Типология высокоразвитого интеллекта

Шухов А.

Содержание

Если допустить, что философию или психологию отличает такая черта, как недостаток рассуждений на тему природы сознания или психики - это означает катастрофически погрешить против истины. Но здесь на фоне скорее неумеренного обилия исследований, направленных на предмет сознания два помянутых направления познания уже не показывают интереса к предложению общей типологии тех же объема возможностей или функциональности высокоразвитого интеллекта. Или - спецификой подхода философии и психологии к проблематике сознания и следует понимать либо выделение нечто «принципиальной» специфики высокоразвитого интеллекта, либо, напротив, исследование отмечающих высокоразвитый интеллект «линий» при реальном неприятии постановки задачи построения общей типологии.

Отсюда мы и поставим себе задачу построения схемы, где достаточным материалом типологического синтеза тогда и послужат некие данные, случайно подобранные при изучении методом анализа объектов содержательной составляющей монографии И.В. Силантьева «Поэтика мотива». В силу этого и предложенная ниже типология, при совершенном отсутствии претензий на достаточную полноту и обнаружит свойство лишь того существенного охвата, что позволяет признание достаточным лишь для контурного понимания типологии высокоразвитого интеллекта. Конечно, предмет нашего анализа дано составить лишь человеческому интеллекту, определяемому как нечто солидарно реализуемое разнообразие возможностей. Но одновременно важно отметить, что сам собой порядок «солидарной реализации» равно позволит признание и нечто присущим некоей группе возможностей такого интеллекта свойством подлежать сведению в некий «пул», никак не означающий необходимости в порядке солидарного проявления. Отсюда и само собой качеству «высокоразвитый интеллект» дано предполагать отождествление теперь как комплексу возможностей, хотя и целостному в значении комплекса, но и - не задающему порядка лишь исключительно солидарного проявления объединяемых в него возможностей. Более того, основные формы воплощения высокоразвитого интеллекта тогда и обнаружат приверженность порядку все же скорее избирательного и адресного использования. Вслед за этим и собственно условие «специфики отклика» высокоразвитого интеллекта также обнаружит и качество изощренности отклика на адресуемое ему воздействие.

Характер выборки, предопределяющий ход нашего анализа, что никак не выходит за рамки коллекции извлечений из монографии «Поэтика мотива», это, в основном, или группа возможностей высокоразвитого интеллекта, что отличают практику познания такой науки, как литературоведение или - также им дано принадлежать числу интеллектуальных проявлений, отождествляемых такой условности, как художественный портрет литературного героя. А тогда сама собой подобная специфика и позволит признание причиной очевидной «изначальной неполноты» данной выборки, а также и такого замеченного за ней недостатка, как «неосведомленность» о предмете способностей комбинаторного мышления, мнемонического запоминания и ряде других существенных форм ведения интеллектуальной деятельности. Как бы то ни было, но подобные упущения вряд ли послужат и прямыми помехами в построении той «панорамы» замкнутой хотя бы и такими рамками хотя бы и односторонне целостной картины высших форм интеллектуальной активности, что уже само собой обнаружит известную ценность. Но, принимая во внимание подобную специфику, мы равно позволим себе и вольность дополнения характеристик, выделяемых из материала выборки еще и неким числом представлений, знакомых едва ли не каждому в силу накопленного им опыта ведения повседневной деятельности.

Огл.  Характер «физиологического фундамента» интеллекта

В совокупности как собственно характер используемых данных, так и специфика подлежащей решению задачи и вынуждают нас не к исследованию предмета нечто особенной физиологии, но определяют как предмет анализа уже нечто объем возможностей, собственно и предполагающих отождествление в значении организмических. Другими словами, наш анализ и предполагает направление никак не на прямо «телесные» проявления, но представляет собой исследование форм, тогда уже позволяющих признание как нечто «функциональные проявления», что, тем или иным образом, но позволяют возведение к специфике телесной организации. Иллюстрацией подобной зависимости и возможно признание печального явления дебилизма, где и собственно причиной патологии дано послужить наличию телесной формации, но здесь же и находящего выражение в форме, равно позволяющей представление и посредством указания неких черт личности или «форм проявления» дебилизма. Тем не менее, вне влияния такой двойственности или разделения на источники и формы проявления, как таковой прямой причиной дебилизма все же правомерно признание патологии телесных органов. Тогда если расширить область приложения данной схемы, то некая существенная часть особенностей реализации высокоразвитого интеллекта и позволит признание как определяемая некоей физиологией. Но здесь мы откажемся от исследования массы деталей такой зависимости, все же понимая нашей задачей лишь анализ того комплекса возможностей высокоразвитого интеллекта, что в той или иной форме и восходят к некоей физиологии.

В таком случае нам и следует начать напоминанием о реальности таких существенных сторон или возможностей интеллекта, чем и правомерно признание одаренности, сообразительности или, в нашем понимании, не имеющей систематического названия характеристики, выражаемой обиходным понятием «посредственность». Более того, если преследовать цель и полного перечисления таких качеств, то не обойтись и без такого способного нести еще и бранный смысл понятия как «тупость». И здесь же относительно каждой названной характеристики следует признать возможной и ту квалификацию, что и поведет линию происхождения каждого из названных качеств из некоей характерной физиологии. Иными словами, прямым источником данных качеств и возможно признание или физиологической специфики неких органов или - и нечто приданного им качества «тренированности», так же, как и в случае с мускулатурой, означающего обретение физиологической формы посредством тренировки. Более того, позициями этого же ряда, а, точнее, позициями ряда особенностей постоянной физиологии правомерно признание и таких проявлений, как сосредоточенность, рассеянность, тренированность памяти или легкость усвоения незнакомой информации.

Однако если предполагать действительность комплекса особенностей нечто «постоянной» физиологии, то здесь же возможно предположение и нечто данности и комплекса особенностей «переменной» физиологии, иными словами, особенностей лишь нечто «текущей конфигурации» подсистемы физиологии в целом. В отношении подобных особенностей равно справедливо и допущение особого порядка их приведения в действие и, равно, порядка «успокоения» подобного «возбуждения». Очевидному числу таких состояний, положим, и дано принадлежать или особенному состоянию испуга или - состояниям эмоционального настроя - влюбленности или озлобления, а также и группе состояний дисфункции. При этом к числу подобного рода состояний дисфункции также следует относить лишь состояния в известном отношении «не поврежденного» интеллекта, когда специфика таких состояний уже определенно позволит и возможность их устранения просто лишь снятием такого состояния, уже не предполагая мер терапевтического или сходного плана вмешательства. Очевидными формами таких состояний тогда и возможно признание тех же состояний забытья, сновидения, кратковременного психоза, усталости и т.п. С другой стороны, обморочные состояния или состояния глубокого расстройства психики также следует определять выражающими собой патологическую проблематику, но им уже дано предполагать и отнесение к той группе подобного рода форм, что любым образом способны исходить из утраты высокоразвитым интеллектом присущей ему способности действия в нормальном состоянии. И одновременно ряд форм эмоционально инициированного настроя также будет ожидать продолжение и в дополнении такими возможными формами, как состояния настороженности, временной рассеянности или, к примеру, погружения в собственные мысли.

Но и собственно комплекс физиологической специфики высокоразвитого интеллекта вряд ли позволит завершение лишь на представлении уже показанных нами примеров. Непременным продолжением такого перечня тогда и дано послужить тому же типологическому ряду механизмов воспроизводства неких форм активности высокоразвитого интеллекта, для которых и собственно способность проявления - это нечто любым образом использование физиологически реализуемых возможностей. В частности, образцом такой формы тогда и возможно признание способности (низкоуровневого) воображения или способности самодостаточного и свободного комбинирования содержания памяти, что и позволяет активизацию не только отсутствием, но, скорее, и проявляется вне всякой зависимости от репрезентирующего внешний мир потока перцепции. Подобный же порядок становления равно позволит выявление и в душевном напряжении - состоянии концентрации необходимых как спекулятивных (мыслительных), так и перцептивных возможностей на воспроизводстве некоего существенного когнитивного функционала. В подобной связи странным образом приходит на ум тот же момент напряженной подготовки к экзаменам, хотя и участие в серьезном шахматном турнире равно позволит отождествление как все та же форма душевного напряжения. Далее, если предположить возможность комбинированного приведения в действия воображения и душевного напряжения, то и занятие творчеством позволит признание как отсылающее к физиологической возможности селективного заимствования содержания памяти. Более того, тот же порядок воспроизводства равно позволит отождествление и следованию точке зрения, непременно протекающему в случае соизмерения неких явлений с религиозными догмами, моральными принципами или научной картиной мира. В случае устойчивого поддержания ориентации на некоторую точку зрения равно дано вступать в действие и порядку приведения произвольных представлений к некоему стандарту понимания, что так же в смысле «технологического» принципа реализации позволит отсылку к физиологическим возможностям задания объему памяти некоей макроструктуры. Все тому же физиологическому функционалу структурирования памяти посредством наложения шаблона равно дано отличать и собственно понимание, фактически закрепление получаемых данных согласно неким установкам, определяющим регулярные начала упорядочения подобного рода практик пополнения содержания памяти. А тогда и само собой обобщение богатства содержания настоящего комплекса и позволит осознание каждой из числа принадлежащих ему форм уже непременно как практики, определяющей либо нечто порядок «манипуляции» содержанием памяти или же - просто порядок «обращения» к памяти, - выделения и использования содержания памяти посредством неупорядоченной, полупроизвольной или особым образом реализуемой выборки. Но, другое дело, важно понимать, что наполнение данного перечня функций или форм способности высокоразвитого интеллекта в нашем случае все же восходит к такому началу, как объем исходной выборки, явно не претендующей на полноту. Однако и вне рамок данной выборки уже возможно определение и той же функции комбинирования данных (например, вычисления) - перемещения хранящихся в памяти данных, производимого согласно неких наработанных схем подобного перемещения.

