанью, стыдливости, и здесь же порядочности и уважительному отношению, а, кроме того, проявлению терпимости и двуличию, а, равно, научной добросовестности и уважению к печатному слову, а также и честности. То есть тогда перед индивидом и дано открываться возможности выхода «на широкий простор» выбора «стратегии и тактики» поведения либо прямо по отношению социального коллектива или - по отношению отдельных его представителей, либо - по отношению нечто, собственно и обнаруживающему качества объекта усвоения для такой социальной общности наподобие научных открытий. В таком случае, что же именно для используемого нами источника и позволило обращение то и нечто очевидными образцами проявления или, равно, и самой специфики прохиндейства, ханжества и двуличия? В частности, для него образцом ханжества и возможно признание философского идеализма, что «ханжески отвергает материализм при разборе вопроса об идеальности или реальности мира с тем, чтобы на уровне экзистенциальных запросов практиковать материализм в самом грубом смысле», с чем, конечно, невозможно не согласиться. И равно указываемому в источнике «прохиндейству» дано обнаружить сходную природу - такова якобы деятельность «литературных проходимцев занятых спаиванием народа религиозным опиумом», «двуличие», согласно данной версии, это контраст между суждениями, произносимыми на публику и адресованными узкому кругу или такое использование некоего представления, за что адепт подобного понимания «не желает отвечать». Здесь, собственно, невозможно сомнение, - в любом случае подобным формам и дано обнаружить специфику установки, а, значит, и некоего «настроя», если только они не позволят признания и как таковыми порождениями недомыслия. Еще одну возможную подгруппу здесь равно дано образовать и тем же важничанью и, напротив, стыдливости, а также уважительному отношению и уважению к печатному слову - все это так или иначе и есть нечто «демонстративы», или проявления, если не напрямую, то по факту предполагающие фиксацию в социальном окружении. А отсюда и как таковому нашему анализу подобает обратить внимание и на такую «пару противоположностей», чем возможно признание и само собой пары в составе важничанья и стыдливости. Но для важничанья наш источник все же позволяет себе опустить развернутую характеристику, для него оно лишь иронический компонент выражения «важничанье пустышкой», когда, напротив, «стыдливость» - чуть ли не его «регулярное выражение». Хотя и подобной завидно регулярной форме не везет с уточнением во временных пределах, но ее вознаграждает и типологическое закрепление - обращение или стыдом за поступки, скажем, высказывания или литературные поделки, за «родство» с кем-либо, или и за чью-либо неловкость, наконец, это и стыдливость как ощущение неуместности, характерное выражению «стыдливый материализм». А далее равно и вне всякой связи с условием постоянства или, напротив, нерегулярного характера, и та установка, что позволит истолкование как прямо определяющая некие «важничанье» и «стыдливость», позволит отождествление и как разновидность же установки, чему дано указывать и на ситуацию возобладания в индивиде нечто определенного настроя. Но теперь уже «уважительному отношению» и «уважению к печатному слову» - им дано ожидать и любопытного усреднения в силу действия той очевидной причины, что предпочтение источника - непременное упоминание этих форм лишь каждую в ключе отсутствия. Так у неких мыслителей дано исчезнуть уважительному отношению к собственным воззрениям, когда они желают обнаружить причастность некоторой популярной доктрине, а «уважения к печатному слову» характерно недостает и собственно лицу, незнакомому с некоей известной литературой. И тогда если в одном случае непременно следует подозревать действие некоей установки, то во втором - да, при возможности и некоего «случайного» влияния, опять же, всякое осмысленное пренебрежение изучением литературы - это равно и установка. В этом случае теперь уже и завершающему этапу нашего анализа данной группы форм этоса дано составить собой рассмотрение и той группы подобного рода форм, что, согласно нашему источнику ожидает образование из тех же порядочности, научной добросовестности и честности. Конечно, это нечто универсальные формы, применимые не только к другим индивидам, но, равно, в отношении самого себя, и все они в истолковании используемого нами источника - непременно и «формы неприятия» фальсификации или подлога; тогда в подобном отношении данные формы - они же и очевидным образом установки. Наконец, на наш взгляд, и «проявлениям терпимости» дано составить уже нечто свою особую статью. В любом случае, «терпимость» - это не нечто гомогенное, но, напротив, разнообразие форм, способных, соответственно, скрывать за собой и некие специфические мотивы. Используемый нами источник, что характерно, яростно не приемлет формы терпимости ряда философских концепций к мистике, чему и дано предполагать признание как нечто «терпимость в значении пособничества». Но здесь же возможно указание примера одно время широко склоняемой «терпимости к недостаткам», чему не избежать признания и как склонности к прощению неких слабостей. Но какая бы она ни была, «терпимость», если ей и дано составить нечто осознанный выбор, то возможную специфику ее природы все же следует искать в наличии владеющего индивидом настроя.

Наконец, среди множества всякого рода форм реализации персонального этоса нам дано обнаружить теперь и формы нечто «внутренней дисциплины» или «имманентной манеры», где примером первой возможно признание той же «совести», а второй - равно же и «ребячества». Тогда если задаться целью обобщения той типологии, что и отождествляет с подобными формами используемый нами источник, то «ребячество» для него - мысль о том, что изобретение нового понятия как бы позволяет «отделаться» от сложной проблемы, а «совесть», с одной стороны, это нечистая совесть, с другой - форма совестливого поступка. В этом случае мы вряд ли сможем воспользоваться такой типологией, но - сможем извлечь из нее и возможную подсказку - то же «ребячество» мы и позволим себе представить как нечто манеру импульсивного, нисколько не критически взвешенного планирования поведения, а «совесть» - как форму планирования поведения, исходящую из порядка некоей опережающей оценки. Причем здесь равно не следует думать, что «совесть» - некая нравственно положительная совесть, идею чего и следует парировать примерами криминальной совести или своего рода совести в бизнесе, полагающей более нравственным успех бизнеса даже при условии ущерба потребителю. Тогда и для беспокоящих наш источник когнитивных проблем «совесть» - это, по сути, идея приверженности поиску истины, уже невзирая ни на что. И если «совесть» в этом случае следует понимать и не иначе, как порождением настроя, то и «ребячеству» в подобном отношении равно дано оказаться тем же порождением настроя, но, по сути, - теперь уже его «наигранной» формы. И одновременно в его естественной ипостаси «ребячество» все же следует связывать с известным недостатком осознанности. Но здесь возможно и то допущение, что недостаток осознанности, ведущий к ребячеству - все же это не настрой сам по себе, но его некая «параформа», чему в условном понимании равно дано предполагать представление то и как некоему инварианту «настроя».

Теперь, вслед за прояснением ряда существенных форм этоса нам подобает предложить нашу оценку и двум следующим приводимым источником формам. Одна такая форма - практика задания планки, вторая - позитивная программа выстраивания «благих намерений». По сути, как мы позволим себе оценить, от нас и не потребуется особой проницательности, чтобы выделить в природе подобных форм и само собой манеру или практику развития или опоры на некий ценностный фундамент. Либо, в одном случае, действиям или поступкам следует предполагать некий уровень достаточности, либо собственно идею «благих намерений» и следует определять как идею смысла поступка. В части же типологической специфики предлагаемый нашим источником пример практики задания планки - что-то подобное требованиям к жене «быть выше всяких подозрений», когда «благие намерения» - опять-таки, пример и нечто «регулярного» выражения. А тогда и в «ряду употребления» формы «благие намерения» просто невозможно не увидеть и те же ложно понятые намерения, и благие намерения, дискредитируемые самой их реализацией, и просто декларативную форму таких намерений и, наконец, и само свидетельство их наличия. Конечно, в интересующем нас смысле подобная типология вряд ли продуктивна за исключением момента, что наличие благих намерений - это и любым образом наличие устойчивого настроя, собственно как подобного рода специфике дано отличать и практику задания уровня требований.

В таком случае нам пора приступить к подведению итогов нашего анализа сферы персонального этоса, что, как можно оценить, обратился получением и такого прямо ожидаемого результата, как подтверждение предложенной нами модели и, кроме того, внес свой вклад в становление и представления о возможности неких исключений или «уподобленных форм» настроя. То есть, как оказалось, индивид способен располагать и такими формами когнитивной или интеллектуальной инерции, как недостаток осознанности, слишком короткая дистанция предвидения, ограниченность опытной базы, чему равно дано предполагать признание в значении и нечто инварианта настроя. Или притом, что личности дана возможность обретения некоего настроя непременно как продукта характерного генезиса, для нее равным образом не исключена подверженность и некоей форме «инерции», что любым образом позволит признание как «продолжение в установке» тех же дефицита способности или инициативы индивида.

Огл.  Идеал репрезентации: индивид - «средоточие воли»

Избранный нами источник не в состоянии предать забвению и проблематику волевых качеств личности, но, к сожалению, он ограничивает ее пределами прямо-таки скромной картины. Тогда и не помешает начать с рассмотрения тех качеств, что предполагают оценку как нечто качества ограниченности волевого начала или формы «безволия».

Итак, если следовать за источником, то очевидными образцами недостатка волевого начала или безволия возможно признание как таковых боязливости, трусости и малодушия, причем в смысле частоты упоминания наш источник и отличает выделение в нем «боязливости». Если и признавать справедливой такого рода «расстановку акцентов», то чему именно и дано стоять за подобного рода формой «недостатка воли»? Здесь если опереться на найденные нами примеры, то характеристике «боязливости» главным образом дано означать состояние или неспособности к открытому обозначению философской позиции, или - неспособности к совершению поступка окончательного разрыва с кем-либо или чем-либо, или ей дано означать боязнь «сказать правду» как и боязнь отождествления себя с чем-либо. А если обобщить, то подобного рода «боязливость» и есть нечто страх заявления себя как нонконформиста, своего рода подверженность влиянию устрашения, в конечном счете, исходящего из ограничения объема коммуникации или социального признания. И тогда каким бы смехотворными и не дано показаться подобным страхам, но в экзистенциальном смысле угроза ограничения поля социального взаимодействия все же допускает признание как существенная форма угрозы. Но отсюда и сама собой подобная «боязливость» как практика предупреждения существенной угрозы - непременно практика следования установке, хотя, в ряде случаев, может статься, и не осознаваемой на уровне рефлексии, но не более чем подсознательной. А далее то нечто, что используемый источник и склонен оценивать как «малодушие», - ему дано предполагать признание и как неспособность к постоянству в приверженности, здесь - к приверженности философской традиции. В принципе, нам сложно оценить, что такое подобное «малодушие», во всяком случае, здесь неприемлемо и исключение влияния неразумности и даже безалаберности и бессистемности. Но тогда и отстаиваемый нами принцип «настроя» здесь равно позволит обращение и возможным инвариантом теперь и в форме недостаточного развития интеллекта, чем правомерно признание и той же неосмысленности. В любом другом случае подобное «малодушие» - оно равно и возможное следование установке конформизма. Наконец, «трусость», как полагает наш источник - это практика выбора заведомо слабого, но никогда не сильного оппонента, хотя и собственно оппонент в данной схеме равно подлежит определению как отвечающий тем же. Отсюда и сама собой «трусость» будет предполагать признание попыткой упреждения ущерба, явно ожидаемого от некоего взаимодействия. А если под «трусостью» понимать и намеренный выбор слабого оппонента (или - «укромного местечка», если говорить в общем случае), то она и есть очевидная установка или настрой.

Используемому нами источнику равно дано указать и на такие явно позитивные формы волевых качеств, как смелость и манера «знай наших», хотя, если быть точным, употребляемые лишь в ироническом ключе. Тогда если кому-либо дано обнаружить недостаток смелости для признания, то другому - и свойство повести себя столь безоглядно, что его действия - лишь карикатура на манеру «знай наших». Хотя подобный материал и не позволяет признания как подобающий для построения должной типологии, но, тем не менее, и манера «знай наших» - явно следствие принятия установки, а тогда и «смелость» не столь однозначна и ей равно дано принимать и форму «безрассудной» смелости. И вновь мы имеем дело с наличием некоего настроя или действительностью некоего его инварианта, уже не подконтрольного разуму.

Но подобной коллекции волевых качеств равно дано ожидать пополнения и таким экземпляром, как нечто волевая посылка, прямо позволяющая становление самого себя посредством некоего самоотождествления. В обычном случае - это характерный выбор некоей формы общественной, политической или культурной приверженности, в нашем случае - «комплементарность» к контенту, способность «молиться» на некий тезис, принцип или концепцию. В данном случае равно возможно предположение влияния и некоего настроя, если и не само собой реальности такого настроя.

Но, увы, тот момент, что незаметен для избранного нами источника - это качество само собой «букета» волевых качеств позволять обращение здесь же и важнейшей формой характеристики личности. То есть для человека, явно не лишенного смелости в части совершения поступка, равно естественно обнаружить стеснительность и в части выражения собственной мысли, хотя, конечно, более частое сочетание - смелость в речах и трусость когда доходит до дела. Здесь равно возможна и та комбинация, как смелость в предложении грандиозных планов и, напротив, прямой страх их воплощения, как и отсутствие страха тяжелой работы, но здесь же и прямая боязнь осознания смысла и цели деятельности. Равно возможно и настойчивое следование некоей приверженности и при этом и страх перед каким-либо анализом определяющего ее предмета, как характерное большинство современных верующих уже определенно обнаружит страх и перед теологическим диспутом. Однако, на наш взгляд, специфика подобной избирательности - отнюдь не предмет прямого воздействия настроя, но, напротив, результат синтеза или комбинирования элементов, что и предполагали выделение посредством предпринятых здесь «теоретических изысканий». И если на предмет подобного сочетания и посмотреть как на собственно предмет синтеза, то он и позволит признание явным продуктом установки, собственно и определяющей этот синтез, или - в известном отношении установки и как бы нечто «внутренней аксиологии».

Огл.  Формы социализации: характерные манеры

Комплексу личностных качеств не только дано обрести выражение посредством характерной психологии или комплекса способностей, но и посредством действительности такого ряда способностей, как формы и возможности вовлечения в коллективную организацию или, проще говоря, в становлении «форм социализации». В свою очередь эти формы неоднородны по типологии, и их обзор следует открыть рассмотрением явно более удобного для анализа типологического отдела, чем дано послужить той же репрезентации в коллективе на положении обладателя характерной манеры или манеры совершения действия. То есть человек для окружающих способен представлять собой определенную ценность теми же присущими ему аккуратностью, дотошностью, исполнительностью, или готовностью поддержать или вовремя остановить, дать ценный совет и т.п. В таком случае, какие же подобного рода качества и находят признание теперь со стороны нашего обычного источника?

Если вести речь о «манере действия», то здесь наш источник явно не изощрен и потому склонен ограничиться лишь следующими двумя характеристиками, чем дано оказаться и тому же «кокетству», как и манере «срываться в бой», то есть - приверженности решительной манере совершения поступка. Тем более, что и под «кокетством» источник равно склонен подразумевать нечто допустимость для мыслителя заигрывания с неуместными доктринами или формами философской традиции, а характеристика «срываться в бой» в его понимании - привычка с ходу и без всякой задней мысли допускать формулировку и неких идей. В таком случае, если и ограничиться выделением существа представленных здесь примеров, то им скорее дано указывать вовсе не на настрой, идущий из некоего разумного начала или уровня способностей, но на нечто идущее от некоей неразумности уже как инварианта настроя. То есть в подобных случаях нечто условным «заместителем» настроя и возможно признание нечто известной неорганизованности.

Избранный нами источник не обходит стороной и такую любопытную форму манеры действия, как состояние подконтрольности поступка, выделяя в этом лишь позицию «неосторожности», но странно забывая о действительности прямой альтернативы, а также осмотрительности, внимательности и т.п. В нашем смысле и осторожность, и неосторожность и - равно и любая иная форма контроля поступка - они же и результаты следования принятой установке.