Наконец, специфику использования нечто физиологического «потенциала» следует отождествлять и такой важной для высокоразвитого интеллекта способности, как способность речи. Речь уже непременно позволит понимание как явным образом нечто «комбинационное» порождение, любым образом определяемое как совместное действие двух следующих видов природы - с одной стороны, возможности совмещения данных в силу следования неким шаблонам такого совмещения, и, с другой, - управления посредством подачи данных уже в направлении эффекторных механизмов. С одной стороны, реализации «речевого события» непременно и следует восходить к обстоятельствам совмещения на уровне данных таких привходящих, как состояние актуального побуждения, далее, нечто модели или шаблона условного «парирования» подобного побуждения и, вдобавок, извлечения из памяти некоего содержательного и исполнительного наполнения некоей структуры, собственно и понимаемой средством такого парирования. Причем способность речи тогда и следует квалифицировать как непременную специфику лишь высокоразвитого человеческого интеллекта, отделяющую его от интеллекта высших животных - животным, если отбросить несущественные детали, доступно лишь воспроизводство «готовых реакций», но явно не синтез «текущих конфигураций» отклика из конструктивных элементов содержательного и исполнительного наполнения (плана содержания и плана выражения). С другой стороны, реализацию «речевого события» также следует понимать и той же отсылкой комбинации данных «уже заготовленной» собственно на уровне данных и - прямо и предназначенной для такого «парирования» теперь уже эффекторному механизму, а также и ситуацией приведения такого механизма в действие. Как бы то ни было, но речевая деятельность человека, если это не автоматизм бездумного выкрика, наподобие предупредительных выкриков при ведении трудовой деятельности или военной команды - это непременное наличие такого рода структуры отклика, чей условный «график» тогда и предполагает наличие промежутков времени на обязательную здесь стадию обдумывания или, условно «принятия решения».

Но если начальная группа представленных нами в их основе любым образом сугубо «физиологических» механизмов функционирования интеллекта фактически не требует пояснения посредством вспомогательных иллюстраций, то случаю речи уже дано предполагать и совершенно иной подход. И в данном отношении существенную помощь тогда и дано предоставить тем примерам, что мы уже видим в собственно содержании «Поэтике мотивов». Тогда здесь и возможно указание на ту характерную трактовку, что согласно предложенного И.В. Силантьевым понимания функционал речи непременно и предполагает истолкование как нечто «функциональная реализация языка как системы инвариантов», естественным образом и составляющая собой некую практику комбинирования данных, прямо предполагающую удержание подобных данных в памяти на положении инвариантов. Именно в подобном отношении речь и позволяет порождение многообразия форм ее структурного воплощения, включая сюда и ту же «подчеркнуто банальную речь героев», и, равным образом, некие устойчивые «речевые употребления», а также и «отдельные высказывания скрепленные единым смыслом и единой интенцией». Иначе говоря, речь здесь и предполагает признание как характерное нечто, чему и открывается существенная свобода выбора, простирающаяся от формы практически лишенного распространенной структуры затверженного оборота, так и вплоть до искусно построенного пространного изложения, сообщаемого на условиях «пронизанного единым смыслом». Точно так же и одну из форм «обустройства» речи равно дано составить и ее обращению нечто «коммуникативным целым» - здесь уже нечто слагаемым «отдельными высказываниями, скрепленными единым смыслом и единой интенцией». Далее, одну из особенностей речи равно дано составить и характеристике речевых практик теперь уже в формате «вероятностной» природы речевого смысла слов - словоупотребление в речи уже явно позволит признание как никак не тождественное «само собой» использованию слова, но - любым образом означающее употребление «слова как контекстной актуализации его вероятностного языкового значения». Речи также дано представлять собой и источник квалифицирующей характеристики конкретного интеллекта, действующего в качестве носителя речи, тогда уже как располагающего и тем «вероятностным дифференциальным признаком», чему непременно дано означать отождествление подобного интеллекта еще и как погруженного в «конкретные речевые контексты». В смысле собственно источника речевых структур (скажем, слов) речь равно позволяет признание и нечто «выборкой из языка» или осуществляемой самим носителем речи «вероятностной дифференциацией» корпуса образующих язык средств. Отсюда две близкие, но отнюдь не одинаковые формы «речь» и «язык» и ожидает отождествление как «наличествующие в сознании говорящего две системы» - языка как комплекса опыта (объема данных) и речи на положении особой практики использования такого опыта. Когда же, что важно в интересующем нас смысле, рассмотрение предмета речи переходит к рассмотрению предмета речевых операций, то существенным элементом последних и предполагается признание своего рода «тактики» исполнения подобных операций. Например, многообразие характерных вариантов речи не только позволяет выделение унылой «манеры чтения пономаря», но, к примеру, и выделение «полушуточного, но в душе серьезного и потому до некоторой степени перформативного произнесения вслух». Или - речевому высказыванию никоим образом не дано знать понимания «не более чем высказыванием», непременно и предполагая отождествление как нечто определяющее и характерный ему «актуальный порядок членения», то же разделение на фокусирующие внимание и служебные составляющие содержания. Более того, весь представленный здесь комплекс специфик равно следовало бы признать невозможным, если бы «начала» речи любым образом не определялись бы и нечто комплексом факторов, и если бы речь не предполагала и возможности придания ее эффекторной «машине» и той же «текущей» конфигурации, уже адаптируемой к определенной задаче. В таком случае и истоком такой возможности правомерно признание того же наличия неких телесных форм и структур, таких, как различные варианты обустройства органов памяти и наличие же некоего разнообразия эффекторных модулей.

Огл.  Понимание в своем качестве «проникновения» осознания

Теперь от физиологии, составляющей собой условно «фундамент» интеллекта, нам следует обратиться к предмету «функционального смысла» высокоразвитого интеллекта, или - к предмету специфических возможностей, собственно и открывающихся в силу присущей интеллекту специфики «высочайшего совершенства». Иначе, более слабый по возможностям интеллект следует определять элементарно исключающим столь существенную глубину проникновения в предметную сторону действительности, как подобное проникновение уже дано обеспечить непосредственно высокоразвитому интеллекту; и здесь не фундамент такой способности, но собственно специфика проникновения в область связей предметного мира тогда и послужит предметом нашего рассмотрения. Тогда подобную возможность мы и позволим себе определить как нечто способность «проникновения» осознания или «осознания посредством погружения в предметное содержание».

Однако начать настоящий анализ было бы правильным с исследования такой специфики, как функционал перцептивного различения, явно обнаруживающий качество своей «интеллектуальной зависимости», как и то же уже очевидным образом зависимое от уровня развития интеллекта спекулятивное различение. Если отдельные фундаментальные возможности, например, ощущения приятного или неприятного запаха вряд ли позволят признание как зависимые от интеллектуального «подкрепления», то подобная квалификация уже явно не характерна тогда уже ряду других важных функций перцепции. В частности, такие возможности, как узнавание по запаху, определение визуальной похожести на различных дистанциях или распознавание мелодии в ситуации различного качества звучания - каждая из них уже предполагает признание как производная от той же поддержки действия аппарата перцепции еще и со стороны приведения в действие неких интеллектуальных способностей. Однако здесь нам приходится выразить сожаление, что используемая нами исходная выборка, собственно и замкнутая на корпус содержания литературных произведений и его истолкование, практически не знает примеров, собственно и позволяющих анализ «осмысленных» форм восприятия тех или иных стимулов или характеристик. Тем не менее, в используемой нами выборке имеет место и упоминание той же способности визуализирующего различения в связи с присущей ей спецификой «легкости обнаружения» (например, в ситуации поиска). Очевидная логика тогда и позволяет дополнение такой возможности здесь же и группой возможностей слухового, обонятельного и тактильного различения, реализованных в разных степенях доступности идентификации выделяемых этим различением предметов. Отсюда характеристикой «глубины осознания» и возможно признание нечто ситуации селекции отождествляемых некоему маркеру специфик, в развертывании которой интеллект и действует способом исключения или дополнения перцептивной картины некими признаками, что, так или иначе, но позволяют фиксацию в значении «идентичных» данному маркеру, тогда уже допуская отождествление и как «ситуативно независимые». Или, если выразить подобную характеристику посредством некоего примера, то уже не существенно, дано ли некоему цветку издавать слабый или сильный аромат, когда существенный смысл уже дано обрести как таковой способности фиксации этой разновидности аромата. Но нам здесь следует расписаться в практической невозможности продолжения настоящего анализа в силу на деле чуть ли не полного отсутствия подобающих иллюстраций.

Поскольку наша исходная выборка - выборка разного рода форм и конструкций литературного текста, то собственно в силу такой причины она и предлагает куда более распространенное описание собственно спекулятивных конструкций «проникающего» осознания. Здесь, к счастью, «Поэтике мотива» уже дано указать на существование трех основных типов спекулятивного осознания - квалифицирующего различения, реквалификации характеристических признаков и - такого любопытного варианта спекулятивной реализации осознания, как внутренний охват одновременно всего целого, в нашем понимании - осознания на положении солидарного субъекта. Конечно, подобная коллекция форм осознания не исключает и расширения благодаря уже дополнению и такой формой, как функционал типологических квалификаций, примером чему справедливо признать и настоящий анализ, но мы все же откажемся от соблазнительной перспективы построения подобных схем, поскольку вне надлежащего подкрепления подобающими данными они уже явно менее показательны. В таком случае нам, в частности, и следует углубиться в содержание той же упомянутой выше группы «квалифицирующего различения», представив тогда и такие разновидности ее типологии, как проективное рассмотрение, типологическое осознание и статусное позиционирование. Кроме того, нашей исходной выборке также дано указать на принадлежность данной типологической форме и таких групп, как здравосмысленное усвоение, квалифицирующая фиксация универсалий, самооценка, и, наконец, - различение массива данных в качестве текста. Но далее если в развитие картины данного типологического расширения обозначить и типологический объем принадлежащих ему групп второго уровня, то тогда типологическое осознание и позволит обращение «осознанием в качестве простого обмана», статусное позиционирование будет предполагать такие группы, как «осознание своего неравного положения в свете» или «осознание серьезности и глубины развивающихся отношений». Типологическим группам теперь уже «квалифицирующей фиксации универсалий» дано будет объединять собой и такую форму, как «осознание эстетической значимости мотива», иначе говоря - осознание на основании введения некоей позиции отождествления, также проявляющей и специфику универсализующей квалификации. Также используемой нами выборке дано представить и такую форму здравосмысленного усвоения, как «восприятие читателя», а уже характер самооценки она склонна отождествлять таким ее младшим видам, как видение автором некоей концепции тогда уже отдельной группы выдвигаемых им положений теперь непременно как продолжение неких иных положений. Далее, образцом реквалификации характеристических признаков в наших исходных материалах дано обратиться лишь «раскрытию тайны», своего рода замысловатому комплексу соотнесения некоего представления с уже действующими понятиями, одновременному и с возможностью квалификации некоторых элементов литературного текста с другой точки зрения или под иным углом зрения. Наконец, единственный пример осознания чего-либо в качестве признания подобного нечто уже на положении солидарного субъекта - это «понимание мотивов получающих свое содержание и смысл не самими по себе, а через сопоставление и связь с другими мотивами при внутреннем охвате всего целого одновременно». Такой квалификации собственно и дано обнаружить доступную предмету возможность сохранения целостности в случае, когда метод его тестирования уже будет предполагать не единичную верификацию, но, непременно, «серийную» последовательность испытаний.

Тогда если позволить себе предложение теперь уже нечто обобщенной характеристики типологических форм «осознания», то в любом случае тогда оно позволит признание и нечто ситуацией расширения квалифицирующей базы. Подобный характер фактически дано обнаружить даже случаю признания «обманом» - здесь никуда не исчезает и собственно объект имитации, и, в дополнение, имеет место и определение ситуации подделки. Мы здесь не ставим перед собой задачи детального анализа возможностей расширения квалифицирующей базы, но допускаем, что непременным результатом приложения к представленным здесь характеристикам приемов критического анализа следует признать и как таковое образование данной схемы.

Огл.  Интерсубъективные проекции - они же «настраиваемые параметры»

В рамках представленного выше обзора физиологических начал интеллекта мы уже обращались к предмету группы физиологических специфик, для которых и само собой образование - любым образом состояние «тренированности». Теперь мы определим себе и такой предмет анализа, как возможности, подобным же образом позволяющие отождествление как «придаваемые» интеллекту, только теперь уже это особенности, определяющие нечто характерную интеллекту текущую конфигурацию «настраиваемых параметров». В составе нашей исходной выборки можно заметить три основные типологические группы таких «настраиваемых» параметров - парадеятельностных, деятельностных и метадеятельностных видов настраиваемых характеристик, но еще до начала их анализа нам следует признать разумным и рассмотрение опции интерсубъективных проекций, не относящихся к этим выделяемым нами наиболее существенным разделам. Тогда следуя за наполнением используемой нами выборки, мы и предположим вероятность трех следующих групп, собственно и составляющих группу «проекций», таких, как принадлежащие ей производные группы затей, пострациональных эмоций и означающих форм интерсубъективных проекций.

В таком случае, если последовать присущему нам пониманию, то само собой имени «затея» и дано означать нечто наличие плана ведения деятельности, чье спекулятивное основание, собственно «затея», и позволяет отождествление как приложение некоей идеи. Иными словами, под именем «затея» и возможно признание нечто порядка формирования человеком собственного поступка, при котором исполнение такого поступка соизмеримо с некоей вкладываемой в его совершение телеологией, тогда и определяемой интерсубъективной проекцией «затеи» как содержания некоего замысла. Собственно в смысле избранного нами источника специфике подобной «затеи» и дано отличать «ужасное предприятие Пугачева» или пугачевский бунт. Список пострациональных эмоций, нам уже доводилось рассматривать подобный предмет в одном из наших исследований, на деле выходит за рамки отличающего наш источник перечня подобных форм, но и «Поэтика мотива» указывает на возможность трех вариантов подобных эмоций - смущения, печали и покраснения частей тела. Как равно будет следовать из неких предпринятых нами ранее поисков, подобному списку дано утратить и столь существенную для него достаточность, если он будет лишен возможности охвата и такой важной позиции как изумление. Далее, избранному нами источнику дано обнаружить и характерное предпочтение, проявляемое по отношению к «означающим формам интерсубъективных проекций» - в его практике «означающим проекциям» и дано занять место наиболее представительной градации. Так, составленной нами выборке дано предложить такие основные типологические группы означающих форм интерсубъективных проекций - душевный тупик, руководящие поведением формы самоощущения, церемонный порядок поступка, минус-приемы и позорящие проявления. И здесь собственно наиболее очевидной спецификой всех принадлежащих подобному перечню форм и дано послужить вовсе не присущему им качеству наподобие нечто «руководящего поведением» начала, но уже качеству нечто «налагающего отпечаток» на манеру поведения. Собственно подобным образом человека, испытывающего состояние нахождения в душевном тупике, и дано отличать конституции зомби, лица утратившего эмоциональную полноту существования, либо в случае церемонного порядка поступка человеку дано проявить и склонность к такому порядку выстраивания действий или высказываний, когда таким актам уже дано строго соответствовать и неким требованиям церемониала. Далее, специфика «минус-приемов» - это уже нечто понимание либо собственно человеком, либо средой его окружения совершаемых им поступков как непременно выходящих за рамки неких установок, таковой, например, и возможно признание той же развязной манеры поведения. В продолжение этого и «позорящие проявления», если и разделять тот подход, что и предлагает используемая нами выборка, тогда и позволят признание как некие позорящие человека оказываемые на него воздействия, деморализующие в отношении функции поддержания должной организации поведения. В первую очередь, конечно, это внутреннее ощущение человеком себя опозоренным, что, однако, не отличает индивидов с развитым самообладанием. А далее если с высоты такого «второго уровня» типологических групп и опуститься ниже на третий уровень, то здесь уже возможно выделение и таких любопытных руководящих поведением форм самоощущения как состояние удовлетворения и состояние призрачного счастья.

Далее специфику того же особого положения мы так же позволим себе отождествить и типологической форме, позволяющей представление под именем квазинтерсубъективных проекций - по существу, распространения персонализации на элементы или связи внешнего мира. Для используемой нами выборки качеству подобного рода квази-проекций тогда и дано отличать такие формы, как «субъективированный лирическим субъектом объект восприятия» как и непосредственно позицию «лирический субъект». Но для нас здесь куда существеннее не те проекции, что можно обнаружить в используемой нами выборке, но нечто иное - одной из квазиинтерсубъективных проекций следует признать и самое философию, скажем, то же «материалистическое понимание мира»! Другими словами, квазиинтерсубъективные проекции следует понимать нечто способностью восприятия или оперирования референтами, относящимися к содержанию мира, собственно и развертываемого посредством условной формы «субъективно близкой нагруженности».

Вслед этому наше рассмотрение форм интерсубъективных проекций дано продолжить и анализу парадеятельностных форм интерсубъективных проекций. «Парадеятельностные формы» подобных проекций, собственно и позволяющие раскрытие субъективности вовне - это те специфики и практики контроля поступка со стороны интеллекта, чье существо условно предполагает отождествление как определяемое вне пределов деятельности или поступка, то есть, хотя и условно, но допуская понимание уже в значении того же «прямо отличающего» некий интеллект. В частности, непременной спецификой некоего интеллекта тогда и возможно признание таких качеств, как настойчивость, решительность, непосредственность, живость или проницательность, что, в частности, и обращается приданием такому интеллекту характерного качества привлекательности. Напротив, незамысловатое восприятие мира, излишняя возбудимость по мелочи явно предполагают объединение в группу отрицательных характеристик наделенного подобными особенностями интеллекта. Здесь, казалось бы, и не вполне уместное в подобном ряду качество способности раскаяния также позволит признание формой тех же парадеятельностных характеристик интеллекта - оно собственно и составляет собой качество способности испытывать раскаяние. Напротив, не склонному к раскаянию человеку нередко дано обнаружить и функциональный нигилизм, выделяясь вдобавок еще и качествами небрежения, ветрености, склонности испытывать смятение или впадать в сдерживающее его активность состояние ожидания. Особенностями интеллекта парадеятельностного типа равно возможно признание и тех же душевной простоты, благородства, честности или, опять-таки, подверженности предчувствиям. Точно так же данную группу характеристик дано дополнить и тем же амбициям и, в продолжение данного ряда, и состоянию предвкушения неких наступающих событий, например, свидания или приема гостей. Равным же образом, как нам дано оценить, группе парадеятельностных характеристик дано охватывать собой и качества устойчивости к невзгодам и авантюризма или, напротив, прямоты, доверчивости, покорности и открытости, для которых их явную контрпозицию и дано составить тому же вероломству. Далее, хотя признак воспитанности во многом и обнаруживает природу привитого качества, но и он позволит отнесение к числу парадеятельностных характеристик. Здесь, конечно, и качеству совестливости, так или иначе, но дано перекликаться с неискушенностью, но при этом позволяя и известное уподобление бескорыстию и противопоставление непорядочности. Наконец, качеству душевной широты некоторым образом дано предполагать и наличие искренности. Тогда если завершить этим составление перечня и обратиться к обобщению указанных здесь парадеятельностных форм интерсубъективных проекций, то всякая из них и позволит признание как характеризующая некий интеллект как нечто присущая ему «внутренняя» заданность, и потому и позволяющая квалификацию как принадлежащая «парадеятельностным» проекциям или - проекциям, не определяемым собственно совершением поступка. В завершение же нам лишь следует высказать сожаление, что сама ограниченность задачи настоящего анализа одним лишь формированием перечня парадеятельностных форм интерсубъективных проекций уже явно не позволяет переход тогда уже к анализу структурирующей систематики этой типологической группы.