Специфика «манеры действия» - равно отличительная особенность и такой формы ведения активности, как совершение когнитивных актов. К счастью и здесь нашей коллекции извлечений дано обозначить следующие три позиции - концентрированное оппонирование, положение сбитого с толку и специфику само собой «путаника». «Концентрированное оппонирование» - это нечто фокусировка на критике чего-либо, вызванная резким неприятием объекта критики, положение сбитого с толку это странным образом положение «наполовину» сбитого с толку, ну а «путаник» - то и само собой как бы специфика некоего индивида. Конечно, за всем этим вряд ли следует ожидать и чего-либо иного, помимо наличия характерного настроя, но в случае «путаника» - то и отсутствия должной разумности. И здесь нам и остается лишь выразить сожаление, что в источнике мы не находим ни слова ни о проницательности, ни о глубокомыслии, ни об образованности или способности «легко схватывать».

Другой немаловажной формой «манеры действия» возможно признание и своего рода навыков в части совершения акта «событийной формализации», в нашем источнике - одного лишь «признания», но кроме них и отрицания, а также договоренности, обещания или подтверждения и т.п. Здесь, в конце концов, из идеи структурирования социального пространства нам также легко выйти и на условие наличия установки, что, собственно, и определяет способность к формулировке «признания» и т.п.

Наконец, что столь характерно источнику, он равно допускает выделение и такой типологической разновидности манеры действия как «глупые и бесплодные формы деятельности». Подобные формы деятельности, как мы позволим себе оценить, также позволят признание и порождениями той же разумности, но, одновременно, - и порождениями неразумности.

Огл.  Индивид: специфические способности оператора познания

Человеку дано обнаружить и важное качество самой способности понимания мира, подлежащего осознанию или в некоем освещении, или - под неким углом зрения или - в представлении вполне определенной, а не какой-либо иной комбинацией фрагментов. Равно человека дано отличать пусть в своей основе и универсальной, но в частном представлении характерно специфической вооруженности средствами и орудиями познания. Подобным моментам, пусть в значении лишь отдельных проблесков среди беспорядочного потока и дано иметь место в том же нашем обычном источнике.

Увы, наш источник так и не находит нужным приведение хотя бы и каких-то адресных характеристик процесса предложения доказательств, употребления возможностей интуиции, часто многостадийного процесса получения важнейших технических решений или ревизии неких представлений по основаниям дополнения объема опыта некоей новой эмпирикой. Тем более что и собственно Ленина скорее следует понимать тем же не владеющим, чем владеющим технической аргументацией, и, вдобавок, не лишенным и ряда проблем в знании теорий естествознания. Тем не менее, в частности, здесь возможно выделение и такого средства ведения рассуждения, как применение посылок - «козыряние словечком и ходом мысли заимствованными у реакционных профессоров». Другим интересным источнику средством построения рассуждения и правомерно признание практики употребления авторитарной ссылки, в просторечии - «ссылки на ученые имена». Здесь наш автор, хотя и адресует упреки другим в подобном образе действий, но и сам бесконечно увлечен процессом извлечения цитат из суждений ряда знаковых фигур. На наш взгляд совершение таких актов все же позволит признание и нечто действием «совершения мышления», но и собственно идее подобного действия дано покоиться на убеждении, то есть - на наличии установки или настроя.

Далее наш источник не минует и такой существенной составляющей скорее практики обретения убеждений, чем анализа проблем естествознания и точных наук, как распознание в ком-то качеств единомышленника. Причем важно понимать, что отождествление как единомышленника - никоим образом не поверхностная оценка, но в любом случае представление о достаточном числе моментов совпадения во взглядах или манере ведения рассуждения. Скорее всего, здесь возможно предположение действия и нечто комплекса установок, позволяющих признание единомышленником - это и понимание возможности одинаково мыслить, и - понимание открытости такой возможности совпадения для верификации, и, конечно, и наличие установки на поиск в окружении носителя совпадающих представлений.

А тогда уже как третий и последний пример некоей когнитивной практики нашему обычному источнику дано предложить вышучивание. Причем здесь равно важно понимать, что вышучивание тем же самым образом и позволит признание как одно из наиболее употребительных средств или способов разрешения неких проблем и для собственно автора; и здесь же и единственному употреблению в источнике характеристики «шутники» дано обнаружить не прямой, но иронический смысл. Тогда, по сути, вышучивание и позволит признание как средство прямого воздействия на психическую устойчивость, нежели средство ведения рассуждения, за ним явно больше и дано стоять конфликтной установке одновременно с пониманием эффективности подобного инструмента или - то и его признанию как средства деморализации или, напротив, как средства поднятия тонуса.

Но все же если отстроиться от заданной нашим источником тональности, то проблему когнитивного инструментария и следует определить не только порождением настроя, но равно и порождением развития умственных способностей, о чем сложно судить посредством представления таких примеров, как шутка или авторитарная ссылка. Поэтому и анализ предмета, чему и дано было бы стоять за индивидуальностью помимо условия настроя, мы позволим себе оставить для рассмотрения ниже.

Огл.  Индивид: социализация посредством актовых форм

Не только в человеческом, но даже и в животном бытии совершению неких актов дано означать действие задания и некоей формы социальной причастности, таковы не просто дружеское общение или поддержание деловых контактов, но и выражение приязни, неприязни, предостережения, поддержки и т.п. Тогда со стороны рассматриваемого нами предмета подобного рода акты и позволят обращение нечто типологией «социально-деятельностной активности функционально-социализирующего толка», чему, в свою очередь, дано предполагать конкретизацию посредством исследования комплекса примеров, привычно извлекаемых нами из того же источника.

Итак, если последовать за источником, то средствам социализации, обретаемым в силу развития некоей активности, дано обнаружить и специфику факторов, достаточных для воспроизводства и таких порядков как порядки воплощения нечто «обстоятельственных рядов» условий, собственно и предопределяющих такие формы. Как таковому источнику уже прямо дано указывать на действительность двух следующих факторов подобной природы - состояния униженности (условно как производного «череды» унижений) и цепи неприятностей. Иными словами, индивиду равным же образом дано знать и ту возможность социального представительства, как нечто положение адресата унижающего воздействия («забитость») или жертвы череды неприятностей; а если уйти от представленных в источнике примеров, то индивид равно позволит признание субъектом и череды успехов, пережившим период приключений или просто погруженным в серые будни. Казалось бы, любой подобного рода «обстоятельственный ряд» дано отличать специфике не более чем «внешней» индивиду атрибутики, но по существу это не так. Как и отпетому уголовнику не дано признавать «унижением» помещение на нары, так и не всякому индивиду дано оценить неприятности или радости как «унижения», «неприятности» или «удача». Если для кого-либо необычные ситуации - они же и «приключения», то в ином понимании - они же и серые будни. Следовательно, и для социального позиционирования в качестве субъекта унижения или пережившего череду приключений неизбежно и осознание себя как пережившего подобное состояние. Отсюда и позиционирование себя «через ряды обстоятельств» уже как субъекта подобного «ряда обстоятельств» - то и непременно настрой. Тем не менее, здесь возможна и внешняя идентификация индивида с такой спецификой, иной раз совершенно не связанная с его внутренним состоянием, - но такого рода сугубо внешнюю меру действительности личности мы позволим себе вынести за пределы рассматриваемого нами предмета.

Среди форм социально-деятельностной активности уже ничто так не любезно собственно автору рассматриваемого нами источника, как те же «актовые эмоциональные демонстрации». В состав подобной группы и возможно включение тех же лобызания, посыпания головы пеплом, раздирания на себе ризы своя, исполнения музыкальных композиций и танцев. Конечно, в «сухом философском» контексте за всем этим и следует видеть существенно критический или иронический посыл, но для нас подобные проявления скорее любопытны в самой присущей им «прямой» природе или в значении трансляции в возможное окружение и нечто владеющего индивидом эмоционального состояния. Здесь, конечно, не исключено совершение таких действий и в состоянии аффекта, но и аффект на наш взгляд - инвариант настроя, ну а если подобные действия некоторым образом разумны, то за ними следует стоять и наличию настроя.

Наконец, используемому нами источнику доводится угостить читателя и такой формой обстоятельственного ряда деятельностного начала социализации, чем и возможно признание увиливания. Естественно, что увиливание - далеко не уникальная форма в своем типологическом классе, и здесь же дано состоять и непременной готовности предложения помощи, и - способности обращения в шутку, и знанию готового ответа едва ли не на любой возможный вопрос. Здесь же, конечно, возможно выделение и характерной манеры непременно поиска внешнего совета или странного рода «прямизну реакции». Тогда здесь вряд ли следует искать таких начал, как аффект или какие-либо иные формы бесконтрольного отклика, но непременно возможно предположение и различного рода разумности, где каждой специфической форме разумности и дано «порождать и впитывать» уже ее специфические разновидности установки.

Но если порядки «обстоятельственных рядов» и отличает специфика действия на «факторном уровне», то из этого вряд ли следует, что невозможны и формы воздействия, предполагающие отождествление не иначе как нечто «прямые формы» акта социализации. Или - индивиду равно доступна возможность совершения и такого рода действий, что непременно позволяют признание как нечто акты прямого формирования или устранения неких связей социальной ассоциации.

Пожалуй, ничему в использованном нами источнике не дано найти столь глубокого и обстоятельного отражения, как определены там действия прямого формирования социальных связей и отношений ассоциации; даже собственно перечню подобного рода актов дано занять немалое место. Тогда чтобы лишь описать подобное многообразие, нам, не прибегая к прямому перечислению, и следует начать с разделения таких актов на ряд возможных типологических подгрупп. В частности, к одной такой подгруппе возможно отнесение как актов образования и формирования связей социальной ассоциации, так и актов прямого нарушения связей ассоциации. Так, ряду действий разрушения связи ассоциации и дано обрести выражение в таких поступках, как акты деморализации, выражения неприятия, проявления антипатии или дискредитации. Напротив, ряд образования и поддержки связей ассоциации дано составить действиям, подобным содействию и помощи, заключению компромисса и проявлению конформизма, проявлению солидарности, поступков поддержания дружбы и проявления преданности. Далее действия формирования и поддержания связей в порядке определенного «статусного упорядочения» позволят представление либо как действия клиентской идентификации, либо, в дополнение, как акты прямого выражения сервильности. Кроме того, сюда же возможно отнесение и группы демонстраций, как правило, позитивного свойства - действий выражения привязанности, публичной идентификации, демонстрации мироощущения, актов демонстрации приличествующих моменту, просто поступков выражения симпатии или актов выражения одобрения. Актам формирования социального фона здесь отчего-то дано знать лишь представление в виде «дипломатического» характера поступка, но странным образом не в практике выражения в прямой и нелицеприятной форме. Ну и, наконец, по отношению общества здесь подобающее место дано найти и становлению личности как носителю эгоизма.

Как можно видеть, если и довериться Ленину, то человеку дано обнаружить поистине массу возможностей формирования различного рода связей и зависимостей, как расширяющих социальное представительство, так и ограничивающих круг репрезентации. Но насколько в значимом для нас смысле важна уже собственно типология подобных актов, вынуждает ли она к усовершенствованию предложенной нами схемы или укладывается в уже обозначенные пределы? Как мы позволим себе оценить, и собственно природа подобного рода актов не позволяет выявления иного плана установок помимо привычных настроя как порождения разумности и подсознания как различного рода автоматизмов или форм безотчетливого тяготения. Другое дело, что само собой многообразие по существу нечто сети подобного рода связей и предполагает своего рода управление самой способностью обретения или задания настроя, что и показывают примеры таких актов, как акты проявления конформизма. Возможность идти на уступки, смягчать атмосферу конфликта и поиск примирения - образцы нечто внутренней рефлексии и «переоценки ценности настроя», то есть функционала управления, направленного не в сторону внешнего адресата, но обращенного на нечто собственное состояние. То есть и психология, если она действительно «психология», - это и в определенном отношении «политика», проявление осознания равно же, что объема возможностей, что - состоятельности целей и задач, а равно и достаточности внешнего и ресурсного подкрепления для реализации заданной установки. Но, к сожалению, как владеющая Лениным идея непременно критического отношения к конформизму, так и крайняя краткость представления им собственно ситуаций проявления конформизма, уже не открывают перед нами желанной перспективы, а в поступках выражения похвалы, приветствиях и выражении презрения нам вряд ли можно обнаружить хоть что-либо новое помимо ранее известного.

Далее, к сожалению, и предмет «эгоистического начала» оказался несчастлив в нашем источнике с представлением и столь полезного для нас развернутого описания. Но тогда если следовать присущему нам пониманию, то «эгоизм» - это выбор жизненной стратегии, причем, конечно, не следует предрешать в какой мере верной, но, тем не менее, выбор некоей конфигурации социального пространства, больше включающего лишь себя и собственные интересы, нежели, скажем, интересы окружающих. Напротив, возможная альтернатива в виде формы «душа общества» - позиция, более включающая окружающих, нежели самого себя; и опять же, к сожалению, здесь нам вряд ли будет полезен и как таковой используемый источник.

Тогда при вероятном обобщении теперь и как таковая способность индивида к выстраиванию системы социальных связей и позволит отождествление не просто способностью и не просто наличием начал такой способности, но и нечто составляющей влияния опыта подобного синтеза. Тогда, как бы не хотелось Ленину, но и собственно «выражение презрения» - это никак не нечто установка, некоторым образом следующая из глубины души, но - непременно форма конформизма, - то есть форма задания стратегии, кажущейся более выгодной для некоей специфической ситуации. Тогда уже в иной ситуации, где, скажем, предметом такого «презрения» и хотелось бы избрать некую знаковую фигуру, этому образу действий дано принять и явно карикатурные формы, поскольку великим людям, как и всякому руководству, кому лишь дано «задерживаться», невозможно и ошибиться, но - им доступна лишь способность разделения заблуждений. И напротив, Ленин непременно прав в его иронии относительно «похвал», что адресованы не просто за достижения, но по большей части означают форму поддержки со стороны единомышленников кого-либо разделяющего убеждения здесь же и как таковых хвалителей.

Но личности равно дано обнаружить способность развития и некоей специфической активности, скажем, организации и управления состоянием коммуникации. Здесь наш источник скорее предлагает примеры не поступков, но - форматов таких актов, где один такой формат - формат придания подобной активности характерной телеологии, другой - придания порядку ведения коммуникации и своего рода «окраски». С телеологией дело обстоит существенно проще - здесь дано иметь место и некоему выбору целевой установки, что дано обнаружить и тому же «разоблачению», хотя в противоположность, скажем, равно возможно указание и восхваления, и - такой ряд позволит его продолжение и поучением, осведомлением, расспросом, уточнением и т.п. В нашем понимании всякая установка и есть «не иначе как установка», и здесь для понимания смысла подобного рода реальности нам и достаточно используемой теоретической базы. Другое дело, что фактор стилистической «окраски» практики ведения коммуникации избранный нами источник удосуживается иллюстрировать и много большим количеством примеров. Собственно в данном качестве и дано предстать той же издевательской манере порядка поддержания коммуникации, и - форме, определяемой как «маскировка содержательной и концептуальной специфики», а также, напротив, и «проявлениям откровенности», и здесь же и утомительной манере изложения и многоречивости. К сожалению, Ленин не находит нужным отметить в ком-то равно и «живость» манеры речи, а это и обратилось бы для нас существенной пользой. Поэтому со стилем в нашем смысле следует ожидать и известных сложностей - здесь мы наблюдаем и явно намеренные и так же и характерно не намеренные порядки поступка. Но здесь же возможно указание и того обстоятельства, что если несколько выше мы видели как «настрою» дано определять то же критическое осознания собственного опыта, то теперь в отношении манеры коммуницирования можно обратить внимание и на реальность иногда проскальзывающего нечто «недостаточного осознания» и отличающих самого себя возможностей. Человек нередко многоречив не в силу тяги к говорению, но - по неспособности к связному выражению мысли. Равно и «проявления откровенности» нередко позволяют признание лишь следствием недостатка культуры, а «утомительной манере изложения» дано найти причину в неспособности отслеживать реакцию собеседника. То есть предмет стилистической специфики коммуницирования не расширяет «поля» предлагаемой нами условной «теории», но, как и в предыдущем случае, лишь обогащает структуру ее типологического «шлейфа».