Логичным следующим шагом нашего анализа, продолжающим исследование парадеятельностной группы интерсубъективных проекций, тогда и дано обратиться анализу деятельностной группы интерсубъективных проекций, группы характеристик, особенных спецификой момента формирования, непременно выпадающего или на время ведения деятельности, или - на время совершения события или поступка. Как бы то ни было, но в самой специфике подобных проекций вряд ли следует искать какой-либо спонтанности, но, напротив, им явно дано обнаружить и способность к устойчивому сопровождению поступка или события на протяжении всей последовательности составляющих его актов. Как мы склонны судить, в частности, принадлежности деятельностной группе проекций дано отличать некие способности, известные как склонность к перевоплощениям, коварство, внутреннее сопротивление, возвышенное восприятие, вдохновение, жеманство, унижение, мщение и нежелание развивать отношения. Точно так же и характеристика расположенности к поддержанию общения равно позволит признание как та же «деятельностная» проекция. Исходя из этого и собственно природой деятельностных интерсубъективных проекций тогда и возможно признание той же расположенности интеллекта к «окрашенному» порядку вовлечения в поступок притом, что специфику как такового качества такой расположенности или альтернативной ей нерасположенности и дано составить порядку формирования, уже определенно перекликающемуся с развитием состояния вовлечения в совершаемое действие. Отсюда и всякому поступку будет дано формировать и нечто присущее ему состояние вовлечения, что, однако, не помешает и как таковому интеллекту обрести и нечто комплекс или «оснащение» некоей коллекцией интерсубъективных проекций, к образованию которых он, тем или иным образом, и склонен обращаться в ситуации совершения поступка. Но нам здесь лишь останется сожалеть, что само собой предмету систематики деятельностных форм интерсубъективных проекций определенно дано обрести место уже далеко за рамками поставленной нами задачи.

Тогда нам следует приступить теперь уже к стадии, чему дано уже завершить данный развернутый этап нашего анализа, а именно - анализу специфики и типологии группы метадеятельностных интерсубъективных проекций. В качестве таковых тогда и возможно отождествление такого рода форм или условностей «настраиваемых параметров» системы высокоразвитого интеллекта, что притом, что им дано представлять собой продукты ведения интеллектом некоей деятельности, они все же позволяют активизацию лишь в событиях и поступках, происходящих вслед завершению деятельности, собственно и формирующей такие способности. В таком случае к числу типологических форм метадеятельностных интерсубъективных проекций и возможно отнесение тех же разочарования, наслаждения, довольствования настоящим, негодования, неискренности, состояния раздора. Данный перечень также определенно позволит продолжение и включением позиций прощение, гордость (за), раздраженность, чувство мести, наконец, и такая важная способность, как смех. Принадлежность числу метадеятельностных интерсубъективных проекций также дано обнаружить и безмолвному раскаянию, скуке, тревожным (тревожащим) мыслям, склонности полагаться на внешнюю оценку, тщеславию, а также комплексу интенций, предопределяющих чувства супружеской верности. Любым образом метадеятельностные интерсубъективные проекции это нечто образуемая собственно «в среде» некоего интеллекта инерция осознания, задаваемая неким моментом бытования и удерживаемая на протяжении последующих состояний. В данном отношении метадеятельностные проекции сходны с парадеятельностными - им дано действовать лишь каким-то образом «независимо от актуальной событийности». Отличие же между двумя данными видами проекций следует видеть в присущей метадеятельностным проекциям еще большей степени отрыва от подверженных их наложению событий; так - можно пребывать в грустном настроении и практиковать ту же деятельность, что позволяет ведение и в приподнятом настроении. Но следует отметить, что мы здесь ограничили себя простым заимствованием перечня метадеятельностных проекций, в чем он и нашел выражение в нашей исходной выборке; мы также не предполагаем расширения данного списка посредством извлечений из других источников, хотя и допускаем вероятную неполноту представленной здесь коллекции. Помимо того, наш анализ метадеятельностных проекций, как и анализ других видов проективных градаций не предполагает рассмотрения и собственно предмета их систематики, хотя метадеятельностные проекции и предполагают разделение, скажем, на создающие состояние угнетения или придающие чувство полета.

Огл.  Интеллект - вершитель интеллектуально значимых актов

Для характерного нам понимания «интеллектуально значимый акт» - нечто любым образом момент манипуляции, совершаемой интеллектом над поступающими в сознание данными, когда само собой искусству исполнения такой операции и дано обозначить себя как выразителя качества аналитической репрезентации вершащего такой акт интеллекта. В развитие настоящего положения и собственно функциональность интеллекта, совершающего подобную манипуляцию, позволит признание как нечто предопределяющее собой специфику интеллекта теперь уже в присущей ему специфике оператора интеллектуального события. Другими словами, оператором «интеллектуально значимого акта» тогда и возможно признание нечто способности олицетворения интеллекта качеством того действия, в чем интеллект и обнаруживает способность проявления как совершающий интеллектуально значимый акт.

Отсюда же наше описание типологических форм, так или иначе выражающих отличающие высокоразвитый интеллект качества оператора интеллектуально значимого акта, и следует открыть представлением характеристик интеллектуального потенциала, возможно, чем-то и повторяющих предыдущую рубрику интерсубъективных проекций, но здесь уже переносящих фокус на функциональную специфику. Подобного рода типологическими формами характерного интеллекту потенциала и возможно признание тех же разумности, вдумчивости, наблюдательности, вероятнее всего, допускающими дополнение и отсутствующими в используемой нами выборке интеллектуальной смелостью и эффективно организованной эрудицией. Помимо того, очевидным элементом «интеллектуального потенциала» следует понимать и выделяемое нашим источником в его особом звучании эстетическое отношение, а, кроме того, и такую особо выделенную в нашем источнике позицию, как практика расширительного понимания. В частности, вероятным образцом подобной практики и возможно признание того же придания нечто простому тогда и своего рода «вселенской значимости». Кроме того, важно отметить, что вероятной формой того же «эстетического отношения» еще возможно признание и такой формации, как «художественный дискурс», включая сюда и специфическую форму художественного дискурса литературного произведения.

Еще одной практически равной по масштабу коллекцией форм, так или иначе отражающих присущую высокоразвитому интеллекту способность представлять собой оператора интеллектуально значимого акта равно правомерно признание и нечто инструментальной группы используемых им символических средств выражения. Но здесь собственно специфику нашей выборки и дано образовать тому же пренебрежению предметом специальной и технической символики, однако и нечто восполняющим такой недостаток здесь обращается и нечто представление символически отождествляемых реалий, чьей характерной формой и дано послужить значащим паузам. Используемая нами выборка, также обходя вниманием любые возможные образцы специальной символики, тем не менее, снисходит до утверждения, определяющего «специальную символику» общепризнанной частью научного языка, признавая ее применение оправданным «исключительно в случае обращения общепринятой частью научного языка». Хотя, в частности, здесь более правомерна оценка, объясняющая использование специальной символики теми же требованиями рациональности структуры записи. А тогда если позволить себе следование и как бы нечто «модели», имплицитно образуемой используемой нами выборкой, то и недвусмысленной парой символическим средствам выражения тогда и дано обратиться тем же средствам условного понимания. Подобного рода средства, конечно же, не исключают отождествления и в значении инструмента, используемого при ведении интеллектуальной деятельности, но, в данном случае, они используются как средства коррекции или конкретизации условных представлений. Конечно, здесь их собственно и ожидает обращение средствами различения интенции привходящего воздействия, главным образом, средствами психологического понимания мотивов партнера по взаимодействию. Тем не менее, используемый нами источник явно более существенным весом все же предпочел наделить те же структурированные средства условного понимания, где их наиболее показательным примером и правомерно признание характерных оговорок, хотя сюда же возможно включение и такой формы, как готовые оценки, шаблонное восприятие и т.п. В частности, непременным образцом «характерных оговорок» тогда и возможно признание нечто шаблонов реализации некоей литературной формы, непременно полнящейся стереотипами по примеру конструкций «любовь - всепроникающая тема» или «родина - тема наиболее приближающаяся к понятию мотива».

Но если во главу угла поставить интересы философского познания, то и важнейшей по значимости типологической группой во всем комплексе групп присущей высокоразвитому интеллекту способности представлять собой оператора интеллектуально значимого акта тогда и возможно признание группы операциональных форматов интеллектуальных актов. Но, к нашему огорчению, используемая нами выборка практически не предлагает необходимых нам примеров такого рода форм. Здесь она лишь ограничивается упоминанием такого известного операционального формата как ошибки, а для нас это и формат детализации собственно порядка совершения акта, или - использования при совершении акта неких ресурсов содержания, формализованный или не формализованный способ его совершения и т.п.

В развитие темы способности интеллекта представлять собой нечто «характерного оператора» интеллектуально значимых актов следует указать и на присущую ему способность к известной мобильности при контроле с его стороны эффекторных проявлений, что и следует понимать важнейшей предпосылкой тех же ментально-эффекторных форм по имени проворность и ловкость. Но собственно используемый нами источник далеко не «проворен» в исследовании таких предметов, хотя и ловкость, и проворность непременно составляют собой существенные для литературы элементы ее сюжетной схемы.

Огл.  Интеллект - условный хозяин «идейного багажа»

Для интеллекта собственно приданная ему способность осознания действительности в ее непременном качестве как таковой «действительности» - это любым образом синтез идей, посредством чего он и обозначает состояния вовлечения элементов действительности в нечто условную «всеобщую» действительность. Тогда в смысле подобного рода связи и само собой «идея» позволит признание как нечто специфический «референт», что и обеспечивает придание поведению либо специфики манеры взаимодействия с подлежащим воздействию предметом, либо если не с предметом, то - с субъектом референциальной сферы, вовлеченным во всякого рода операции референциальной комбинации и рекомбинации. Отсюда и собственно форма «идеи» будет предполагать отождествление как нечто специфический субъект детализации, обнаруживающий достаточность в части распространяемого на него отношения востребования в некоем синтезе. Собственно поэтому идея и позволит, и то - лишь в лучшем случае, еще и обнаружение у нее качества открытости перед возможностью адресуемой ей дифференциации. Если позволить себе некое образное отождествление, то идея будет позволять признание нечто функциональным «элементом мозаики» или «мазком» на полотне картины мира. В таком случае, каким же именно образом и дано видеть мир «идей интеллекта» собственно избранному нами источнику, непосредственно монографии «Поэтика мотива»?

Наше описание той коллекции разного рода идей, что и охватывает собой наша исходная выборка, мы и позволим себе открыть анализом такой существенной позиции, как идеи очевидной онтологии. К сожалению, то, чем мы располагаем - это явно недостаточная по объему коллекция, и потому нам сложно представить, каким же в общем случае отношениям референции дано отличать условности объекта, отношения, связи, однако, напротив, уже такой идее очевидной онтологии, как идее движения дано быть упомянутой и в избранном нами источнике. Кроме того, наш источник указывает и такую ее производную форму, как нечто «идею движения броуновского типа». Равно же характерной особенностью нашей исходной выборки обращается и широкое представление концептуальных идей, а именно - идей, составляющих собой основание тех или иных концепций, характерно обнаруживающих и собственно присущую им широту охвата. Собственно числу подобного рода идей и дано принадлежать тем же концепции литературного этикета, лингвистической идее предиката, идеям классиков исторической поэтики, идее эстетической значимости мотива как его потенциальной художественности и, также, и просто идее эстетической значимости мотива.

Тогда некоей следующей формой идейного багажа интеллекта, нашедшего себе место в нашей исходной выборке мы и позволим себе отождествление нечто группы прагматически маркированных идей. Это - собственно существенные для литературоведения идеи цепочек характерных событий, характерных ситуаций и характерных состояний. Нам лишь остается дополнить подобный перечень не отдельными идеями, но, в данном случае, типами идей - идеями полезности чего-либо, необходимости, эффективности, интересности и т.п.

Кроме того, само собой существенная часть идейного багажа интеллекта - это идеи, признаваемые им идеями, доносящими некий вымысел. В видении используемого нами источника это лишь художественный вымысел, но в широком смысле это еще всевозможные замыслы, например, гастрономические идеи, идеи устройства быта, организации досуга и т.п.

Но и непосредственно природе идей дано обращать существенным не только типологию, но и такую важную сторону как таковой конституции идеи, как область характеристик, выражающих специфику принадлежности конкретной идеи миру идей; кроме того, в смысле условия подобной зависимости и собственно мир идей - это обретение подобного же плана идеи. Если же детализировать состав этой типологической группы, то сюда и возможно отнесение таких предлагаемых нашим источником производных форм, как оттенки идей, например, «оттенок идеи эстетического отношения» также развивающий собственно «эстетическое» начало такой идеи. Используемая нами выборка равно же допускает выделение и специфики отдаленности или взаимного «разнесения» идей, как биологические идеи явно не предполагают уподобление физическим, притом, что на условиях, что ей также дано подчеркивать и качество идей представлять собой принадлежащие разным историческим эпохам и разным географическим пунктам зарождения. Что показательно, наш источник не обнаруживает интереса к методологическому и иллюстративному своеобразию идей, в нашем понимании уже куда более существенному для идей, нежели другие виды фиксируемых им различий.

Идеи, что равно дано обнаружить и используемой нами выборке, также способно отличать и качество важности по отношению фиксируемой ими предметной специфики. В частности, такой характер и дано обнаружить «идее переменности жизни как фактора судьбы героя» или «идее определенных отношений, существенных для актанта или актантов встречи или в прямой форме инициированных им». Еще одной формой подобной квалификации равно возможно признание и нечто «четырех идей, с которыми связаны занимающие первое место в постпозиции событийные контексты»; настоящую группу собственно и образуют идеи происшествия, сдвига, изменения и развития. Если исходить из нашей оценки, то обладание определенными идеями и обращается для интеллекта формированием коллекции идей, важных собственно доносимой ими предметной спецификой. Тогда в отношении подобного рода «предметно существенных» идей тому же ученому и свойственно признавать существенным то же сохранение в памяти собственно идей основных положений сферы его научных интересов, редактору - идей правил орфографии, а водителю - идей, образующих корпус «правил уличного движения».

Огл.  Средства и инструменты обретения осознания

Для интеллекта осознание некоего предмета или некоей условности, неким образом «высвеченных» или добавляемых в составляемую им коллекцию представлений - это действие, для которого и собственно совершение возможно в силу использования средства действия. Ниже мы и попытаемся представить далеко не окончательно полный, но здесь же и обстоятельный обзор доступных интеллекту средств действия, найденных в используемой нами выборке.

Однако начать такой анализ все же следует с определения двух основных типологических групп, объединяющих собой находящиеся в распоряжении интеллекта средства действия, а именно - группы прямодействующих инструментов осознания действительности и группы опосредованно действующих инструментов осознания действительности. В развитие данной оценки тогда нам и следует предложить наше описание вначале первой указанной здесь группы, а далее и другой группы.

Используемую нами выборку явно не отличает должная щедрость в упоминании тех же прямодействующих инструментов осознания действительности, где ей и дано ограничиться лишь указанием двух таких возможностей - смысловых ассоциаций и образных представлений. В таком случае мы признаем правомерным совершение в этом анализе и следующего «маневра» - указания той очевидной особенности используемой нами выборки, в силу которой тогда уже объем представляемых ею смысловых форм следует определить как столь всеобъемлющий, что сама подобная неисчерпаемость тогда и позволит признание основным препятствием для обозрения предмета смысловых форм. Равно и «образным представлениям» также дано удостоится столь неоправданно широкого представительства, что и следует из отождествления подобным представлениям еще и качества одной из ведущих возможностей эстетического восприятия мира. Собственно подобные причины и заставят нас ограничиться оценкой, предполагающей признание за интеллектом нечто достигаемой посредством редукции способности извлечения из некоего многообразно выраженного содержания нечто резюмирующей констатации смысл. Здесь собственно функционал подобной констатации будет предполагать еще и то ее последующее употребление, когда такой «смысл» уже в состоянии обрести и специфику заместителя данного или аналогичного содержания и предполагать понимание нечто значимостью в «характерном ключе». Также мы позволим себе ограничиться оценкой, определяющей интеллект еще и обладателем способности сведения нечто «многообразного содержания» в нечто упорядоченную структуру образ, что далее уже в значении подобного рода единства содержания и предполагает использование в роли маркера неких событий перцептивной или когнитивной фиксации сознаваемого интеллектом содержания. Здесь собственно природе подобных возможностей непременно и дано определить их как «прямодействующие», если и следовать пониманию, собственно и признающему за названными возможностями еще и качество средства условно «прямой» трансляции интеллектом фиксируемого им содержания в им же и формируемые структуры памяти. Однако не исключено, что помимо указанных здесь «смысла» и «образа» интеллекту дано обладать и рядом других оперирующих в порядке «прямодействия» средств осознания действительности, положим, теми же кинограммой или мимеограммой, но нам сложно представить здесь описание таких возможностей уже в силу отсутствия необходимых данных собственно в используемом нами источнике.

Далее, составившие альтернативу группе прямодействующих средств осознания действительности теперь уже средства «опосредованного осознания» тогда и позволят признание как нечто так организованные формы таких средств, что и на стадии первоначальной регистрации данных равно будут означать выделение не более чем признаков или «отзвуков» действительности. Здесь лишь нечто как бы «продолжениям» тех или иных актов первичной регистрации и дано обнаружить способность обретения нечто «понимания действительности», хотя, не исключено, что и посредством тех же «прямодействующих» инструментов. Но что тогда необходимо выделить - это то обстоятельство, что используемый нами источник все же более любопытен именно к предмету опосредованно действующих инструментов осознания, возможно, в силу той специфики, что здесь ему не требуется и предложение для таких инструментов и каких-нибудь форм расширенного представительства. Именно подобному обстоятельству и дано облегчить нашу задачу, а именно - задачу указания основных типологических групп опосредованно действующих инструментов осознания. Типологическими подгруппами основной группы «опосредованно действующих инструментов осознания» тогда и возможно признание тех же воспоминаний, коннотации, состояний адаптации внешнего содержания к возможности усвоения, коммуникативных способов формирования осознания, модификации смысловых полей, средств окрашивания видения, ориентации комплекса представлений и, кроме того, и семантизации. Собственно принятие во внимание указанной здесь специфики и позволит прибегнуть к такой форме иллюстрации собственно употребления опосредованно действующих средств осознания, как рассмотрение наиболее масштабно представленной в нашей исходной выборке типологической формы «ориентация комплекса представлений».

Подобного рода функционал осознания посредством приложения инструментария «ориентации комплекса представлений» непременно и предполагает обращение нечто осознанием «в некоем качестве», откуда и как таковое качество подобного осознания также будет следовать из характера такой ориентации. В таком случае уже собственно приложение нами предложенного критерия и позволит выделение тех же составляющих подгруппу «ориентации комплекса представлений» типологических групп теперь уже третьего уровня. К их числу тогда и возможно отнесение тех же углов зрения, традиций понимания, следования ориентирующему притяжению (например, «позиция признания семантического единства мотива»), установок иного рода «ориентации» и, помимо того, еще и типологической формы «сопроводительно-классифицирующего отождествления». Иными словами, и как таковой возможности осознания некоего предмета как «нечто осознанного» тогда и дано задавать основания того же проецирующего соизмерения с теми же позициями «угла зрения», «классифицирующего отождествления», или с возможностью «включения в корпус традиции понимания» и т.п. Если подобрать тогда яркий пример, то уже и собственно существование философии позволит объяснение качеством позволять восприятие сквозь призму «марксистского подхода», а той же добродетели - знать возможность оценки и под углом зрения «христианских ценностей».