Наконец, и отличающей человека способности к познанию равно дано знать возможность облечения и некими формами совершения акта. Избранному нами источнику известны три варианта - когнитивный инжиниринг, когнитивный экспорт и, помимо того, и формы «когнитивного конфликта». Когнитивный инжиниринг для избранного нами источника - отнюдь не подчеркивающее выделение или множественное повторение, но, как там водится, «облачение в наряды декламации», укрывание под спудом и заметание следов. То есть это всякого рода «тактические» приемы представления в выгодном свете того, что иначе и предъявило бы некие упущения и недостатки. Конечно, в действительности когнитивному инжинирингу дано знать и непременно более богатую типологию, включающую в себя и всякого рода приемы концентрации или, напротив, «разжевывания», методы мозгового штурма и множество иных подобных форм. И равно за всем этим следует видеть и некий настрой, но никак не «всего лишь» настрой, но, в любом случае, - комплекс установок, поскольку вряд ли следует предполагать возможность и каких-либо подобного рода действий, то и слишком простых в реализации. Собственно инжиниринг и возможен лишь в случае, когда некто в состоянии предложить не просто способ разрешения проблемы, но как-то опереться и на видение сути проблемы. Подобным же образом, что столь характерно для используемого нами источника, формой «когнитивного экспорта» дано быть признанным лишь исключительно оглуплению, хотя формами подобного «экспорта» равно возможно признание и тех же привития культуры, научения способностям познания и коммуницирования, само собой образования, передачи практического опыта и т.п. В собственно инициирующей части за этим и не дано стоять чему-то иному помимо привычного для нас настроя. И, наконец, формой когнитивного конфликта здесь непременно служит «полемика», хотя таковой возможно признание и конкуренции вполне достаточных решений, осознания под разными углами зрения, или - различия установок в части выделения «важного». Здесь, хотя основным источником когнитивного конфликта и не исключено признание того же настроя, но иной раз равно дано иметь место и обстоятельствам, когда разжигающей конфликт «искрой» возможно признание и просто непонимания. Человеку нередко дано вступать в конфликт по предмету наличия неких представлений и в случае, когда ему что-либо остается неясным, а собеседник испытывает затруднения и с предложением понятного объяснения, или само собой данное лицо просто страдает узостью понимания. Случай когнитивного конфликта - он же и случай, с чем также успешно дано справляться и той же предложенной нами «теории».

Теперь если и позволить себе обобщение, то анализ возможностей социализации, реализуемых посредством совершения неких актов, никак не опровергает, но лишь подтверждает предложенную нами концепцию «настроя». Но равно ему удается привнесение и некоего расширения ее типологии теперь и за счет охвата тех форм, чему или дано следовать из способности самоконтроля поведения или, напротив, из недостатка «охвата» подобной формой контроля. В любом случае, исследование различного рода индивидуальных способностей непременно позволяет и обретение картины равно и подлинной значимости «настроя» и его интеграции и кооперации с другими существенными привходящими «начал индивидуальности».

Огл.  Социализация: ассоциативная адаптация

Если попытаться пунктуально придерживаться «отличающего Ленина» понимания, то индивиду дано представать и предпочитающим нечто «удобные» формы социальной и просто межличностной ассоциации. Индивидуальность прямо предполагает проявление в том, что, положим, для человека скорее характерно искать компромисс или тяготеть к разжиганию конфликта, или - предпочитать поиск дружеского расположения, или, напротив, ему ничто так не мило, как пребывание во вражеском стане.

Но, в таком случае, каким именно формам ассоциативной адаптации личности дано составить предмет интереса и собственно используемого нами источника? Здесь своего рода «логика» ведения повествования и определяет концентрацию на тех же эгоизме, или, возможно, его альтернативе «мещанской установке на формирование общности интересов», а равно - непризнании принадлежности и с ним же желании быть принятым за кого-либо, а также дружественности и враждебности, трусливом конформизме и, наконец, «ханжески мотивированном выборе притягательных начал». Тогда если обратиться к определению типологической специфики принадлежащих этому перечню позиций, то здесь скорее напрашивается констатация различия между «естественными и прямыми» и, напротив, скорее «наигранными» формами ассоциативной склонности. С одной стороны, человеку как бы «имманентно» дано тяготеть к поиску дружеского расположения или не пренебрегать возможностью развязать конфликт, как ему же не дано исключать выявления и характерного позитива в жестком эгоизме или, напротив, тяготеть ко всему, чем дано вознаграждать широчайшему коллективизму. С другой стороны, человеку как бы равно «имманентно» или даже в силу культурной установки дано следовать манере «не выдавать себя» и потому пребывать в поиске наилучшей маски, откуда и проявлять ханжество, скрывать принадлежность или выдавать себя за кого-либо.

Но что именно присущее такого рода специфике и следует характеризовать как важное в интересующем нас смысле? Скорее всего, здесь и возможно предложение гипотезы, утверждающей реальность и той условности, как нечто многостадийные формы задания установки или «настрой, порождающий настрой». Из некоей склонности к дружественности или враждебности дано проистекать и характерной форме дружеских проявлений и равно и определенной форме враждебной направленности. Здесь из как такового осознания, что именно и декларирует некая внешняя система ценностей, дано следовать и настрою на позиционирование как приверженца таких ценностей. И здесь же и как таковой момент благоприятной реакции в обществе будет способствовать закреплению коллективистских мотивов, и, напротив, неумение поставить себя в обществе усилит развитие эгоизма. Иными словами, если все предыдущие формы индивидуальной специфики и знали за собой настрой или его аналог, но всего лишь просто обустроенный в формате нечто конечной формы условности, то здесь нам дано обнаружить и форму настроя, что в некоем ряду зависимости подкрепляет собой становление и некоей следующей формы.

Как таковой возможности заявленного нами понимания дано предполагать постановку и следующего вопроса - насколько такой форме обретения индивидуальности как социальная адаптация дано предполагать обретение то и как нечто состоянию «глубины построения» условного «интенционального поля»? Насколько некий действующий настрой сложного порядка и предполагает поверку возможным подкреплением то и нечто наличием настроя «общего порядка», или, быть может, и нечто «широкого» порядка, чему и дано следовать из такого «общего» порядка? Насколько личности и дано реализовать себя не посредством воспроизводства «обобщенного типажа», но посредством той частной формы реализации персональности, чему некоторым образом дано лишь «отсылать» к неким общим началам индивидуальности? Возможно, что исследованию предпочтений в области социальной ассоциации и дано проявить природу такого важного начала индивидуальности, как «глубина опосредования» нечто «изначальных мотивов», непременно руководящих как таковым «становлением индивидуальности».

Огл.  Индивидуальность - продукт и начало «расширенного социотипа»

Для бытовых реалий нет ничего привычнее, нежели манера «встречать по одежде», то есть, фактически, представление, что подбор внешних покровов - отражение и внутреннего состояния. Иными словами, и в практике репрезентации индивиду не дано не проявить и того условного «облачения», что ему удается обрести и в процессе социализации. Отсюда мы и позволим себе осознание подобного «облачения» как нечто специфики «расширенного социотипа», откуда и предпримем попытку осознания, что именно дано означать такого рода условности, в любом случае не исключающей отождествления как нечто подбор индивидом нужных ему средств персональной репрезентации в тех же предметной и культурной среде.

В таком случае, если следовать за источником, то рассмотрение предмета «расширенного социотипа» разумно открыть анализом и такого аспекта, чем правомерно признание нечто «средств, служащих экстерналистскими маркерами». Здесь нашему источнику и дано обнаружить выделение таких разновидностей подобных средств, как «форма почитания обозначаемая как лавры», признание великим человеком, а равно и маргинальность, и - здесь же и выделение нечто признака «чистоты и невинности». Иными словами, само собой личности дано предполагать и такую возможность социального позиционирования, как или признание «гением», или - ожидать увенчания лаврами, позволять признание невинным как дитя, или, наконец, казаться и обнаруживающим качества маргинала. Тогда если даваемая обществом оценка и не предполагает ошибки, и индивиду на деле дано стойко подкреплять одну из таких квалификаций, то здесь опять идет речь о подверженности установке, настрою и нечто подобному, собственно и определяющему некую манеру поведения, а, положим, не поиск альтернативной формы. И равно за этим дано следовать и шлейфу разумных и неразумных вариантов установки и т.п.

Далее наш выбор некоего очередного предмета анализа, принадлежащего объемистой форме «расширенного социотипа» дано заслужить и комплексу социально-психологических составляющих. В качестве таковых возможно признание и тех же форм психологического подкрепления или угнетения, что равно предполагают образование и нечто действительности внутреннего мира, непременно определяя порядок действий как исходящий из учета реальности таких влияний или из условия подверженности предубеждению. В подобном отношении природу таких состояний и дано образовать состоянию фиксации индивида на действии таких форм угнетения, чем и возможно обращение забитости, чувствительности к негативным оценкам или негативной реакции, а равно и стороннего наделения признаками неприличия или неприглядности, чувствительности к покрытию позором или «отождествлению чудовищным человеком». В таком случае, что именно в «явлении» фиксации личности на такого рода формах угнетения и следует отметить в собственно важном нам смысле? Здесь, с одной стороны, возможно обнаружение «забитости» как явного следствия действия направленного и последовательного угнетения, причем не всякий раз намеренного, но нередко и непроизвольного, и, помимо того, и ряд форм фиксации индивидом действующего на него внешнего угнетения, что тем или иным образом дано восходить к присущей ему чувствительности. Или - с одной стороны здесь правомерно выделение и нечто «накопительного» варианта формирования настроя, и, с другой, - некоего «порогового» варианта, что в самой своей природе предполагает наличие и еще одного настроя, что и обуславливает формирование данного настроя как характерно произвольного. То есть если некоего индивида со стороны внешней среды за что-либо не «покрывать позором», то в нем не вызревает и осознание себя как «опозоренного», хотя и возможные поводы для подобного «покрытия позором» ему дано предоставить. Другими словами, наша концепция «настроя» здесь не только преуспевает в предложении варианта объяснения угнетенного состояния, но и показывает, что построению такого объяснения дано предполагать построение равно и нечто сложной комбинации различных влияний, где некоей характерной установке не дано определяться самой, но формироваться лишь как следствие действия предшествующей установки. Но собственно кроме форм психологического угнетения используемый нами источник предлагает примеры и форм психологического одобрения, таких, как признание заслуг, знаки одобрения и возможность предложения развлечения. И здесь уже в отношении признания заслуг и знаков одобрения непременно и напрашивается порядок анализа, что совпадает с порядком анализа тех же пороговых форм чувствительности к угнетению, с теми же выводами, но, в данном контексте, «противоположного знака». Другое дело, что возможность «предложения развлечения» - это определенно несколько иного рода форма, что неизбежно предполагает необходимость и отдельного анализа присущей ей специфики. Тогда в отношении фактора «развлекательности» и возможно предположение таких двух вещей: с одной стороны, качество «развлекательности» - универсальное свойство массовой психологии, но при этом и не обязательно отличающее ту же «любую возможную» аудиторию, и, с другой, такой способности дано соответствовать и нечто индивидуальному порогу восприятия. Таким образом, чтобы для некоей формы стимуляции и открывалась бы возможность обретения качества «развлекательности», то, с одной стороны, следует вступить в действие совпадению широкого круга особенных установок, и, с другой, подобные комплексы способны обнаружить и характер явно «массовых», а, равно, их не минует и корреляция с социокультурным типом личности. И тогда собственно способность личности находить развлечение и позволит нам приложение нашей привычной концепции, но теперь с учетом и такой привходящей, чем правомерно признание и нечто культурно-накопительной инерции. Тогда интересующемуся подобной проблемой лучше обратиться к выводам тех лингвистических исследований, что и позволили выделение специфического качества понятности анекдота то и непременно кругу лиц, укорененных в некоей социокультурной среде.

Но точно так же расширенному социотипу дано знать возведение не только к экстерналистским маркерам или психологическим корням, но и возведение к действительности такого комплекса, чем уже возможно признание и нечто комплекса «когнитивных форм расширенного социотипа». В подобном отношении и собственно виртуозное владение Лениным догматикой марксизма следует понимать одной из таких «когнитивных форм» расширенного социотипа. Но, к сожалению, в тексте своих сочинений Ленин лишь намекает на фактор «словарного запаса», прибегая к выражению (скорее, оговорке) «не терять лишних слов», и не предлагает никаких иных иллюстраций вполне возможных важных привходящих как таковой когнитивной формы расширенного социотипа. Конечно, и нам не помешает дополнить присущее ему понимание равно и указанием, что тот же объем опыта, богатство накопленных впечатлений, словарный запас и - не просто словарный запас, но и устойчивый навык культурной нормы и нормы словоупотребления также позволят отождествление как некие элементы «когнитивной формы» расширенного социотипа. Сюда же правомерно отнесение и своего рода способности следования тренду и отслеживания вектора культурной тенденции, а еще и столь существенной способности к поддержанию надлежащей тональности. И, конечно же, нашему осмыслению подобного рода практик равно дано опереться и на основные идеи той же предложенной здесь концепции «настроя», но, в данном случае, теперь и как нечто «установки мобилизации» на поддержание в себе определенного круга качеств и способностей, а также их использование. Но, с другой стороны, здесь дано вступить в действие и нечто «впечатлительности» и открытости для восприятия той или иной струи в общем «потоке опыта», что позволит признание теперь и нечто сложной результирующей одновременно и физиологического механизма, и, - равно и «культурного прессинга» ряда наиболее значимых форм культурной традиции. Или - в дополнение к «настрою» здесь и дано вступить в действие нечто результирующей одновременно и персоналии как продукта «определенного качества», и, равно, и объекта характерной «настройки» со стороны некоего комплекса влияний. Другими словами, тому же просто настрою здесь дано исходить и из такой посылки, как в некотором отношении «питательная почва», на чем, в общем, и дано «произрастать» как таковому настрою.

Неотъемлемой принадлежностью расширенного социотипа равно возможно признание не только форм внутреннего или ассоциативного становления, но и своего рода форм внешнего вещного обрастания. Современного человека невозможно представить и вне таких непременных атрибутов как должный гардероб, иногда пусть и самый элементарный. Но, к сожалению, тематика «вещного обрастания» не обращается ни в одном из пунктов предметом внимания избранного нами источника, и потому нам и остается предложить лишь собственный перечень подобного рода форм. Конечно же, сюда определенно возможно отнесение тех же библиотек, коллекций, подбора гардероба и подбора меню, предметов обстановки, садов, комплектов инструментов и т.п. И в отношении связи с интересующим нас условием «настроя» в таком случае и возможно предположение наличия настроя на образование подобных комплексов, и, точно так же, настроя на должное умение их использования. То есть элементам вещного мира уже в значении конкретного сочетания «цели и средства» и следует ожидать отождествления то и как продукту воспроизводства настроя или результату действия установки.

Но расширенному социотипу равно дано предполагать и такую форму воплощения, как представительство индивида и как субъекта и объекта агрегации. Конечно, в первую очередь здесь и возможно указание таких форм агрегации, как принадлежность семье, клану, наличие подданства, но мы все же и в отношении подобного предмета позволим себе следование за избранным нами источником. В частности, нашему источнику дано напомнить и о такой возможной форме агрегации, как агрегация по избранному образу действий или, иными словами, агрегация «на условиях задания телеологии»; он также вознаграждает нас представлением и о такой форме, как «ассоциация на условии долженствования». Точно также источником агрегации возможно признание и агрегации по признаку распространяющейся на индивида следующей извне активности, а также нашему источнику дано указать и на наличие «референсных форм» агрегации. И, наконец, ему дано предложить нам примеры и нечто принадлежностных форм агрегации, но только не тех, с которых мы начали.

Но поскольку из собственно источника нам практически невозможно извлечь какого-либо плана анализ собственно названных форм агрегации, то мы позволим себе следование собственной интуиции. Здесь, конечно, и следует начать с последнего пункта, а именно - форм агрегации «по принадлежности», чему дано включать в себя не только принадлежность семье, клану, подданству, но и принадлежность спорящей стороне, союзническим связям или даже используемому кем-либо средству, например, нахождение на положении чьей-либо «правой руки». То есть формам социальной агрегации «по принадлежности» и дано восходить как к постоянным, так и переменным началам, как к атрибутивным, так и к модальным основаниям, важно лишь, что здесь имеет место некая обязательность, иногда и характерно «генетическая», а иногда располагающая корнями и в том же присущем индивиду постоянстве. Тогда последний вариант и позволит осознание как нечто «наш случай», где принадлежность индивида некоей агрегации и возможна лишь потому, что индивид характерно подвержен влиянию настроя. С другой стороны, важна и «генетическая» принадлежность, но она вряд ли предполагает и какой-либо анализ. Но в противоположном случае собственно наличие «настроя» и позволяет индивиду обращение субъектом социальной агрегации.

В таком случае неким очередным предметом нашего анализа возможно признание то и предмета агрегации, образуемой по признаку распространяемой на индивида следующей извне активности. Конечно, для избранного нами источника это не современные «целевые аудитории», но положение субъекта наложения наказания, объекта преследования, а равно адресата травли, и здесь же и получателя медвежьей услуги. Конечно, здесь невозможно исключение и такого плана картины, когда человеку дано представать не только адресатом санкций, но и адресатом благодеяния, и даже само собой благожелательности. Но, конечно, избранному нами источнику все же более естественно «вращение в орбите» практики санкций, чем возможности человеческого сочувствия. Но как же дано отразиться на личности то и положению адресата подобного рода способов целевого воздействия? Опять же, здесь правомерно признание, что в одном случае личности дано меняться под действием всякого рода санкционного давления или, равно, получения поддержки, но в другом случае - воспринимать подобный фон и явно нейтрально. Тогда если личность открыта для восприятия всякого рода давления либо содействия, то в ней и развивается то, что принято определять как нечто «комплекс» (известный в наше время пример - «комплекс заложника»), и здесь равно правомерно предположение и действительности некоего настроя. Но подобного рода настрой уже непременно индуцированный и потому равно знает за собой и такое начало, как наличие далеко не единственного, но и непременно комбинации факторов. Во всяком случае, личности дано жить с «чувством униженного» или, положим, «оболваненного» и подобного рода «осадок» - непременно существенный аспект для как таковой человеческой экзистенции.

«Референсные формы» агрегации, что равно дано отметить и как таковому источнику, - фактически разновидность форм агрегации на началах внешнего влияния, но только такие из них, где индивиду никоим образом не дано отделять себя как причину данной реакции от собственно наличия такой реакции. Тогда если следовать источнику, то возможно приведение примеров и таких специфических видов референсной агрегации как формы, собственно и предполагающие отождествление как нечто «референсные резонансы». В частности, это такие формы как «нажаловаться на свою голову», статус объекта посвящения или объекта возмездия, выбор ориентации в любом случае понимаемой как эпигонство, или, наконец, статус субъекта рекомендации. Скажем, если и сосредоточиться на «эпигонстве», то само существование индивида и омрачит впечатление, что он оглашает не собственные мысли, но идеи иного реального автора. На наш взгляд, если данной специфике и дано налагать отпечаток на личность, то равно, что ее бытованию, что и возможности формирования не обнаружить и иных составляющих, помимо принадлежащих и концептуальной базе нашей «теории» настроя, не привносящих здесь ничего нового, помимо лишь усложнения порядка формирования установки.

Наконец, нашему источнику дано указать и на такую специфическую форму агрегации, как агрегация по характерным манерам. Конечно, это не предмет нашего источника распространяться о дурных привычках или - повествовать о манере пить не закусывая, но отчего-то в его тексте дано найти себе место и тем же плевкам. Если же быть точным, то в порядке «прямого цитирования» наш источник находит нужным указание лишь такой формы, как «совершение действий на ощупь». Но если не гнать от себя мысль о продолжении данного ряда, то равно возможно выделение и достаточного множества оснований для такого рода агрегации - от точно рассчитанных действий или склонности к спонтанным побуждениям и так и вплоть до манеры «долго раскачиваться и быстро делать». Конечно, моделирование подобного рода специфики личности - это и выделение настроя, причем не обязательно разумно заданного. Но, в таком случае, если и предпринять попытку осознания той характерной манеры, как манера съеживаться перед заходом в холодную воду, то нам и следует покинуть пределы сугубо культурной парадигмы и подумать об истоках подобной реакции в как таковых особенностях физического развития. Но в любом случае и подобной разновидности «манер» каким-то образом дано выходить и на природу воздействия установки.

Наконец, немалое место в избранном нами источнике дано занять и тому, что в нашем понимании позволяет признание как «формы вовлечения в связи ассоциации на условии долженствования». Таковы проявления снисхождения, сострадание, высмеивание и шутовство или, в конце концов, заигрывание. Иными словами, здесь индивиду по отношению к другому индивиду и дано обнаружить способность выстраивания нечто «характерно различимой» формы взаимодействия. И опять же мы вряд ли получим к подобной реальности и какой-либо «иной ключ» схематизации, помимо нашей конструкции «настрой». Но в данном случае дано иметь место и нечто сложному комплексу сочетания факторов, когда одновременно дано вступать в действие и пониманию партнера, и - пониманию самого себя и своих возможностей, а также и представлению о возможном эффекте от вероятного поступка. Так если Ленину и дано было предвидеть такую реакцию на его творчество как настоящий анализ, то, возможно, он повел бы себя и более осмотрительно. Но в его понимании любым образом и преобладал настрой, в составе которого не оставалось и места представлению о само собой осмеянии собственно и определяющей его поведение ментальности.

В таком случае и наиболее существенным результатом в целом предпринятого нами анализа «расширенного социотипа» и возможно признание нечто «концепции отпечатка», собственно и означающей признание связи социотипа равно и как нечто формы наложения на внутренний мир индивида. Отсюда внешней среде и дано ожидать отождествления как той самой «матрице», чему как бы дано «творить» индивида в значении нечто «оттиска»; но и индивиду здесь вряд ли дано обратиться лишь нечто «листом бумаги», но обнаружить способность и преломления такого воздействия равно сквозь ряд и нечто выстроенных им «призм».

Огл.  Причудливые образы слияния разумности и эмоциональности

Личности во многом дано формироваться и таким образом, что разумности не столько дано предполагать лишь «пересечение», но во многом строить и само развитие на «эмоциональном фундаменте». И одновременно эмоциональности дано обнаружить и возможность образования форм, что позволят признание продолжением разумности. То есть эмоциональность и разумность - не просто сложное переплетение, но - фактически форма или начало единства, и тогда в осознании природы данной комбинации нам могла бы помочь и следующая выборка ряда отмечаемых источником характеристик.

Если последовать нашей оценке, то вряд ли возможно признание странным того обстоятельства, что наиболее масштабно представленной в нашем источнике формой равно, что разумно базированной эмоциональности, что, быть может, того же самого, исходящей из эмоциональности разумности и довелось оказаться «комизму». Но к рассмотрению специфики «комизма» мы позволим себе перейти лишь в завершение настоящей стадии нашего анализа, а пока ограничимся анализом и неких иных форм, что удостоены в нашем источнике куда более скромного освещения.

Положим, что вполне правомерна и такая возможность, как признание в качестве нечто форм сочетания эмоционального и рационального начала того же любопытства и здесь же эмоциональных проявлений изумления и удивления. Первое, если и следовать за источником, это осознание любопытства как нечто прямо предполагающего лишь ироническую форму истолкования, что, скорее всего, и позволяет объяснение отсутствием у автора вряд ли помешавшего ему любопытства к предмету научно-технической тематики. «Изумление» наш источник представляет лишь двумя случаями изумления автора, одним - от возможности «самостоятельного мышления рабочего» и другим - от «существования людей, способных брать всерьез философа, преподносящего» некие рассуждения, а также случаем изумления и некто иного по причине обнаружения им в составе некоего текста и некоего содержания. Или - здесь и дано идти речи не об изумлении по поводу проявления кем-либо присущих лишь исключительно ему и недоступных каждому качеств, но скорее об «изумлении неожиданностью», когда имеет место нечто стандартный прогноз, но чему-то дано вести себя не согласно прогнозу. В любом случае и такое изумление и - совершенно неизвестное Ленину изумление от возможности обретения совершенства явно допускают привязку к той же действующей установке, собственно и ориентирующей на ожидание только такого, а не иного порядка вещей. «Изумление» здесь - лишь «импульс», исходящий от установки на остроту реакции уже в случае нарушения установки на ту же достаточность предложенного прогноза. Любопытство же, если это любопытство к чему-то тривиальному, идущему от реальности некоей недостаточности - опыта, интеллекта, - это скорее то же изумление, но порождающее установку на попытку определения источника или причины изумления. Напротив, в таком случае и нечто позитивное любопытство, идущее от возможности обретения нового знания - явный продукт и нечто установки на поиск новой области приложения способностей. Любым образом, такие зависимости изумления и любопытства - это и некие состояния или моменты, вполне соответствующие и как таковым квалификациям защищаемой нами теории настроя.

А далее мы позволим себе углубление в анализ и такого рода когнитивных форм, что, так или иначе, предполагают формирование или под влиянием или - благодаря эмоциональной установке. В подобном качестве возможно признание и тех же упоминаемых источником романтизма или романтического характера мировосприятия, как и состояния прельщения. Конечно, сюда же напрашивается включение и скептического характера восприятия или пессимистического настроя, или - чуть ли не патологического недоверия, но, увы, источник не собирается вознаградить нас и подобного рода примерами. Но каким именно образом ему и дано характеризовать как таковой «романтический характер мировосприятия»? В отношении подобного рода форм источнику как раз и дано исходить из мысли, «что рационалистический тренд социального прогресса подавляет в обществе романтические тенденции», хотя, как мы понимаем, такая оценка все же не безусловна, но - не исключает продолжения в приведении и достаточного перечня такого рода форм мировосприятия. Подобный перечень и дано открыть [ментальному] эгоизму, оккультизму, продолжить солипсизму и идеализму, найти себя здесь и «любым возможностям непомерного расширения Я», а, кроме того, и метафизике в ее значении обращения к запредельному и ей же, но понимаемой с позиций сугубо отвлеченного синтеза. Так или иначе, но в этот же ряд правомерна постановка и нечто «социал-демократического идеала организации всего труда государством», что весьма показательно. Но в любом случае здесь возможно предположение воздействия и нечто принципиальной установки понимания, определяющей и нечто его функциональную установку, откуда нашему анализу подобного предмета дано ожидать и выхода за пределы такого рода схемы. В отношении же «состояния прельщения» наш источник, увы, указывает не на вариант, когда мужчина пребывает под обаянием женской красоты, но лишь на то, когда автор статьи прельщен наличием в ком-либо и нечто же характерного сочетания - в данном случае специальности ученого и убеждений верующего. В нашем же смысле любое состояние прельщения, что и прямо указанное источником, что и некие иные аналоги, что также следует принимать в расчет, и позволят признание как воплощение неких ожиданий. В сознании индивида непременно дано бытовать востребованию, чему именно дано удовлетворять или - некоей наблюдаемой реальности, или - некоей картине, или, конечно, и некоей специфике. А как таковому внешнему уже больше дано тяготеть к реальности условия случайного, фактически не более чем падающего на почву заведомо сформированного востребования.

В известном отношении возможным продолжением данного ряда правомерно признание и такой специфики, как предубеждение или интеллектуальная приверженность. Только в случае романтического характера мировосприятия или состояния прельщения мы наблюдали действительность настроя, и не наблюдали формы его воплощения, что или приходила извне или - «обретала конкретные очертания», то, напротив, для состояния предубеждения или интеллектуальной приверженности настрою дано «бросить якорь» то и в гавани некоей формы его воплощения. Или - теперь нечто характерному настрою, пусть и как такового романтического мировосприятия, дано открыться для осознания то и как предполагающему особенную форму мировосприятия.

А далее от всякого рода предметов фактически «тональности» мы получаем возможность перехода к специфике и такого рода форм индивидуальной психологии, как «мании и фобии». Здесь лишь следует выразить сожаление, что избранному нами источнику дано знать лишь единственный пример «англомании», но равно возможно и то допущение, что форм подобного рода маний и фобий то и бесчисленное множество. Конечно, источник происхождения подобных форм - наличие и нечто разумного или неразумного выбора, причем здесь равно правомерно предположение и некоей корреляции между предметом мании и уровнем разумности инициирующей ее установки. Хотя, конечно, исследование подобного предмета явно невозможно и без должного анализа, но и сами собой мании и фобии - продукты следования установке, и здесь нашему анализу вряд ли дано найти для себя и что-либо новое.

Продолжить настоящий анализ следует обращением внимания и на такие формы, чему намеренно дано предполагать выявление признаков или черт эмоциональности, а именно, на эмоциональные маркеры и эмоциональные формы критики. В данном случае перед нами дано раскрыться не эмоциям как таковым, но, скорее, их рациональной трансляции или рациональной эксплуатации, хотя, конечно, и здесь возможно идущее от некоего преобладания образование «смеси», в чем не подавлена некая составляющая, по большей части - эмоциональное начало. Но, в таком случае, если и оставить в стороне подобного рода варианты «неполной очистки», то и нарочитое задание эмоционального маркера - в используемом нами источнике - маркера «гнусности», как и нарочитое представление критики в эмоциональной форме - то следование и нечто рациональной установке на достижение ожидаемого эффекта. А, следовательно, и в смысле предложенной нами «теории» это явно тривиальная постановка вопроса. В тех же случаях, когда возможно предположение и «неполноты очистки» рациональности от эмоциональности, как, напротив, - и наделения эмоциональности оттенком рационального, здесь возможно приложение и неких положений нашей «теории», но лишь тех, где предполагается введение и таких аналогов настроя, как недостаток осознания или неполнота контроля неких реакций. Во всяком случае, и реальность рациональной трансляции или эксплуатации эмоциональности и реальность неполноты контроля эмоциональности вряд ли следует понимать предметами, способными составить особенную сложность для предложенной нами схемы.

Теперь нами овладевает сознание момента, что мы уже расчистили нужное поле, чтобы погрузиться и в ту специфику источника, что ему дано проявить не только характерный педантизм в констатации «комизма», но и чуть ли не перенести центр тяжести на констатацию всякого рода проявлений стыдливости. Здесь и чувство стыда, исходящее от наличия родства, и от собственных деяний, и от собой же и предложенных выводов, от нелепости своей позиции и даже от мысли, что он мог бы так поступить, и, вдобавок и стыдливость как эвфемизм, что определенно укрывает и некую явность. Однако если взглянуть на эти свидетельства под углом зрения тех же интересующих нас оценок, то окажется, что такая «стыдливость» и позволит отождествление как нечто «пороговое» явление, наличие известной чувствительности к вероятному упреку в некоей несуразности. Подобная «стыдливость» - она же и комбинация некоей серии установок - и осознания способности чего-либо выставлять фигуру индивида в негативном свете и плюс к этому и идеи жесткости связи таких проявлений то и непременно с личными качествами. Напротив, известной ситуации «как с гуся вода» и дано рисовать нам фигуру не метущегося интеллигента, непременно таящейся за подобного рода «стыдливостью», но человека, столь уверенного в себе, что у него «не убудет». Отсюда же вполне возможно, что в подобной «стыдливости» и правомерен поиск не только «настроя», но и составляющей психической неустойчивости, собственно и обращающей всякую нескладность источником внутреннего дискомфорта. Вполне возможно, что здесь нам и дано набрести едва ли не на прямую физиологию и, быть может, даже и на своего рода «ключ» к психологическому портрету непосредственно автора. Во всяком случае, следует хорошо подумать, чтобы представить подобного рода «стыдливость» порождением и не более чем настроя.