Собственно «логика» предложенного здесь пояснения тогда и позволит продолжение нашего экскурса теперь уже посредством рассмотрения следующих типологических групп второго уровня опосредованно действующих средств осознания. В таком случае здесь уже невозможно признание чего-либо более очевидным, нежели собственно опосредованный характер функционала воспоминаний - воспоминания и позволяют признание средством реализации осознания, для чего уже само основание предполагает образование лишь посредством нечто повторного проигрывания пережитой коллизии или повторного проигрывания акта осознания. Равным образом и коннотациям дано предполагать оценку как лишенная особой сложности схема осознания посредством задания отождествления или же соотнесения с чем-либо; в частности, такого рода коннотацией и возможно признание той формы восприятия литературного героя, что характерно замкнута на формирующуюся картину захватывающей его «сюжетной линии». Тогда и нечто «адаптацией внешнего усвоения» также дано оказаться и такого рода возможности апелляции к неким используемым свидетельствам, что уже характерно предполагает возможность выделения и, соответственно, использования составляющей их обдуманности, убедительности или, напротив, недостоверности. Далее, теми же «коммуникативными способами формирования» осознания уже возможно признание таких способов формирования осознания, где их действующим началом и дано послужить как таковым фигуре или же содержанию коммуникации. Непременный выбор используемого нами источника - это представление последней из названных нами форм, а именно, формации «предметные разговоры», мы же позволим себе добавление в данный перечень и фигур диалога или ведения обсуждения посредством метода «вопросов и ответов». Если исходить из содержания нашей выборки, то и под именем формы «модификации смысловых полей» тогда уже возможно признание лишь исключительно «риторической редукции», но, помимо того, принадлежность данной производной группе дано обнаружить и типологической форме «правовой квалификации» то есть - рассмотрению события в то же значении правового казуса. Далее и неким следующим видом «модификации смыслового поля» уже возможно признание той же интерпретации посредством представления «математического выражения» некоей закономерности или порядка протекания явления. Наконец, более подобающим вариантом представления нечто «средств окрашивания видения» тогда возможно признание и собственно формулировки используемого нами источника - это и способность «смотреть на вещи Бог знает с какой стороны», и - «установки, определяющие понимание читателями событий повествования» и, наконец, - того же «дискурсивного вычленения». Здесь собственно возможности придания видению определенного окрашивания и дано обеспечить понимание некоей действительности тогда уже как включающей в себя и те же социальные дискурсы, дискурсы культуры или, скажем, эстетически значимые дискурсы. Иными словами, здесь собственно и подразумевается как таковая возможность понимания собственно посредством наложения характерного стереотипа. И, в завершение, теперь уже типологическую форму «семантизации» будет ожидать отождествление как такой специфической формы последующего осознания нечто данных начального уровня, когда изначально или при предварительном ознакомлении данная форма будет предполагать восприятие некоего предмета как незначимого, и лишь в некотором развитии наделять содержание такой картины и некими значением либо смыслом. В частности, одним из вариантов подобной семантизации и возможно признание той же регрессивной семантизации, где - базируясь на знании тогда уже развязки сюжета, мы и оцениваем составляющие этого сюжета, например, даем этическую или психологическую характеристику тем же героям литературного произведения.

В конце концов, и как таковая действительность опосредованно действующих инструментов осознания будет предполагать признание интеллекта далеко не ограниченным одной лишь возможностью «прямого пополнения» осведомленности, но располагающим и широким выбором различных по организации методов формирования осознания.

Огл.  «Не более чем интуитивная» оценка функции интуиции

В наше время, хотя и по сей день нам все еще не известно точное определение, что же такое интуиция, но одновременно мы склонны признавать такое качество и как некое существенное достоинство интеллекта. К сожалению, наша исходная выборка не изобилует примерами проявления качества интуиции, но, тем не менее, часть из числа таких извлечений все же довольно любопытна. Например, непременной разновидностью интуиции здесь правомерно признание тех же впечатлений. Впечатлениям потому и выпадает судьба обретения специфики одного из экземпляров типологической группы форм интуиции, что им вряд ли можно отказать в такой существенной специфике их конституции, как интерактивность. «Впечатления» - это, в определенной мере, захват как таковым смысловым полем интеллекта нечто условно «абсолютно пассивного» стороннего паттерна. Кроме того, впечатлениям не дано избежать еще и построения собственной типологической группы, где они уже в значении общего формата будут предполагать распространение и на такие виды, как «смысловые впечатления», «отложение художественных смыслов» или «кажущиеся впечатления». В нашем понимании не столь существенно, что же именно за паттерн - перцептивный, когнитивный или - каким-то образом «не первичный» мог бы ожидать обращения нечто предметом востребования в некотором смысловом синтезе, как важно, что ему определенно не дано повторять исходный паттерн и одновременно соответствовать нечто исходящему из смыслового синтеза востребованию.

Но помимо впечатлений, из нашей исходной выборки возможно выделение и такого экземпляра общей типологической группы «интуиции», как форма теоретической интуиции. Например, качеству «теоретической интуиции» дано отличать идеи, каким-то образом указывающие на зависимость, что в последующем развитии науки дано получить и некое строгое оформление; собственно такова апория Зенона «Ахиллес и черепаха», предвосхищающая уже предложенный развитой математикой метод «исчисления бесконечно малых». Нам же в связи с подобной проблематикой непременно и следует указать на реальность таких специфических видов интуиции, что связаны с деятельностью в сфере интеллектуальных профессий, и, в том числе, - не только на инженерную или врачебную, но и - на коммерческую (маркетинговую) интуицию. Здесь, конечно, следует говорить и о политической интуиции и - об интуиции художественного творчества, положим, той же нередко негативно воспринимаемой в среде тонких ценителей искусства способности работать «на потребу толпы».

Огл.  «Встречные» формы активности - «отклик» или «отзвук»

Интеллект не только располагает способностью формирования представлений, но он же наделен и возможностью совершения операций, объединяющих в формате единой процедуры образование представления и закрепление представления. Образуемому подобным образом представлению не только дано принимать вид осознания, но, помимо того, и предполагать занесение или соединение с некоей позицией или связью закрепления. Если говорить по существу, то, главным образом, здесь следует рассматривать предмет оценок, но объектом нашего исследования случайно дано послужить источнику, что полностью игнорирует всякую возможность осознания оценок как хоть сколько-нибудь существенной составляющей воссоздаваемой им картины. В таком случае, одновременное действие двух причин, с одной стороны, подобной лакуны, с другой стороны - нашей приверженности принципу не выхода за рамки исходной выборки и обернется нашим анализом лишь таких обозначаемых ею форм отклика, как те же ремарки и избирательности.

В частности, в значении «ремарок» тогда и правомерно признание главным образом коммуникативных, но, возможно, и не одних лишь направляемых в коммуникацию высказываний, собственно и адресованных неким практикам формирования присущих интеллекту представлений, в частности, тем же практикам закрепления нечто эмоционального отношения к действующему на интеллект влиянию или раздражению. В частности, такого рода природе и дано отличать те же отмечаемые нашим источником «прагматические ремарки, относящиеся к семантическому аспекту пространственно-временных характеристик».

Градация форм или практик избирательности, скорее всего, явно шире тех же упоминаемых нашим источником и, увы, не раскрываемых в присущей им специфике интересов, в нем она предполагает лишь наличие тех же симпатий, пристрастий и просто качеств «расположения». Однако мы благодарны используемому нами источнику и просто за упоминание о реальности как таковых видов и форм избирательности, поскольку обилие в наше время вероятных источников информации о подобном предмете определенно позволит признание и подобающим началом для построения полноценной типологии такого предмета.

Огл.  Представления достаточные для обращения «субстратом» осознания

Характерным примером придания некоему представлению еще и качества субстанциональной достаточности явно возможно признание и тех же утверждений педагога о знании учащимся пройденного материала. Равно и понимание в юридической практике свидетеля как «давшего ложные показания» подобным же образом позволяет отождествление непременно в значении выделения нечто субстантного или субстанционализированного формата представлений, хотя здесь подобного рода квалификация и предполагает установление лишь вне пределов сознания собственно носителя представлений. Мы же в подобной связи определим предметом настоящей стадии нашего анализа теперь уже ряд характерных положений, когда собственно интеллект, конечно, не в вербальной и не в спекулятивной форме, но каким-то образом «неформально» способен сознавать и некие свои же представления как обретающие специфику субстантной достаточности.

Тогда если исходить из используемой нами выборки, то подобными формами осознания со стороны носителя представлений форм некоторых модулей ему же и присущего понимания теперь уже как представлений «субстантного типа» тогда и правомерно признание ряда форм, начиная формой осознанности и завершая данную коллекцию позицией точки зрения. Кроме того, элементами подобного перечня также возможно признание тех же смысловых конкреций, форм рефлексии эмоционально-чувственной природы, моделей, центров смысловых отношений и смысловых пятен. То есть интеллекту, если в значении основания оценки и определять комплекс позиций представленного нами перечня, равно дано обнаружить и возможность осознания самоё себя как обладателя некоего осознания или иллюзии, моделирующей интерпретации или наличия у себя и неких смысловых установок. К сожалению, используемый нами источник не обращается к такому предмету, как особый род представлений интеллекта о собственных возможностях, по структуре напоминающих тренды - например, нахождения в состоянии чтения книги до некоей части, или - изучения до определенного раздела. Увы, подобная установка и обращает школьника, «умеющего считать до ста» явно выпадающим из образуемой в источнике картины, хотя для собственно школьника такому качеству уже отведено место столь существенного начала выносимой им самооценки.

А далее если продолжить анализ отдельных типологических групп данной типологической формации, то здесь используемый нами источник условность тех же «форм осознанности» предлагает толковать как нечто глубинные формы экзистентного проникновения, что, вероятно, и характерно литературной проблематике, но не отменяет действительности и тех же тривиальных актов осознания. Тогда если исключить предлагаемую им «логику», то здесь мы скорее будем готовы признать разновидностью осознания и то же знание предмета, какое количество соли необходимо для приготовления блюда. Напротив, если следовать трактовке, предложенной нашим источником, то тем же «смысловым конкрециям» и дано предполагать отождествление уже как столь обширная коллекция, что она вряд ли позволит изложение посредством краткого очерка - это уже непременно виды смысла, позволяющего обращение в любые логические и предметные формы. В таком случае мы и позволим себе указание на ту специфику, что некую группу состояний осознания интеллект непременно склонен отождествлять любым образом как нечто «выделенные им» смыслы. Вслед за этим, если продолжить знакомство с содержанием нашей исходной выборки, то обнаружится, что и определенная группа тех же форм «рефлексии эмоционально-чувственной природы», например, страх или благоговение также отсутствуют в поле зрения нашего источника, но ему дано обратить внимание на «кажимости» или, в более привычном понимании, иллюзии. Например, в одном случае он повествует и о таком положении, как «кажущаяся ситуация остановки времени».