Однако прежде, чем поставить точку на картине «комизма», нам следует уделить внимание и такой комбинации эмоциональных и рациональных привходящих, как «приверженность мудреным словам», свойстве, странным образом отличающем немецких философов. Конечно, быть может это и свойство характерной культуры, обыгранное еще в «Похождениях Швейка», но мы все же позволим себе понять такую способность то и способностью синтеза эмоционального фона. То есть за «приверженностью мудреным словам» и возможно признание той же тяги к патетике, вполне возможному свойству личности, такому же, как куда более частое свойство тяги к низменному. В данном случае равно следует допускать возможность выявления и различного рода «психологических мотивов» и их той или иной формы «конверсии в настрой», или, опять же, присутствие и нечто комбинированной в ее природе действующей установки. Конечно, быть может, в случае подобного рода «тяги» возможно отождествление как явно первичной то и как таковой характерной психологии, но - и в отсутствие определенного эмоционального опыта или идущего из культуры стереотипа подобным установкам вряд ли дано предполагать и само собой возможность воспроизводства. Потому мы и позволим себе вольность оставить без ответа проблему такого рода «природы», но - подчеркнем и то обстоятельство, что собственно реализация подобного рода «тяги» и возможна лишь в условиях выработки некоей установки.

Наконец дано наступить и тому подобающему моменту, чтобы, в завершение, обратиться к анализу и такого рода «сплава» рационального и эмоционального, чем и дано предстать как таковому «комизму». Пожалуй, не найти чего-либо более увлекательного для нашего автора, чем наблюдение в чем-то источника веселья, признания чего-либо смешным, адресации чему-либо иронии, одобрения чьих-то насмешек, осмеяния беззубых острот или констатации факта обращения чего-либо или кого-либо объектом насмешки. Конечно, наиболее представительной в этом ряду и возможно признание той же иронии по отношению чьих-то неловких шагов или несуразных идей, противоречивости, ничтожности, отсутствия новизны или прямого дублирования на фоне изменения не более чем литературной формы. Так же не помешает и попытка переспросить собеседника, а не шутит ли он, или, положим, осмеять кого-либо или отметить в каком-либо рассуждении составляющую осмеяния, как предложить и некую иронически звучащую идею. Чему-то в таком случае дано удостоиться отождествления и как «чистая юмористика», а чему-то дано рассмешить и в качестве «неуклюжего и вычурно-смешного слова», а кому-либо - то и в качестве «ужасно ученого человека», и, наконец, чему-то дано удостоиться и иронического признания. Здесь же вполне уместна и ирония над философской манерой синтеза понятий - «если Корнелиус агностический полусолипсист, то Петцольдт - солиптический полуагностик», видимая не только здесь, но и во фразе на предмет, что если «мир зависит от мышления вообще это и есть новейший позитивизм, критический реализм, одним словом - сплошной буржуазный шарлатанизм». Скорее всего, из этого и дано следовать, что истоками и основаниями комизма и возможно признание равно и нечто «культурной почвы». Хотя в ряд подобных условий не помешает включение и условия специфического фокуса внимания - кому-то подобного рода несуразности и само собой покажутся не достойными внимания, когда в ином понимании эти моменты - едва ли и не наиболее значимые. Тогда некий отдаленный источник здесь и следует искать в особенностях индивидуальной психологии, но во всем прочем здесь возможна и констатация влияния в широком понимании культурного опыта, характерно разделяющего уместное и неуместное, правильное и ошибочное, откуда следует видение и нечто как заслуживающего осмеяния. Конечно, здесь в рамках анализа лишь поводов или посылок к осмеянию нам вряд ли преуспеть в рассмотрении то и собственно природы той особой формы эмоциональной расслабленности, что и следует определять источником запуска моторных механизмов смеховой реакции, но нам следует все же как-то обозначить и собственно предмет смешного. Подобный предмет - любым образом нечто нарушение культурной нормы, собственно и обращающее некое поведение или поступок нелепостью. Но там, где культурные нормы иные, там и подобной нелепости дано выглядеть нормой; так для нормативной системы контркультуры и на одну восьмую солипсист и на одну тридцатую агностик - подобающая для нее форма в отличие от привычного строго последовательного солипсиста. И опять мы приходим к тому, что ощущение комизма - то и результат формирования установки, только подобной установке обязательным образом дано носить и комплексную природу и замыкаться и на такие факторы, как специфика кругозора и чуть ли не на качество подсознательной расположенности к ироническому восприятию действительности.

А в итоге многообразные комбинации эмоциональности и разумности фактически и не приносят нам ничего нового, пожалуй, что кроме проблематики неполноты контроля эмоциональной сферы. Все остальное - это проявления обычной в реалиях мира личности «установочной инициации», где и вступает в действие такое типологическое различие, как различие между спецификой психотипа и особенностями культурной установки, включая сюда и личный опыт.

Огл.  Мировоззрение - третья линия «обороны понимания»

Избранному нами источнику равно дано отвести должное место и проблематике мировоззрения, но, странным образом, не в смысле в каком бы следовало ожидать. Наибольшему объему рассуждений о «мировоззрении» там и дано оказаться адресованным предмету мировоззренческой позиции «реализм» и именно потому, что подобное понимание определяется как не самостоятельное и едва ли в преимущественном плане не тождественное другой известной форме - материализму. То есть предмет наибольшего интереса там и дано образовать нечто двусмысленности мировоззренческой позиции, но - не чему-либо иному. На подобном фоне иные формы мировоззрения и предполагают выражение едва ли не «полунамеком».

В таком случае и следует начать с тех разновидностей мировоззрения, что на деле не более чем «упомянуты» в нашем источнике. Здесь и возможно выделение трех подобных форм: религиозная настроенность ума, цельность в приверженности мракобесию и, само собой, приверженность диалектическому материализму. А отсюда мировоззрению и дано предполагать истолкование как бы и не сугубо мировоззрением, но - нечто формой его реализации. И если в позитивной для понимания автора «приверженности диалектическому материализму» принципиально невозможно и то же выделение оттенков, эта приверженность - любым образом и «безоттеночная форма» построения мировоззрения, то религиозное мировоззрение - не просто мировоззрение, но равно и форма, знающая и некую «настроенность». В развитие данного положения и приверженность мракобесию - не просто приверженность, но и некая «цельность» в подобной приверженности. Иными словами, мировоззрение и ожидает обращение не просто мировоззрением-фундированием, но, помимо того, и «мировоззрением-телеологией» или «мировоззрением-вектором», где ему и дано или лишь «мягко» обходиться способностью задания настроя, либо, напротив, проникать и во всё без исключения как нечто установка на «поддержание цельности». Или - мировоззрение дано отличать или же способности лишь «пребывания в тени» когнитивного акта, или, напротив, способности столь обязательного определения всего, чему дано отбрасывать и всякое выпадающее из подобной парадигмы. Но если это и так, то мировоззрению определенно не дано корениться «не более чем» в культуре, но равно дано восходить и к нечто же «бессознательному». Тогда если собственно культурное начало и обязательно для мировоззрения, то психическое начало хотя и не обязательно, но и возможно, откуда явлению мировоззрения и дано обнаружить простую и сложную формы обустройства.

Здесь как таковое понимание подобного рода «двусмысленности» мировоззрения и позволит нам переход к такой столь любопытной в смысле предмета интереса избранного нами источника форме мировоззрения, чем дано обратиться и нечто «реализму». Но следует обратить внимание, что речь идет о «реализме» хотя бы несколько «философского свойства». Такого рода «реализм» это скорее некий тип или собирательное понятие, явно составленное и неким числом форм - начиная теми же «фальсификациями реализма» и вплоть до форм условно синтетической конституции, но наиболее весомая часть раскрывающей подобный предмет коллекции цитат - всякого рода утверждения, раскрывающие предмет «наивного реализма». Последнему и дано предполагать осознание в значении зрения, чему прямо склонно следовать и все человечество собственно в обстоятельствах отсутствия осознанного выбора мировоззренческой установки. Здесь, конечно, мы позволим себе заметить, что все критяне, согласно уверениям одного из них, лгуны, но нам не избежать и выделения момента, что основой как таковой идеи подобной формы мировоззрения и возможно признание представления о как бы рефлексивно «наименее отягощенном» варианте построения мировоззрения. Иными словами, по мысли приверженцев подобной идеи, рефлексии, если она и возможна, то непременно дано уводить в сторону иллюзорности, но вряд ли пояснять картину действительности. Однако, как мы склонны оценить, такой концепции все же дано нести и отпечаток очевидной «несообразности понимания» как таковых предлагающих ее мыслителей, и на деле сведение рефлексии к минимуму все же наделяет представление о мире скорее спецификой полнейшего психологизма, по крайней мере, что подтверждают и данные антропологии. Но при этом непременно важен и как таковой принцип «веса» в объеме «представлений мировоззрения» и собственно психологического начала, когда любой конкреции и дано обретать воплощение в идее нечто одушевленного или, хотя бы, просто телеологического взамен далеко не сразу очевидного банального онтологического. Тогда и мировоззрение, хотя и далеко не тот «наивный реализм», о чем предпочитают распространяться шустрые пропагандисты, и следует рассматривать как «заквашенное» на некоей дозе критичности, а равно характеризовать и как более состоятельное то и в условиях нарастания доли критичности. Отсюда проблеме мировоззрения и дано вывести нас на ту же проблему внутренней культуры, то есть на проблему способности критической оценки существа не просто «наблюдаемого мира», но даже и всяческого просто наблюдаемого. Или - здесь уже наша модель «настроя» и позволит пополнение приданием ей и такой разновидности основания, как условность «внутренней культуры», само собой, конечно, синтетичной в силу многосторонней обусловленности, но здесь же и целостной как явная установка и потому и выпадающей из поля зрения недалеких «теоретиков».

Если же и трактовать «реализм» то и не более чем как нечто «скептический» антипсихологизм, то здесь дано иметь месте и некоей явно примитивизированной форме мировоззрения, тем не менее, в чем-то и состоятельной, но далеко не в отношении должным образом достаточного круга проблематики. То есть здесь нам равно дано судить о мировоззрении то и как о нечто, как бы «заранее обрекающем» своего носителя на построение ущербной картины мира, но при этом и «лукавого» в том, что для некоей части картины мира оно же в состоянии позволять обретение и достаточного понимания.

В итоге проблема мировоззрения и позволяет оценку, что настрою не просто дано существовать или присутствовать, но обнаружить и нечто «силу воздействия», кроме того, его определенным формам не просто дано быть, но представлять собой и продукты сложного синтеза, а равно располагать и способностью своего рода «дерегуляции» понимания действительности.

Огл.  Букет качеств «способности мышления»

По отношению нашего источника несправедливо полагать, что каким-то образом ему дано упустить из виду и проблематику «мышления». Ему дано образовать внушительный перечень всякого рода характеристических качеств мышления, но открыть наш анализ все же следует с неких «менее объемных» позиций.

Тогда и возможно принятие допущения, что одним из существенных функционалов мышления и правомерно признание способности воображения. При этом если исходить из наполнения «коллекций», собранных в нашем источнике, то отсюда дано следовать и тому пониманию, что, с одной стороны, возможны как «идеи, образуемые при помощи памяти и воображения», так, с другой, возможно и нечто «воображение невежественной и забитой массы человечества». Иными словами, воображению не миновать признания как равно способному означать и выбор между двух путей - или выхода на образование формализованных результирующих структур, или, равным образом, - на уровень развития мыслящей личности. Или - воображение в любом случае процесс, прослеживаемый по характеру создаваемого продукта и, помимо того, и форма активности, что, так или иначе, но привязана к объему возможностей реализующего агента. И, скорее всего, подобному объему возможностей дано знать и нечто постоянную и переменную части, здесь, с одной стороны, и нечто компонент общего уровня культуры, и, с другой, - то и компонент «прилива вдохновения». Тогда с позиций предложенной нами «теории» личности способности воображения и дано обращать индивида то и нечто «оператором» функционала воображения, когда личностное начало будет предполагать выход и на способность «работы воображения» и здесь же лишь прослеживаться в «продуктах воображения». То есть воображение - это некая активность, на само течение и продукты которой дано налагать отпечаток и качеству личности, собственно и заданному посредством комплекса ресурсов и установок.

А вслед за способностью воображения возможно исследование и нечто условно «иной» материи - качества образованности. А здесь специфике нашего источника и дано объяснять факт, что он определенно не предлагает тех же свидетельств высочайшей образованности, но детально описывает как таковое невежество. И если углубиться в типологию интересующей его формы невежества, то она равно позволит признание что причиной неких поступков, что - источником задания и некоей характерной инерции, далее предполагающей дифференциацию по глубине - то есть допускающей не только «поразительную», но и бесконечную невежественность. Помимо того, невежественность равным образом и событийна, как ей доступна известность за ней и «выдающихся случаев крайнего невежества». То есть невежественность - нечто «отрицательная форма» ресурса по типу долговой нагрузки, но тогда и такого плана, что не позволяет задания и должного числа запретов, собственно и развивая в индивиде нечто особые практику или порядок пребывания в неведении, и при этом не чуждая и характерного качества или уровня потенциала. Но нам, конечно, не следует пренебречь и пополнением накала ленинской публицистики тем важным моментом, что невежеству дано знать определение лишь в отношении нечто существенных положений и не предполагать указания относительно пустяка. Отсюда невежественность и позволит отождествление как нечто релятивная или, скорее, функционально важная способность или склонность к пренебрежению существенными составляющими представлений на основе установки, следующей из неправомерного признания некоего объема опыта полным. Причем не следует забывать, что форме такого «признания» не обязательно представлять собой и как таковую форму квалифицирующего признания, когда, скорее даже чаще, обращаться и нечто формой «ригидного» признания представлений достаточными. То есть здесь нам вновь дано увидеть либо тот же настрой, исходящий от некоей разумности, либо - и непременные же ригидность или общее безразличие, что и позволяют обращение теперь и возможностью построения утверждений как бы «с позиций» таких ригидности или же безразличия. Как бы то ни было, но благодаря невежественности нам и дано набрести на качество «ригидности» как основания для образования настроя.

Нашему источнику не миновать предмета и нечто взглядов «культурного негативизма», непременно строящихся на основе оценки, что «мозг так же выделяет мысль, как печень выделяет желчь». И здесь не только ссылка на авторитеты, но и собственно признанию в источнике реальности таких форм, как субъективизм, невежественность и мировоззренческие установки и дано указывать, что и в практической плоскости данный принцип определенно позволит признание как неприемлемый. Но, к сожалению, наш источник не предлагает и намека на возможность прямого ответа, каким именно образом «мозг выделяет мысль»; а если следовать нашей оценке, то работа мозга - работа информационной машины, но при этом знающей и характерную «техническую базу». А далее в рамках возможностей такой «технической базы» мозг неким образом и реализует присущие ему функторы сбора и обработки данных, когда объемам располагаемых данных каким-то образом дано определять результат обработки и каждой их порции. В подобном отношении мозг в его качестве «машины мышления» и позволит признание системой не с реальным, но лишь с виртуальным прямым каналом фиксации и обработки данных. Но равно здесь в случае так называемых «безусловных рефлексов» не исключено построение и прямого канала реакции на воздействие вполне определенных стимулов. В таком случае нам дано познакомиться и со следующей формой интересующей нас «установки» - а именно, со спецификой организации канала фиксации внешней стимуляции; скорее всего, подобный уровень возможностей равно присущ и любому из видов развитых животных.