Тогда если продолжить наш анализ теперь уже рассмотрением природы моделей, то предмет, определяемый данным именем, вряд ли позволит признание чем-то особо пугающим, поскольку, в частности, и высказывание о пути прохода к некоему месту также не избежит признания как представление, определенно восходящее к наличию модели. В интересующем нас отношении и осознание носителем интеллекта своего состояния «знание правильного способа растопки печи» - и ему также дано исходить из наличия некоей модели. Но если от представленных здесь допущений позволить себе возвращение к коллекциям нашей выборки, то можно установить, что для избранного нами источника роль моделирующих конструкций тогда дано принять на себя нечто «динамическим моделям», в чьей типологической группе дано обрести место и экземпляру по имени «динамическая модель семиотической системы». Однако здесь нам явно следует «отказать в доверии» нашему поводырю, поскольку собственно модели исключают иную возможность построения, собственно помимо порядка формирования любым образом фиксированной структуры, в том числе, и структур, позволяющих использование с целями моделирования эволюций или трендов. Отсюда и квалификацию «динамическая модель» следует понимать метафорой, замещающей собой понятие о модели, еще пребывающей в процессе разработки. Далее, тогда и предмет тех же «центров смысловых отношений» дано составить нечто возможности объединения неких смыслов вокруг неких же позиций, где такие смыслы уже прямо подлежат координации со стороны таких центров. В подобном отношении тогда и формация «типологическая рубрика» - это равно «центр смысловых отношений»; подобным же образом и некая генерализующая идея, например, мысли работника о заработке - и ей тогда дано ожидать признание как нечто «центра» смысловых отношений. В таком случае и последняя позиция данной группы, принцип «смыслового пятна» - это принцип некоей локации, объединяющей собой некую коллекцию смыслов; именно таково суждение о книге, содержащей множество различных сведений, или приключении, породившем множество острых впечатлений.

Если чему и дано так притягивать интерес нашего источника, то это углублению в типологию такого предмета, чем и возможно признание «точки зрения»; что, тем не менее, не обращает такое углубление и чем-то особо плодотворным - точкам зрения в создаваемой им картине или дано принадлежать неким носителям, или - неким образом «резонировать» на некоем содержании, или - воспроизводить некие установки или исходить из неких источников. Если же позволить уже наше собственное толкование предмета «точки зрения», то способность интеллекта придерживаться «точки зрения» будет означать возможность его отождествления признаками устойчивости, повсеместности или глубины разделяемой им точки зрения. «Начиная со школы и всю сознательную жизнь» человек способен следовать неким вполне оправдывающим себя представлениям или правилам.

Огл.  Пласт мотиваций - новый уровень разработки темы

Интеллект, вернее его носитель человек, но если следовать принятой нами версии, то любым образом интеллект не лишен и способности различным образом, с различной силой предполагать мотивацию посредством воздействия всякого рода форм и разновидностей мотивирующих посылов. Мимо подобной возможности не пройти и избранному нами источнику, в итоге образовавшему и представительную коллекцию форм и разновидностей мотивации, откуда и нашу задачу дано составить некоему упорядоченному описанию подобного столь «мощного» множества. Но если и взять данное множество уже как вероятную типологическую группу, то здесь и своего рода «наиболее разработанным» отделом данной коллекции тогда возможно признание такого раздела, как типологическая подгруппа видов вожделений. В состав подобной подгруппы уже непременно возможно включение и таких форм, как заинтересованность, ненависть, удовольствие, чувство честолюбия, желания и, наконец, мечтания. Все данные формы определенно допускают признание как формы нечто выраженных установок, направленных на обретение неких состояний или достижение некоей цели, что, тем не менее, уже в качестве цели и подразумевает некое состояние психологического «переживания».

Тогда если и начать тем, что как-то освободить от «налета психологизма» ту же условную «основу», собственно и определяющую разнообразные формы вожделений, то здесь уже как бы сама собой данной редукции и дано предопределять выделение следующей градации мотивирующих посылов, а именно - приверженности. Наш источник, с одной стороны, предлагает не отличающуюся непомерным богатством содержания коллекцию форм приверженности, но, с другой, формирует и перспективу раскрытия ее специфики под углом зрения любопытного разнообразия - от приверженности трактовке до глубоких любовных отношений и не только настроенности, но и - перемен в настроениях. Иными словами, качество «приверженности» здесь и позволит отождествление как наделенное и когнитивной, и эмоциональной природой, и, более того, еще и как допускающее понимание в том же значении постоянной или эпизодической формы приверженности.

А отсюда, если следовать избранному нами источнику, то и статус экземпляров типологической группы форм приверженности равно позволит отождествление - мы позволим себе здесь следующую «формулу», - нечто «адресно конкретным» формам воспроизводства того или иного отдельного мотива. Такому вниманию, уделяемому группе «приверженности» однако не дано повториться тогда уже в той коллекции характеристик нашего источника, что адресованы предмету намерения, хотя здесь и предоставлено место такой форме намерений, как решительные намерения. Тем не менее, те же всего лишь «сами собой» намерения уже не исключают признания и как равно предполагающие что обстоятельственные, что ситуативные формы (к примеру, в одном случае - «намерение выстроить свою манеру поведения» и в другом - «намерение выкрутиться из подобной переделки»). Но здесь, как бы не особо внимая подобной специфике, избранный нами источник и вознаграждает нас картиной такого «склонения», как окрашенность намерений, упоминая и такую позицию, как чистота намерений. С другой стороны, упоминая, увы, лишь единственную позицию, он же напоминает и о возможности управляемых мотивационных состояний, как-то касаясь и ситуации прекращения вражды. Более того, в свою «модель» мотиваций он равно допускает включение и позиции мотивационного аттрактора, где иллюстрацией, опять-таки, дано послужить единственному упоминанию в виде выражения «после долгих колебаний Лиза является на встречу».

Далее, мотивации дано предполагать и возможность реализации не только «непосредственно как мотивации», но еще и как мотивации как производной ориентирующей установки. Именно таково, например, «влияние высоких чувств Дубровского к Марье Кирилловне остановившее героя в его стремлении мести Троекурову». Кроме того, здесь возможно указание и других форм предопределяющих мотивации влияний, в частности, таких, как робость или решительность. Возможно, в этот же ряд правомерна постановка и такой формы ориентирующей настройки, как безразличие к опасностям. Но, конечно, наш источник в силу присущего ему эстетического тяготения не приводит, к примеру, свидетельств о существовании и такой значимой формы влияний, так или иначе, но все же порождающих мотивации, как, в частности, мнительность.

В таком случае уже неким следующим шагом вслед за рассмотрением ситуативно-структурных разновидностей мотивационных форм тогда и возможен выбор теперь уже предметно-специфических разновидностей все тех же форм. В частности, сюда определенно возможно включение и тех же творческих интенций, включающих в себя и такой возможный вариант, как «творческие интенции русской прозы послепушкинского периода». Как мы позволим себе судить, собственно проблематика «творческих интенций» вряд ли предполагает какой-либо характерной ей непомерной сложности - здесь вполне правомерна та же возможность выделения нескольких направлений творческой деятельности, где особенностью каждого и возможно признание нечто собственной версии «творческих интенций». Другое дело, что непременно более любопытным подобного рода примером и возможно признание интенций специфического типа, уже предполагающих корреляцию либо с обстоятельствами события, либо, положим, с некоей реализуемой функциональностью. Но если перейти далее к попытке выделения отдельных экземпляров, принадлежащих данной группе, то здесь уже не избежать необходимости в некоем специальном исследовании, что, однако, не препятствует признанию за подобными интенциями и свойства их локализации определенными ситуативными причинами. Подтверждением данной оценки и следует понимать примеры, обнаруженные в нашем источнике, в частности, пример интенции «цель ради которой собственно и говорится высказывание или реплика в диалоге» или интенции «коммуникативная задача, решаемая партнерами по коммуникации в процессе общения». Представителями группы интенций «специфического типа» равно же правомерно признание и собственно составляющих литературоведческую задачу нашего источника «сюжетную интенцию события повествования» (на положении «интенции интеллектуального поступка») и - «сюжетную интенцию элементарного повествовательного целого или события».

Наконец, кроме обозначенных выше форм интенции также следует допускать и возможность существования мотиваций и интенций с морфической установкой. Классический пример - Карл Маркс с его прямым намерением воплощения в жизнь плана существенного изменения социальной реальности, но мы все же предпочтем опереться здесь на привычную для нас «твердую почву» принятой за основу выборки. Наша выборка, прямо наследуя и специфику концентрации на решении задачи теоретического или эстетического синтеза, и обращается предложением таких иллюстраций, как, в частности, сюжетообразующие интенции и, кроме того, и стремления теоретиков к подведению понятия темы под понятие мотива.

Огл.  Типология интеллектуального акта как «особая таксономия»

Интеллект равно позволяет признание и такого плана самоорганизующейся системой, чему равно характерен и тот же порядок обретения организационной формы лишь как нечто подчиненного цели совершения интеллектуального акта. В частности, положим, деятельность написания текста равно обнаружит и практику задания настроя на тот особый порядок ведения, что определенно предполагает некую форму организации. Отсюда и собственно нашему анализу не избежать дополнения тогда уже и попыткой исследования предмета нечто возможного разнообразия форм и видов интеллектуальной деятельности, какими их и дано представить тому же избранному нами источнику.

Конечно, как таковому используемому нами источнику не избежать и отождествления его самого как нечто прямого воплощения типических форм интеллектуального акта, но мы здесь вместо явно ожидаемого систематического подхода все же не откажем себе в известном произволе в части отождествления тех или иных деятельности или поступка собственно в значении интеллектуального акта. Тогда подобная посылка и будет означать то непременное следствие как возможность отождествления пусть в известном отношении и «пограничных» форм проявления интеллектуальной активности тогда уже в качестве «интеллектуальных актов». В частности, здесь же и как таковое «узнавание» будет ожидать отождествление - что в возможном качестве лишь некоей формы осознания, что - и признании как нечто «деятельность по выделению похожести». Мы, в данном случае, остановим свой выбор на последнем из предложенных вариантов.

А далее если мерой «масштаба события» для некоего акта и признать нечто условные «критерии подбора содержания» нашей исходной выборки, то наиболее широкой группой форм интеллектуального акта и возможно признание той же коммуникации, чему будут наследовать и ряд меньших групп, в частности, программируемых форм поведения, введения в заблуждение и материальной фиксации. Данную указанную здесь «статистическую меру» мы и позволим себе положить в основание первой части нашего исследования, рассматривающего виды интеллектуальной деятельности.