Когда же предпринятому здесь анализу накопленных нашим источником «коллекций» доводится добраться и до предмета «характеристических качеств» мышления, то здесь дано обнаружиться, что способности мышления уже дано предполагать представление что с положительным, что с отрицательным знаком, а равно посредством подразделения и на способность и неспособность. Но поскольку как таковую тему нашего источника любым образом дано составить и предмету некоего негатива, то нам следует начать и той спецификой мышления, что предполагает понимание несущей отрицательный заряд. Подобного рода «отрицательными» формами ведения мышления для нашего источника и дано обратиться специфике присущей мышлению спутанности, идиосинкразии, построению на основании субъективистских посылок, манере усвоения, не построенной на осознанности, непоследовательности и бесплодному характеру спекуляции. Или - здесь каким-то образом и возможно предположение различных форм дезорганизации мышления, включая иррегулярный порядок воспроизводства, отсутствие четкого представления о характере и существе используемых посылок, наложение на осуществление мышления волюнтаристских установок, и - равно и отсутствие понимания «смысла результатов» мышления. Отсюда мышление и позволит признание формой деятельности, что «как деятельности» дано предполагать и нечто практику организации, а не совершаться произвольным образом. То есть для такой модели нечто просто «образование представления», исходящее из не предполагающих осознания посылок и задач подобного образования и есть «мышление с отрицательным знаком», то есть - не мышление. Или Ленину на уровне подсознания и дано заявить себя приверженцем той стороны в дискуссии, что исходит из понимания, что нейрофизиологическая активность просто «как активность» это еще не мышление. Напротив, все формы психической активности, позволяющие признание мышлением и есть формы, знающие лишь осмысленные способы то и непременно нечто правильной инициации; отсюда мышление - никак не спонтанная, но лишь постустановочная форма особым образом упорядоченной нейрофизиологической активности, где одно из ее существенных начал и есть «правильная организация». Здесь Ленин как бы «льет воду на мельницу» нашей теории, но наша задача - исследование и ряда других особенностей мышления.

Тогда помимо формы не более чем подобия или только имитации реального мышления, нашему источнику дано представить и ряд форм, собственно признаваемых им теперь за нечто очевидные проявления «неспособности к» мышлению. Таковы наивность и доверчивость, общая отсталость и функциональное раздвоение личности, сама собой неспособность к обретению понимания и ментальная слепота, а также мышление в манере беспомощного барахтания, и - равно и ограниченность верифицирующей установки - иначе «легкость» мышления. Иными словами, мышление лишь тогда и возможно, когда пытающейся мыслить личности и удается поддержание той концентрации и мобилизации, когда и наступает черед приведения в действие всех потребных средств, и обеспечивается подавление нежелательных помех - когда некоей активности дано протекать лишь в некоем необходимом порядке. А отсюда необходимым началом мышления и возможно признание характерного упорядочения некоего разнообразия факторов, а, поскольку их здесь явно несколько, то - и такого упорядочения, когда имеет место устранение неких препятствий и приведение к достаточному уровню или качеству и ряда средств поддержки мышления. И, опять же, и здесь нам дано прийти к той же схеме нечто установки, что как установка определяет собой то и не просто задание инструментальных установок, но вводит в действие и некий комплекс реакций на определенный объем факторов, включая и приведение в действие средств защиты и коррекции. Без подобного рода «целевой мобилизации» механизмов психики мышления просто не существует - вот что и дано утверждать Ленину в выстроенном им «потаенном контексте».

А далее следует обратить внимание и на те уже куда скромнее обрисованные формы, что в характерном источнику понимании и позволяют признание нечто группой «проявлений состоятельности» мышления. Таковыми и дано послужить сомнению и рассудительности наравне с обстоятельностью суждений, глубокомыслием, наличием передовых взглядов и, кроме того, еще и нечто «способностью различения компонентных рядов лингвистических планов». В последнем случае речь идет о нечто способности различения собственно категориально состоятельных представлений от простейшим образом не более чем «мудреных слов». Или - мышлению равно дано предполагать оценку не только по результату, но и по предъявлению «характерных качеств» или по специфике использования неких факторов и посылок. Подобная как бы «позитивная» специфика мышления - и есть, в одном случае, наличие у мышления равно и специфики тщательности и добротности, и, в другом, - его построение и на началах поддержки со стороны своего рода проницательности, а также и его прямое следование установке на критическое восприятие внешних свидетельств. Тщательность и добротность - это, определенно, некие формы порядкового начала, но они же равно позволят признание и формами реализации установки то и на нечто характерное упорядочение мышления. Тогда у нас остается проницательность, в основе чего и следует лежать нечто развитой способности различения, природа чего уже не позволяет приведения к однородному началу, - здесь, скорее, одновременно дано приходить в сочетание и некоей «природной» форме «живости» мышления, и - уровню эрудиции, не обязательно культурного, но и практического происхождения. В таком случае и «проницательности» мышления не обойтись без неких установочных посылок, но при этом покоиться и на природной способности, и, равно, на культурном фундаменте. Возможно, что в отношении качества «проницательности» мышления нашей «теории» настроя и дано обнаружить ту же известную недостаточность, но все же, не утрачивая при этом и определенной актуальности. А в итоге и «положительный заряд» мышления во многом позволит признание как подлежащий заданию посредством выработки установки.

Наконец, внимание нашего источника дано привлечь к себе и известному принципу «хитрость - признак наличия интеллекта». В подобном отношении он и предполагает упоминание тех проявлений хитрости, что позволяют отождествление как «грубые» или такие, что хотя и указывают на некий уровень интеллектуальной способности, но представляют собой и свидетельства недостатка ее развития. Конечно, в интересующем нас смысле как таковая допустимость подобных приемов - это и следствие принятия некоей установки, но одновременно, с другой стороны - и никакое не следствие установки. Как мы и позволим себе допустить, природой подобной ситуации и возможно признание либо пребывания в состоянии стресса, либо, другим образом, и устоявшееся как убеждение теперь и осознание неспособности к использованию иных средств, помимо подобного рода форм примитивного обмана. Вполне возможно, что если сознание собственной неспособности - фактически настрой, то проявляющееся в форме стресса осознание безвыходности положения - то и нечто «неконтролируемая» реакция. Тогда и всякого рода «хитрости» - они же и нечто «постреактивный синдром», а в остальных случаях - прямые последствия принятия установки.

Теперь, по завершению предпринятого здесь исследования всех указанных источником форм, тема мышления равно позволит пополнение нашего анализа еще и рассмотрением качеств ригидности, условности «прямого канала» реакции, а, кроме того, и нечто «спонтанной» формы реализации поступка. Тогда такой ряд возможностей или позволит характеризовать личность как формирующуюся вследствие доминирования настроя, или - позволит приведение природы настроя здесь же к наличию начал подсознания. Во всех прочих случаях - и, равно, в реализации мышления личности дано действовать и в как таковой роли оператора, строящего совершаемый поступок непременно из начал воспроизводства установки. Таким образом, личность и в ее качестве носителя мышления, другими словами - в сугубо функциональном плане как обладатель «способности» мышления - она по преимуществу и нечто «комплекс установок».

Огл.  Личность: собственно опыт

В используемом нами источнике образованность и опыт - не одно и то же, и хотя по существу они почти эквивалентны, но - не эквивалентны в части, что образование не столь функционально, чтобы проявлять качества подлинно источника опыта. Тем не менее, следование допущению, что они близки, дает и возможность их объединения посредством истолкования образования как источника опыта, но равно - и «отчасти неполноценного».

Однако наше исследование подобного предмета следует начать с выражения сожаления, что используемый нами источник в указании качеств образованности предпочел напомнить лишь о невежестве и обойти вниманием высокую образованность, эрудицию, ходячую энциклопедию и т.п. Равным образом образованность следует видеть и нечто «векторной» формой, положим, наличия глубоких знаний специальности и лишь общих представлений об иных предметах ведения. Равно нечто формой подобного «вектора» правомерно признание и нечто «методологического» начала, что предполагает проявление в виде, когда, положим, добротное владение математическим аппаратом не дополняет глубокое знание предметной области и напротив, знание предметной области не подкрепляет должное владение математическим аппаратом. Здесь же возможно указание и того обстоятельства, что в сугубо специальной области наличию представлений о предметной специфике дано ожидать наложения и на неспособность применения обобщений, само собой странным образом нередко допускающих признание как «несущественные». Равно и словарному запасу дано найти источник пополнения в текстах известной направленности и не охватывать понятия, известные из материалов иной тематики. Отсюда и как таковой образованности дано обратиться и нечто производной «установки открытости» или - направленности интереса на некий комплекс проблематики при явном пренебрежении иными вероятными составляющими. Конечно, подобному условию вряд ли дано исчерпать как таковой комплекс качеств образованности, но ему как-то дано способствовать и раскрытию «загадки» образованности равно как продукта личной целеустремленности, и, здесь же, отпечатка привычной среды.

Далее, если следовать за источником в предлагаемой им трактовке «опыта», то, напротив, здесь следует отметить признание им и такой специфики, как широкий диапазон форм опыта. С одной стороны, здесь дано найти себе место и опыту в объемном измерении - учености и, одновременно, неопытности или безграмотности, и, помимо того, и опыту в ситуативном измерении - тем же статусу свидетеля или обладателя в известном отношении «текущей» осведомленности. Сюда равно правомерно добавление и ряда способностей, чему дано покоиться или исходить из опыта - остроумия, нищенства духом или самосознания индивида теперь и на положении лица, располагающего способностью к познанию. Иными словами, характеристика «опыт» и позволит отождествление как обобщающая характеристика, позволяющая построение посредством определения как таковых доз или порций или объемов опыта или, здесь же, сфер и направлений обретения опыта. Другой существенный момент - то, что наличию опыта дано предполагать и обращение объектом осознания или - равно и возможность представления всего лишь «как есть» в отсутствие осознания. В последнем случае, если нам и дано обладание опытом очевидца, то нередко мы не сознаем себя в этом качестве, пока не доводится принять на себя «обязанность» теперь и заявления себя в данном качестве. Но в преимущественном плане за опытом следует искать и нечто убежденность в его наличии, то есть, как правило, нам очевидна присущая нам способность практического опыта или опыта, следующего из наличия образования, и потому индивид, следуя самооценке как носителя «опыта» и предпринимает меры условно «планирования» поступка. Таким образом, опыт как бы лишь из «наличия» и переходит в управление практикой ведения деятельности то и на началах осознания такого наличия; отсюда и становлению опыта в объеме возможностей личности будет дано, хотя и не обязательно, совершаться и подспудно, но проявляться - любым образом из условия следования установке. Или - здесь равно возможна и та оценка, что опыту дано открываться и как возможности направленного формирования, но, при этом, как нечто источник порождения деятельности опыт равно ограничен и возможностью открываться то и для использования не более чем на условиях задания установки на обращение к опыту. То есть опыту, в том числе, дано следовать и из установки на накопление, ну а вступать в действие «как опыт» - то и лишь из установки на как таковое использование.

Другое дело, что опыту равно дано обращаться и теми автоматизмами, что предполагают реализацию и вне действия установки. Или - неким формам опыта дано допускать и «вырождение в автоматизм» и в смысле теории личности и обретать специфику едва ли не психологических качеств индивида, как тот же навык вождения профессионального водителя. А отсюда и сама по себе возможность такой конверсии равно позволит признание и как нечто «важный элемент» нашей концепции личности, представляя собой и нечто качество употребительного навыка, развитого на условиях способности принятия некоей установки фактически обращаться и нечто «элементом физиологии».

Огл.  Активность на началах «интенционального подкрепления»

Если не исключать возможности принятия одного допущения, то возможно предположение действительности и таких форм проявления активности, что достаточно лишь инициировать, а далее они обеспечат продолжение и согласно лишь «логики» подобной формы проявления активности. Равным же образом, принимая во внимание те же посылки, возможно предположение реальности и таких форм проявления активности, для чего недостаточно лишь инициации, и что предполагают продолжение лишь на условии подпитки интенциональным «подкреплением». Тогда если в качестве предмета настоящей стадии предпринятого нами анализа и избрать формы активности, чье ведение любым образом дано поддерживать интенциональному подкреплению, то в этом нам окажет помощь и наш привычный источник, и здесь располагающий неким рядом примеров. Тогда если и принять за основу «характерный источнику взгляд», то формами активности индивида, исключающими продолжение в отсутствие интенционального подкрепления и возможно признание тех же хвастовства, интуиции, тяготения к определенной тематике, а равно интеллигентской болтовни или как такового «понимания, что значит быть материалистом». Но что именно и позволит признание то и как нечто условие «важности» интенционального подкрепления для подобного рода форм проявления активности?

На чем именно и следовало бы заострить внимание при выделении аспекта, что ни хвастовству, ни интеллигентской болтовне, ни «пониманию, что значит быть материалистом» прямо дано исключать объяснение то и посредством истолкования как действий, производимых в целях «сотрясения воздуха»? Если кому-либо и присуще прибегать к хвастовству, то этому и дано нести смысл попытки внушения представления о неких приданных ему превосходных возможностях, а если кто-нибудь позволяет себе придаваться «интеллигентской болтовне», то и его цель - создание характерной атмосферы если и не в ближайшем окружении, то в собственном сознании. Равным же образом и попытка осознания, «что значит быть» материалистом - то и попытка определения рамок, комплекса критериев или нечто исходных позиций в целях приведения мировоззрения в точное соответствие с одной из возможных схем. При этом само собой воспроизводство любого из указанных эффектов и возможно лишь посредством исполнения ряда необходимых действий, хотя и непохожих одно на другое, но сходных в том, что каждое служит возможности достижения определенной цели. Отсюда и очевидно, что подобным действиям дано предполагать совершение как бы не из «собственной» рациональности, но из рациональности той цели, достижению которой им и дано служить. А отсюда таким действиям дано предполагать подкрепление то и нечто «не заявляемой в них» интенцией.

Если же в развитие настоящего анализа затронуть и типологию нечто форм «цепной» активности, то таковым, так или иначе, но дано исходить из задания любым образом разумно избранной цели, но здесь же и некие характерные лишь для нее особенности дано обнаружить и как таковой интуиции. Интуиция - это любым образом подлежащая ситуативной активации инициация аналитических способностей сознания, реализуемая в порядке как бы «режима пульсации». То есть интуиция все же не позволит истолкования как субъект прямого подчинения идее достижения цели, но - позволит истолкование как активность, подчиненная идее достижения нечто «типической» цели осознания в каждом из случаев его особенных обстоятельств. Иными словами, формой подкрепления для интуиции возможно признание то и не нечто «стандартной» интенции, но - равно и группы интенций, хотя одновременно и близких друг другу в «форме реализации» интенции. В таком случае интуиции и дано предполагать такое начало, как способность сознания к приданию некоей интенции того же типического характера и настройки под специфику подобной типизации и некоей локальной формы интеллектуальной активности.

А в итоге и как таковой «формации» форм активности, воспроизводимых на условиях «интенционального подкрепления» равно дано предполагать анализ равно и на основе принципов защищаемой нами «теории», но, конечно, с поправкой на уровень сложности исследуемых отношений. То есть даже в простом случае здесь следует предполагать вступление в действие и нечто сложного порядка задания установки, что еще более справедливо и для далеко не простого порядка задания установки в случае интуиции.

Огл.  Индивид в тяготах пленения «частичным» осознанием

Философии в ее практике отделения разумности от бессознательного практически никогда, за редким исключением не присуще предположение действительности и нечто «полуразумности». Однако реальность богаче отвлеченной схемы, а потому и само собой практической необходимости дано вынуждать к признанию существования всякого рода форм и состояний «частичной осознанности» и их влияния на характер поступка или состояние сознания. И если на уровне теоретической схемы нашему источнику и не характерно проявление интереса к подобной проблеме, то такого нельзя сказать о найденном им решении практической задачи критики ряда воззрений, что определенно невозможно без указания нечто вероятных состояний «частичной осознанности». Даже как таковое выделение «логики событий» практически невозможно вне того, что положению «поля конфликта» и дано предполагать отождествление то и такого рода формам, как те же зона или область внутри сознания или - то и в составе комплекса представлений. В подобном отношении и само собой внутренне противоречивые деятельность сознания или комплекс представлений и обнаружат способность распространения характерной противоречивости и на нечто внешнюю действительность.

Тогда если проследовать маршрутом, проложенным нашим источником, то наиболее важными формами частичной осознанности и правомерно признание здравого смысла и доверчивости, если и определять ее как нескептическое отношение к содержанию утверждений. Однако в настоящем анализе мы все же позволим себе отложить на потом разбор этих существенных форм частичной осознанности, и начнем с ряда менее значимых форм.

И здесь содействие некоего обобщения и позволит нам выделение неких необходимых типологических групп. Положим, здесь возможна и такая группа, как «невольные» автоматизмы и недостаточно контролируемые реакции, чему дано обобщать и те же формы подражательной репродукции, и - рассуждения на условиях утраты нити или основы рассуждений и путаницу в понятиях. Но в этом случае не избежать и представления того пояснения, что в качестве форм подражательной репродукции равно возможно избрание и тех же антропоморфизма и нечто манеры «повторения словечек». Или здесь фактически и дано идти речи о нечто манере подстановки «первого попавшегося» элемента, подставляемого в некую конструкцию уже без подкрепления синтеза равно и осмысленным выбором подстановки. Равно возможно указание и на тот особый случай, когда инерции воспроизводства действия в известном отношении дано возобладать и над требованиями рациональности совершения поступка. Отсюда и дано проистекать согласию с допущением реальности то и нечто бесконтрольной или «импульсивной» установки, когда, положим, подчинение темпу совершения действия и вынуждает к подстановке нечто как бы просто «доступного» для подобной подстановки, но - непригодного к ней в предметном отношении. Как мы позволим себе оценить, реакции, воспроизводимые вне достаточного контроля, также позволят объяснение и посредством предложенной нами схемы, но лишь с той оговоркой, что здесь не следует вести речи и о нечто разумном выборе.

Далее нам следует уделить внимание и группе форм понимания, тогда уже «не вполне сформировавшегося» как понимание. Если и следовать «точке зрения» используемого источника, то здесь возможна констатация трех такого рода форм - наивного смешения означающего и означаемого, имплицитной осознанности, а равно и манеры чтения наподобие гоголевского Петрушки. Или - как таковой предмет рассмотрения здесь и дано составить нечто форме понимания, что каким-то образом позволяет выделение и группы признаков объекта понимания, но - не обнаруживает способности равно и к такому упорядочению состава группы, что и могло бы объяснить или, быть может, не более чем детализировать природу или специфику объекта. Или - понимание здесь и инициируется в отношении предмета, чья сложность прямо превышает уровень возможностей подобного понимания и если что и позволяет, то только постановку вопроса, причем по большей части лишь в наивной форме. Таким образом, здесь и имеет место как бы «замах» понимания на осознание проблемы, что вряд ли позволяет осознание этими средствами, или - имеет место поступок инициации, что не предполагает и разумного подхода к событию инициации подобного акта, и, напротив, в чем «логика возможности инициации» возобладает над оправданностью как таковой инициации. И здесь если предыдущая типологическая группа и позволяла отождествление как группа актов «импульсивной подстановки», то данная группа актов уже позволит представление и как группа актов «импульсивной инициации», что и предполагает повторение в ее отношении и нашего обычного порядка анализа.

Еще одну возможную группу типологических форм частичной осознанности, если следовать избранному нами источнику, дано образовать формам своего рода волюнтаристских трактовок или, в общем случае, предзаданных представлений. Здесь благодаря нашей коллекции извлечений нам удается ознакомление и с такого рода формами, как мистическая трактовка, бесшабашно-сумбурное иначе ноздревское понимание и, наконец, превратное понимание. Как нам представляется, для анализа специфики подобных явлений вполне достаточно предложенной нами схемы «настроя», что и позволит нам отказ от представления детального анализа подобного предмета.

Нашему источнику равно доводится представить на обозрение и несколько форм вынужденного торможения или блокировки, так или иначе, но предполагающих проявление в моменты формирования понимания. Здесь и дано идти речи о таких формах, как состояния, определяемые как попадание впросак, недоумение, а равно и нечто «манера недостаточно глубокого продумывания». Здесь, как нам представляется, мы имеем дело со своего рода «инерционностью», когда на некую активность мыслительного процесса дано распространяться и прерогативе автоматического продолжения вне как такового продумывания действительной обоснованности следующего шага. А отсюда подобные формы и позволят определение, как здесь же и нечто естественный «нежелательный результат» такой свободы или, на наш взгляд, результат следования такого рода установке. Конечно, здесь правомерно предположение и недостаточной управляемости, направляемой со стороны индивида на развиваемую им мыслительную активность, но в нашем смысле и отождествление подобного рода «неспособности» в формате условного принятия некоей установки равно позволит признание как характерно уместное.

Тогда рассмотрение нами такой существенной формы частичной осознанности, чем и возможно признание нескептической доверчивости, позволит и такое начало, как указание неких важных моментов. Первое - проявлением этой доверчивости правомерно признание и того же «принятия за чистую монету», а второе - такой доверчивости дано обнаружить и такое качество, как наличие оттенков. И первым среди подобных оттенков возможно признание и нечто негативной доверчивости, положим, или - «доверия реакционным профессорам», когда еще одним - то и позитивной доверчивости, скажем, здесь же и нечто «стихийного доверия физической природе порождаемого нахождением с ней в постоянном контакте», чему, любопытно отметить, дано составить отличительный признак физика-экспериментатора. Но в интересующем нас смысле, вне зависимости от собственно «знака», если и имеет место указание на наличие нечто «доверчивости», то ему не избежать отождествления и как указания на восприятие некоего свидетельства всего лишь «как есть», вне углубления в комплекс охватывающих его связей. И тогда вне зависимости от степени, уровня или характера основания для выражения такого доверия, оно в присущей ему актуальной форме и позволит отождествление как результат следования установке.

Если последовать за источником теперь и в толковании предмета «здравого смысла», то последнему не миновать оценки то и как нечто когнитивной привходящей, положим, специфического «подхода». Однако здесь нам равно удается набрести и на нечто же «наивный реализм здравого смысла», предполагающий и такую форму развития, как «здравосмысленная экспертиза позволяющая различение простейших видов иллюзии». Но все же если оставить в стороне подобные моменты, то «здравый смысл» и позволит осознание равно источником что некоей картины мира, что, помимо того, и некоего комплекса критериев, а, помимо того, - и основанием для построения примитивной «онтологии». В результате «здравому смыслу» и дано предполагать признание как нечто последствию такого акта осознания, как здесь же и констатация достаточности некоего объема опыта для как таковой возможности его приложения по отношению нечто «широкой области использования». При этом и сама собой подобная констатация вряд ли в любом случае позволит отождествление как тем или иным образом осознанная, для подобной формы убежденности не исключена возможность то и «непроизвольного» закрепления. Отсюда «здравый смысл» одновременно притом, что в его основании дано лежать и некоему комплексу опыта, он же - и следствие принятия установки, собственно и определяющей, что обладания таким объемом опыта достаточно и для вынесения неких квалификаций. А отсюда «здравый смысл» - это и недостаточность контроля того наличного объема возможностей, что и отличает некие средства осознания для обретения с их помощью некоего понимания. И в подобном отношении это и установка на непременную состоятельность то и нечто «прямого порядка» становления понимания.

Тогда если и предложить возможное обобщение, то спецификой форм «частичной осознанности» и возможно признание здесь же и присущего им качества тех последствий принятия всякого рода установок, что различным образом и пренебрегают спецификой или должного уровня контроля или - и способности осознания, или - и как таковой сложностью задачи. «Частичная осознанность» - это и любым образом форма осознания, что в чем-либо или недостаточно обращена на саму себя, или - недостаточно строга в отношении выделения предмета и уровня сложности подлежащей решению задачи.

Огл.  Физиологический блок: патология, хемостимуляция и релаксация

Нашему обычному источнику равно дано затронуть и некие аспекты «физиологического начала» личности. Здесь нам субъективно проще начать с такого предмета как патология или, проще, с собственно сумасшествия, поскольку в этом, насколько возможно, нас старается поддержать и как таковой источник, поспешающий с предложением изрядного числа необходимых примеров. Итак, на типологическом уровне примерами психической патологии в избранном нами источнике и дано обратиться тем же причудам, собственно сумасшествию и, в дополнение к данному перечню, то и больной фантазии. Но если нам все же сложно определить из данных примеров, в чем именно и дано состоять «причудам», кроме способности «оставлять лазейку фидеизму», как и «больная фантазия» здесь скудно обозначена лишь порождениями в виде существ вне времени и пространства, то куда более представительно здесь дано быть представленным и собственно сумасшествию. Сумасшествие - это и «переходящий в рев стон философских зубров», это и специфика новой физики избрать навязчивой идеей релятивизм, это, равно, и ее способность «свихнуться в идеализм по причине незнания диалектики», это и бешеные нападки, и, конечно, - и отождествление неких идей как сумасшедших пустяков. То есть, можно сказать, что здесь перед нами уже дано расстелиться и панораме примеров что буйного, что маниакального безумия, как равно и его провоцируемой формы, а также беспорядочного бреда. Тогда, конечно же, к этому последнему правомерно присоединение и «больной фантазии» здесь же и как упорядоченного бреда. Отсюда и «причуды», если им и дано оставить чему-то «лазейку», то, скажем, - они тогда и нечто принимающее в этом форму нарушений «целостности поступка», когда на фоне неких выверенных действий индивиду дано допускать совершение и неких необъяснимых или безотчетных поступков. Иными словами, патология, если и исходить из данного ряда примеров, - это и всякого рода нарушения контроля поведения - или странные формы реакции, или - странного рода мыслительная активность, или равно и странные формы эмоциональной окраски поступка, или - и бесконтрольная впечатлительность или беспричинная раздражимость. Тогда и само собой сумасшествие - это или генерация или и построение реакций по принципу «сложения мозаики» - способом «как подвернется» взамен упорядоченного подбора должной формы проявления активности. Иными словами - сумасшествие это неспособность психики к реализации внутри своего порядка организации и нечто контрольных структур или контрольных «модулей» (операндов). В таком случае, согласно подобной схеме конвенциональную форму воспроизводства психической активности и следует определять как построенную на началах синтеза или наработки неких контрольных модулей, по отношению чего психическая патология - это и нечто форма неспособности к наработке такого рода модулей. Таким образом, если «следовать Ленину», то сумасшествие - оно же и недостаток развития неких органов или, положим, блокирование их активности то и со стороны неких воздействий, не позволяющее им надлежащего исполнения необходимых функций. Тогда с позиций предложенной нами схемы такая специфика и позволит оценку как некое подобие руководящей личностью установки.

Ленин, скорее, и не простил себе, если хотя бы раз и не упомянул состояния опьянения; и действительно, лишь раз он и позволил себе ссылку на неких «опьянелых идеалистов». Как ни странно, этим последним и довелось прославиться, что у них равно дано водиться и нечто «очищенной возвышенной профессорской религии», что, тем не менее, все же странно сочетается с опьянением. На наш взгляд, с опьянением все же следует сочетаться не «возвышенной религии», но и нечто общей дисфункции системы контроля поведения. Скорее всего, на этом нам и следует остановить углубление в подобную проблематику, собственно ограничившись признанием подобного состояния и тем же вероятным подобием такого исходного пункта нашей модели как «настрой».

Наконец, частью проблематики «физиологического блока» равно возможно признание и такого элемента, как способность совершения акта релаксации. Для Ленина, увы, это не отдых и не сон, не потребление алкоголя, и не приобщение к художественной культуре или современный шопинг, но действие, определяемое как «утираться». Здесь не в пример сну, отключающему воздействие множества раздражителей, и в прямом, и - в переносном смысле и имеет место адресное действие снятия лишь единственного раздражителя. Тогда мы и позволим себе ограничиться тем, что акты релаксации уже непременно предполагают признание как последствие принятия установки, как разумно определяемой, так и несколько неосознанной, например, того же угнетения, следующего из общей усталости.

В таком случае, подводя черту, мы и позволим себе оценку, что «ключ» установки как-то способен работать и в отношении такой формы обустройства персональности, как физиологическая специфика личности.

Огл.  Пара слов о способности самопознания

Развернутой Лениным столь насыщенной картине специфики личности не дано обойти стороной и проблематику самопознания. Но и число таких примеров невелико и они характерно просты: один из них упоминает «голоса единичных естествоиспытателей, чтобы проповедовать против растущего самомнения товарищей по специальности и нефилософского духа естествознания», другой - то и понимание себя как нечто субъекта когнитивных эволюций или «чувствующим, что он катится к идеализму».

Следовательно, самопознанию и дано обратиться либо самомнением, или мнением, замкнутым в пределах сознания носителя мнения и не поверяемым внешней критикой, и, кроме того, и тем вынашиваемым в себе впечатлением, что развитию мыслительной практики или накоплению опыта рефлексивно дано переходить и на нечто принципиально значимые исходные представления. Иначе самопознание и видится здесь или же синтезом неких концептов, что не предполагают проверки внешней критикой, что на наш взгляд неверно - такого рода объектом познания здесь равно дано предстать то и как таковому собственному опыту, а также и представлению о собственных возможностях как в любом случае относительных. А отсюда и возможна квалификация самопознания как представления себя в аспекте комплекса своих же способностей равно и как такого внешнего объекта, у чего источником опыта и дано послужить собственной деятельности. Тогда в части самопознания и правомерно предположение о наличии лишь единственной значимой установки - а именно, на фиксацию актов и практик собственной деятельности равно и как исходных данных о некоей замкнутой в себе же рефлексии. Как мы предполагаем, вне следования данной установке вряд ли следует предполагать и как таковую способность самопознания.

Огл.  Наша оценка «узости источника»

Как бы то ни было, но нашему источнику удалось преуспеть и в построении широкой панорамы характерно разнообразных качеств личности, но, конечно, далеко не полной в части возможного разнообразия. Положим, здесь характерно недостает такой группы характеристик, как специфика «социальности» индивида - умения расположить к себе, владения качествами общительности или, напротив, замкнутости, инициативности или инертности, качества злопамятного или легко забывающего зло и т.п. Нам представляется, что получи такие особенности должное освещение в источнике, то и они предполагали бы сведение к началам в виде некоей установки и ее ресурсной базы, в том числе, и в форме опыта социального взаимодействия, идущего от наличия существенных личностных качеств.

Кроме того, нашему источнику присуще брать личные качества лишь непременно «как есть», и лишь в ряде случаев привязывать их к неким влияниям или определять как возникающие благодаря чему-либо. То есть, в любом случае, материалы источника и позволяют построение лишь «голой онтологии» личных качеств вне специфики их возможного генезиса. Равно источнику не доводиться предложить и сколько-нибудь достаточного числа схем «нанесения отпечатка», когда те или иные особенности и позволяют признание продуктом принадлежности среде, культуре, специфике онтогенеза и филогенеза. Источник не включает в себя и сведений о нечто основаниях для выделения «универсальной части» модели личности, чему явно следует лежать и вне пределов каких-либо «качеств лица» некоей расы, национальности или, скажем, образа жизни. Тем не менее, мы все же позволим себе думать, что сами по себе способности познания, хотя они здесь и характерно замкнуты на некие формы интеллектуальной деятельности, все же в данном представлении обнаруживают и тяготение к универсальности, но никак не к частности. Но при этом и рисующей их картине, увы, не дано развернуться в полотно то и нечто «меры способности» интеллекта.

Более того, Ленин, скорее всего, обвиняет оппонентов в лукавстве, но его ничто так не страшит, как обращение предмета таких обвинений то и анализом «искусства лукавства», где, скорее всего, и ему самому равно могло бы «хорошо достаться». В человеческом обществе, конечно, не так значима та хитрость, что прямо отличает живущее охотой животное, но куда более значимо лукавство - верное средство обретение социального выигрыша. Кроме того, качество лукавства составляет собой основание и важной в смысле реализации социального взаимодействия функции адаптивного ханжества, и здесь, увы, Ленин не вознаграждает нас рассмотрением способности индивида к построению имитационных пространств.

То есть в представленной им картине «явление индивида» в большей мере и ожидает воплощение в нечто стереотипе «мыслящего автомата», хотя, конечно, и не лишенного способности интеллектуальной интриги. Или, можно сказать, и на самой воссоздаваемой им картине мира дано сказаться и столь свойственному Ленину непониманию предложенной Пифагором конституции философии как отстраненного наблюдения, когда взгляд Ленина на действительность - непременно взгляд и нечто же вовлеченного наблюдения. Но тем он и ценен, что благодаря тому мы и обретаем возможность оценки индивида как нечто сложного комплекса «негативной интеллектуальности», на чем уже дано сказаться и существенному объему всевозможных влияний. А благодаря наличию подобных данных мы и обретаем возможность выделения здесь же и как таковой формы подобных влияний, как и их развития уже с иной точки зрения.

Огл.  Индивид в его качестве копии «культурного шаблона»

Современной исторической «фазе глобализации» дано означать и фактическое торжество культурного шаблона традиции европейской культуры, что предполагает оценку, что и миру в целом дано обратиться носителем равно и нечто единственной формы культурного шаблона. Но подобная мера не применима хотя бы к ретроспективе, а, кроме того, даже и такому универсальному шаблону вряд ли дано удостоиться признания и как не предполагающему оттенков. Потому нам и следует представить картину теперь и комплекса индивидуальных особенностей, что никоим образом не составлял для Ленина источника притяжения внимания, в частности, такого, как специфика индивида в качестве носителя характерной культуры.

Как мы понимаем, культурные «наслоения» в индивиде, с одной стороны, это комплекс особенного содержания формирующего нечто техническую базу социализации, вооружающего таким набором возможностей, чем дано предстать владению языком, образованности или следованию манерам поведения, и, равно, и некая основа, собственно и позволяющая формирование «интенциональных задатков». Для интенциональной сферы одно лишь культурное влияние и позволяет признание ответственным за привитие представлений о возможных целях поведения и поступка, включая в объем этого комплекса равно и сознание определенных табу. В подобном отношении одной из форм культурной традиции и дано вознаградить одним пониманием образа жизни, характера активности и «идеала успешности», другой - равно же и характерно иным.

Тогда если и пойти путем «прямого» анализа специфики личности в ее качестве «копии культурного шаблона», то здесь возможен и такой исход, как погребение исследователя под лавиной конкретики, но нам в настоящем обзорном анализе следует уделить внимание и нечто иному. Нашей задачей и возможно признание равно исследования или никуда не уходящей релятивности или, напротив, и специфической стабильности культурного шаблона, способности личности сохранять приверженность «все тем же» культурным устоям теперь и на всем протяжении жизненного пути. Скорее всего, в попытке анализа подобной проблемы и возможен упор на поиск формулы своего рода «ограниченной эластичности» культурного шаблона. В частности, сейчас нам дано наблюдать и явления массовой эмиграции из регионов с преобладанием одних форм культуры в другие, как правило, более развитые общества. Но не только согласно современным примерам, но и из истории нам дано заимствовать примеры миграции представителей более развитой культуры в общества с примитивной культурой. В последнем случае, что показательно, практически неизвестны попытки отказа от развитой культуры в пользу примитивной. С другой стороны, примеры массовой миграции открывают нам и примеры сохранения в ряде диаспор элементов или даже традиций примитивной культуры при вовлечении участников таких диаспор в социальное взаимодействие обществ с высокой культурой. Причем при сравнении по возрастному критерию мы видим, что привычки к формам покинутой традиции скорее предполагают сохранение у старшего возраста, чем у молодежи. Также подобным явлениям дано порождать и нечто формы культурного мультистандарта - принятие одних форм при деятельности в рамках социализированного хозяйства и, на подобном фоне, сохранение привычного стандарта в быту. Иными словами, культурный шаблон в принципе не предполагает утраты, но и прессингу и агрессивности социальной среды дано достигать и той силы, против чего не в состоянии устоять и шаблон. И одновременно где-то «в глубинах» сознания возможно сохранение и элементов прошлой культуры.

Иными словами, культурный шаблон, естественно, на условиях известной инерции, но, в общем и целом и обнаружит подчинение актуальной установке на поддержание рационального порядка социального взаимодействия. Но чему именно дано предполагать отождествление тогда и в значении культурного «подкрепления» или культурного инструментария собственно комплекса социального взаимодействия? Скорее всего, в первую очередь, это как таковой «минимум» шаблонов или примитивов реализации таких функций, как функция коммуникации и сама собой функция социализации (функция «демонстрации общности»). Без овладения подобным минимумом просто исключено приобщение к сообществу, и такие функции непременно и предполагают усвоение, хотя и не на условиях вытеснения конкурирующих установок того же альтернативного культурного шаблона. Но далее дано вступать в действие и правилу «строгости отбора», когда культурный шаблон ожидает и чуть ли не «возведение в абсолют», что и предполагает исключение даже и малейших отклонений от такого «стандарта». Потому исторически предшествующему культурному шаблону и дано испытать участь равно и некоего объекта подавления. Хотя не исключена и та форма реализации мультистандартной личности, когда среди рабочих мастеру не пренебречь и матерным словечком, а в кругу руководства - соблюдать и нормы культуры речи. Другое дело, что на практике мультистандартная личность как правило все же вынуждена отстать от эталона любого из используемых шаблонов, и уже в силу действия подобного рода причин и обнаружить неспособность к прохождению всех ступеней такого отбора. Данный аспект и позволяет нам вывод, что (а) - полноту усвоения культурного шаблона следует понимать производной тренинга, (б) - «внутренний мультикультурализм» следует понимать источником ограничений для каждого из культурных шаблонов, (в) - сохранению «культурной памяти» все же не дано обращаться и ограничением действующего шаблона, если он возобладал как шаблон. Другое дело, что за человеческую жизнь вторично усваиваемый шаблон все же не успевает «возобладать как шаблон», особенно если процесс заимствования приходится на зрелый возраст.

В итоге личность и позволит признание либо носителем «строгой формы культурной идентичности», либо, напротив, обладателем и той или иной формы «внутреннего мультикультурализма», главным образом, непременно эволюционирующего в направлении усиления одного из принятых культурных шаблонов. Тогда в смысле способности принятия культурного шаблона личность и позволит оценку либо как тяготеющая к «моношаблонной» структуре, либо - как приемлющая внутренний мультикультурализм, а равно - и как открытая для культурной миграции, и, равно, - как инерционно привязанная к «культурному корню». А далее ранги, уровни и объемы подобных качеств и будут предполагать лишь предметное определение.

Огл.  Индивид как субъект биологической конституции

Естественно, что Ленина в его философских изысканиях вряд ли интересовали физиологические особенности критикуемых мыслителей, - присущий им уровень физического развития, состояние здоровья или, положим, выносливость в отношении возможных нагрузок. Но на специфике личности дано отражаться и такого рода составляющим, вполне достаточным для порождения и той специфики реализации поведения, что принимает во внимание и физическое развитие, и состояние здоровья, и - то и факторы текущего состояния, положим, то же утомление. То есть спецификой личности равно возможно признание и действия особой поведенческой установки, следующей из сознания собственной физиологии, другое дело, что и подобной установке не избежать и оформления как установки, и потому нашей задачей и возможно признание не только определения ее составляющих, но и как такового порядка формирования. А тогда не помешает отметить и обстоятельство, что специфику релятивности следует связывать не только с восприятием биологической конституции, но - и с оценкой возможностей, собственно и порождаемых подобной спецификой. Так если для кого-либо некие присущие ему физические особенности и дано отличать качеству известного достоинства, то некто иной такие же проявления склонен определять и как непременные «недостатки». Тогда нам и следует обратиться к построению и нечто «формулы» сложной формы влияния биологической конституции на специфику личности.

В таком случае «прямой» формой влияния физических возможностей и возможно признание такого начала присущей индивиду инициативности как своего рода «тонус» или «уровень активности». Там где для одного некое поле внешней реальности не составит собой и объекта ведения деятельности или предмета приложения усилий, там для другого тот же антураж означает обращение и нечто предметом приложения способностей, и подобному восприятию внешнего окружения дано обнаружить и прямую корреляцию с как таковой способностью поддержания активности. Другое дело, что достаток активности вряд ли прямым образом позволит обращение «качеством деятельности», здесь неизбежны и некие иные составляющие, но как один из числа таких факторов достаток активности непременно важен. В таком случае условие «достатка активности» и следует определять как нечто знакомую нам форму «подобия установки», но уже в своем «качестве фактора» приходящего в действие лишь при возможности поддержки и рядом прочих факторов, теми же уровнем культуры или наличием неких навыков.

Другой момент, что индивид, воспринимая себя на фоне иных индивидов, выстраивает и некую «тактику индивидуализации», в основе чего и дано лежать в широком смысле «физическим данным», включая и возможности социализации на фундаменте данных качеств. Отсюда и возникают замыслы либо приукрашивания физических данных, либо, положим, позиционирования себя и на таком фоне, где эти физические данные непременно смотрелись бы в выигрышном свете. То есть во многом именно физическим данным и дано инициировать практику «преподнесения себя», где существенное значение дано обрести и всякой возможности выигрышного представления такого рода данных. И если в прошлом человек и проявлял себя в кулачных боях или хороводах, то теперь на этом построены и такие мощнейшие отрасли или комплексы социальной структуры, как спорт и косметика и в значительной мере медицина. Или - физические данные как таковые и следует расценивать как источник особой деятельности не только по контролю и управлению своей физической достаточностью, но - как и своего рода начала «личного пиара», представляющего индивида носителем важных достоинств. Причем в неких обстоятельствах такому пиару дано принимать и формы антипиара (медицинская симуляция), - здесь следует исходить и из такой специфики, как сама собой цель совершаемого поступка.

Иными словами, физическим данным человека дано обнаружить и качества не только источника неких псевдо- и параустановок, но инициировать задание и неких разумных или полуразумных установок на позиционирование себя посредством представления тех или иных особенностей физической конституции. Причем таким установкам дано регулировать как виды активности, направленные в сторону социального окружения, по большей части, придавая нужную форму актам репрезентации, так и направленные на свой организм равно и в форме тренировок или же в форме выработки поведенческих установок, приводящих характер поступков в соответствие с объемом возможностей. И, опять же, здесь нам дано наблюдать как большую чувствительность индивида к собственным данным, так, равно, и ослабленный уровень той же чувствительности.

Но поскольку мы не выходим за рамки философского анализа, то для нас подобных представлений равно достаточно, чтобы понять степень влияния физических данных человека на как таковые возможности формирования личности. Здесь при посредстве ряда установок человек либо укрепляет себя в качестве субъекта сознания собственных возможностей, либо - так развивает управление собственными качествами и их репрезентацией, чтобы обеспечить себе и достойное место в среде социального окружения.

Огл.  «Формула» личности - схема «пакета» или комплекса установок

Тогда подытожить проделанный выше анализ не помешало бы и предложением формулы, согласно которой всякая форма становления любой возможной «составляющей личности» непременно позволит признание и той же действительностью нечто установки, определяющей поступки человека, или - то и действительностью нечто источника или комплекса «средств воссоздания» установки. Иными словами, личности, если и предполагать ее понимание нечто «действующим началом», и дано обращаться системой прямого или селективного следования ряду установок, собственно и возобладавших в сознании некоего лица. Таким образом, «качество личности» и следует видеть в том, что в форме реакции на некие обстоятельства или вызовы индивиду дано обнаружить способность проявления не просто, как конечному автомату, стандартной реакции, но, взамен, и реакции как бы «помноженной на» установку, закрепляемую в комплексе присущих ему представлений. Более того, если форму реакции конечного автомата, даже если это сложная манипуляция, можно понимать «просто» реакцией, то в случае личности мы определенно имеем дело с «пакетным комплексом» реакций, когда в дополнение к совершению «существенной» реакции имеет место совершение и неких вспомогательных и дополнительных реакций. В таком случае и следует предложить оценку собственно «пакетной природы» как таковой способности проявления реакции некто «носителем личностного начала».

Как и следует допустить, такой пакетной «природе» реакции носителя личностного начала дано представлять равно и систему «пакета пакетов», а не просто нечто лишь обособленный пакет. Но каким же пакетам и дано составить как таковой «интегральный» пакет? Как нам уже доводилось видеть, в такой «интегральный» пакет непременно и следует входить нечто «установочному» пакету. То есть частью такого пакета дано предстать и нечто комплексу установок, условно говоря, актуализированных для настройки «эффекторной системы» воспроизводства реакции. Но помимо того часть того же общего комплекса дано составить и подпакету «установок инициализации» на совершение нечто продолжающих или поддерживающих действий или реакций. И, более того, здесь же правомерно предположение действительности и третьего подпакета, а именно, установок на совершение действий управления, теперь уже направленных на коррекцию нечто существенной реакции, если такая реакция открыта управлению и в отношении, что достаточно продолжительна по времени воспроизводства. Более того, на таком фоне правомерно предположение реальности и некоего «общего подпакета» установок, задающих и некие общие особенности различных состояний сознания и тела, например, оптимизм или пессимизм, внимательность или рассеянность и т.п.

В таком случае, если исходить и из нечто «технической специфики», то и способ приведения всех определяемых нами привходящих к согласованному порядку проявления и предполагает реализацию непременно в форме «опросного порядка» сканирования состояния нечто комплекса модулей. То есть даже сугубо технически само обладание индивидом «богатством качеств» личности и следует связывать с как бы «прямо технической» возможностью практически одновременного контроля сразу целого ряда модулей, собственно и позволяющих задание как таковых установок, важных для совершения или поддержания порядка воспроизводства реакции. Или в дополнение к тому, что личность в своем становлении развивает некие возможности как бы в их качестве «ресурсов» или навыков, параллельно ее практикам дано предполагать и совершенствование своего рода функционала оперативности и гибкости в применении такого рода средств. Таким образом, личность и позволит понимание как обустроенная на основании двух начал - просто объема возможностей как само собой «возможностей» и, здесь же, и уровня владения способностью соединения и подкрепления таких возможностей одна другой.

В таком случае и в смысле само собой установок необходимо уделить внимание равно и предмету «гармоничного подбора» подобающих установок. Установкам и возможностям, если они и подлежат развитию в их качестве еще и нечто основы комплекса способностей, и следует предполагать качества взаимного подкрепления, но - не взаимной компенсации или просто непересекаемости. Если, положим, индивиду и дано преследовать цель становления в качестве «грамотного специалиста», то естественное решение - равно и концентрация на выработке ряда связанных качеств, а никак не на их совмещении с интересом к равно любопытной, но далекой области деятельности. Или - характеристике личности и дано исходить из двух следующих важных моментов - первого, ее способности к «оперативной мобилизации», и, второе, и качеств «концентрации или разбросанности» той же структуры комплекса интересов. Отсюда и следует, что личность, в общем, и есть организация, выстроенная как организация и сразу же нескольких «организационных порядков», а не просто некая линейность или последовательность. И равно же возможно и то, что если и формализовать все предложенные нами оценки, то и предмет «природы личности» позволит представление посредством применения такого инструмента, как нечто «онтология организационных порядков».

Огл.  Заключение

Тогда если и попытаться представить обобщенный итог выполненного выше анализа, то личность и позволит признание как нечто организация собственно и выстраивающая себя «как организацию». Или - важно, что личность и есть как таковой «объект строительства», где целому ряду «накопленных начал» дано даже возобладать над собственно фундаментом, на чем и предполагается возведение «здания личности».

Кроме того, важным результатом настоящего анализа правомерно признание и следующей оценки. Как нам удалось установить, что если устойчивая черта философского идеализма - приведение личности к «точечной геометрии», то, напротив, характерный выбор философского материализма - то непременно и схема синтетической теории личности.

03.2018 - 05.2020 г.

 

«18+» © 2001-2021 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.