Если, опять-таки, основанием нашего описания типологической группы «коммуникативных форм интеллектуальной деятельности» и понимать статистическое распределение, то тогда его и следует открыть рассмотрением наиболее масштабно представленной подгруппы или подгруппы коммуникации специфичной ее содержательным наполнением. Далее в составе данной подгруппы тогда и возможно выделение таких экземпляров, как те же выяснения, просьбы, сообщение идей предполагаемых поступков, сообщение сведений, а также - объяснение между сторонами и сообщение требующих принятия предложений. Но и пяти названным экземплярам дано в такой подгруппе тогда составить лишь видимую часть айсберга, поскольку кроме них здесь дано найти себе место и таким формам, как сообщение имени, завораживание, исповедальные отношения, заявление позиции, требование, сознательные признания и свидетельские показания. Несколько ниже мы все же позволим себе продолжить данный перечень, но сейчас не откажем себе заметить, что обобщение лишь перечисленных позиций и то уже позволяет то допущение, согласно которому содержание коммуникации собственно и определяет специфика социального, когнитивного и ситуативного востребования. Другое дело, что само собой анализ подобной специфики уже предполагает выделение как отдельной задачи, и потому мы и позволим себе вывод данной проблематики за рамки настоящего анализа. В таком случае нам и остается продолжить наш перечень тем же представлением таких непременно принадлежащих ему экземпляров, чем и возможно признание таких коммуникативных актов как клевета, повеление и констатирующие заключения. Но и на данной группе экземпляров нам сложно поставить точку в составлении настоящего перечня, что и позволит его дополнение такими позициями, как событийный формат коммуникации, означающая коммуникация, безмолвное общение, обсуждение и обмен репликами. В инструментальном смысле градации коммуникативной деятельности равно же дано предполагать распространение и на технически специфическую форму коммуникации, известную по имени переписка, а также и на коммуникативные процедуры, коммуникативную сигнализацию и актово подчиненные модульные коммуникативные инструменты. Кроме того, наряду с истинной коммуникативной деятельностью возможна и такая форма, как нечто внутренняя квази-коммуникация. Если тогда задаться целью понижения уровня рассмотрения и перехода со второго уровня данной типологии на низлежащий третий, то и тем же «событийным форматом коммуникации», в частности, возможно признание тех же допросов или бесед, означающей коммуникации - прощания или, напротив, встречи. «Безмолвное общение», если следовать нашему источнику, это те же «переглядки» Германна и Лизы из повести Пушкина «Пиковая дама». Используемый нами источник никак не раскрывает позицию «обсуждений», однако, в этом практически и нет необходимости, поскольку собственно данное понятие довольно точно отражает некое вполне определенное содержание. «Обмен репликами» для нашего источника - это не обмен репликами на сцене, в транспорте или где-либо, но именно «обмен репликами через слуг». В сфере своего рода «технической организации» коммуникации вспомогательная градация «коммуникативных процедур» включает в себя собеседование, изложение истории и разговоры о делах и жизни. Предлагаемые используемым нами источником варианты сигналов в коммуникативной сигнализации не столь интересны, как известный нам из реальности коммуникативный сигнал «мне больше нечего добавить», но, тем не менее, источник позволяет извлечение из него и двух известных на практике сигналов «об актуальности результата» и «о наличии результата». «Актово подчиненные модульные инструменты» располагают в нашем источнике лишь «замечаниями», хотя ничто не препятствует выделению в значении разновидности подобной типологии и тех же самых пояснений. Наконец, в части внутренней квази-коммуникации речь идет именно о «ситуации диалогической встречи двух квази-личностных начал», столь характерной для поэтического «лирического героя».

Тогда и «программируемые формы поведения» - то, что избранный нами источник склонен понимать достойными куда меньшей степени детализации, - также позволят признание той специфической формой исполнения интеллектуального акта, что определенно предполагает соответствие нечто изначально заданному плану равно, что поведенческих, что когнитивных поступков или актов. В частности, та же деятельность поиска и позволяет отождествление как следование программе в той части, что «перед глазами» постоянно необходимо удерживать некий искомый предмет. Здесь же и помещаемое нами в ту же группу целование равно позволит отождествление как акт координации некоего физического действия в соответствии с нечто церемониальной спецификой такого действия. Путешествие, прохождение службы, организация ночлега и побег - это формы координации, наделяющие определенные поведенческие проявления качеством соответствия некоей функциональности или телеологии. Напротив, простаивание часами (на одном месте) - это событие удержания себя от занятия некоей деятельностью или совершения поступка. Избранный нами источник также обнаруживает и такую манеру, как задание специфики посредством отождествления некоей телеологии, что и дано обнаружить тем же акту изгнания, приготовлениям, похищению и, наконец, защите от социально обусловленных угроз. И тогда на особом положении здесь и возможно выделение лишь актов противостояния, а, в широком смысле, - игрового поведения в целом, где фактором организации поведения уже дано обращаться не одному лишь отдельному «фиксированному» фактору, но здесь же и группе факторов, тем или иным образом подчиняющихся такому «преобладающему» фактору.

Форма программируемого поведения «введение в заблуждение» явно не обретает в нашем источнике того размаха, о чем можно судить по деятельности религиозных организаций, средств массовой информации или правительств; наш научно-литературоведческий «завет» склонен сообщать лишь обстоятельства неких более простых форм подобного рода практик. Тем не менее, обозреваемому им «пространству» равно дано охватывать и такие подобного рода способы, как обман, обманные приемы, обманное поведение и придание неузнаваемости. Тогда и формой «обманного поведения» здесь дано понимать то же притворство, а собственно в значении разновидностей обмана и определять обманутость в ожиданиях, фактически - форму самообмана, обдуманно совершаемый, а, равно, и невинно происходящий обман. Причем следует понимать, что и «невинно совершаемый» обман - это в известном отношении поступок совершающего подобный обман лица, по существу не отдающего себе отчета в возможности превратного истолкования неких совершаемых им поступков, это - своего рода «безразличный автоматизм». Имя же «обманный прием» олицетворяет для нашего источника намеренный поступок изменения облика, в современной практике - это сокрытие лица бородой, прической или посредством солнцезащитных очков.

Также избранному нами источнику известна лишь единственная возможность совершения акта материальной фиксации, а именно - ведение записей, хотя положение экземпляров подобной градации способно отличать и некие иные формы «ручной» деятельности по фиксации неких обстоятельств или условий. Это и зарисовка, и вычерчивание, картографирование, сохранение гербариев, улик и т.п.

Равно же ускользнувшей из поля зрения нашего источника, но, в действительности важной и масштабной формой интеллектуальной деятельности возможно признание и деятельности по освоению форм и средств интеллектуальной деятельности, а, проще говоря, обучения. В реальности обучению дано состоять не только в освоении навыков мыслительно-спекулятивной или практической деятельности, но и выражаться в форме обучения в известном отношении развивающей ловкость и проворность (спорт, военное дело), но предмет внимания нашего источника, это тогда лишь освоение репертуара сюжетов и мотивов в процессе развития литературного творчества.

Далее еще один предмет предпринятого нами анализа форм интеллектуальной деятельности дано составить и такой форме данной деятельности, как «деятельность, способствующая реализации возможности осознания». В состав подобной группы естественным образом возможно включение и таких производных форм, как узнавание, наблюдение, операции ведения наблюдения, рассматривание, реакции рационализированной избирательности и, наконец, восприятие структур информационного субстрата. «Узнавание», если последовать за нашим источником, это, с одной стороны, узнавание как «узнавание при встрече», и, с другой, узнавание характерных особенностей в процессе близкого соприкосновения. Хотя здесь же возможны и некие дополнения, но и обозначенной нашим источником характеристике «узнавания» также дано обнаружить и специфику весьма представительной. «Наблюдение» согласно используемому нами источнику - это любым образом фиксация лишь случайно замечаемой фактуры, другими словами, «наблюдение происходящих событий случайным свидетелем». Здесь же «операции ведения наблюдения» - тогда уже нечто преднамеренно предпринятые акты наблюдения; подобного рода тип наблюдений, что вполне естественно, охватывает собой и то же «научное наблюдение», но лучшими иллюстрациями подобной практики наблюдения скорее возможно признание тех же примеров бытового, сыскного, медицинского наблюдения, как и наблюдения за ходом производственных процессов. «Рассматривание» в смысле нашего источника - это обычное бытовое рассматривание изображений, но здесь возможно представление примера и телеологически подкрепленного рассматривания - поиска изъянов в предмете или рассматривания с целью запоминания. «Реакции рационализированной избирательности» для избранного нами источника - это выбор невестой жениха, хотя к такой группе видов деятельности возможно отнесение и всякого подразумевающего предпочтение выбора, - кандидата на выборах, продукта из ассортимента и т.п. Позицию «восприятия структур информационного субстрата» наш источник тогда склонен определять лишь как восприятие литературного произведения, когда таким восприятием возможно признание и восприятия новостей, чертежей, произведений искусства или ознакомления с инструкциями.

Вслед за деятельностью, обеспечивающей возможность осознания, пожалуй, нам следует рассмотреть и наиболее любопытную разновидность интеллектуальной деятельности, а именно - разнообразные формы интеллектуальной (мыслительной) спекуляции и модификации формируемого неким интеллектом «смыслового поля». Здесь уже в значении экземпляров, образующих данную группу тогда и возможно выделение таких форм, как мыслительная манипуляция, мыслительная разработка, констатация, субстанционализирующая интерпретация, указывающее выделение и истолкование.

В развитие данной типологии используемая нами выборка прямо позволяет выделение следующих форм мыслительной манипуляции - получение решения, извлечение следующих слоев семантики, осмысление, уподобление, обобщение, мысленные эксперименты, спекулятивное рассмотрение, сопоставление. «Получение решения», если в понимании подобного предмета все же принять порядок следования используемому нами источнику, то это форма акта, что непременно предполагает следующие варианты - угадывание и разрешение загадки; нам остается лишь такой данный перечень видов интеллектуальной деятельности еще и вычислением и логическим отождествлением, не говоря уже о «подборе ответа». «Извлечение следующих слоев семантики» используемый нами источник склонен замыкать лишь в пределы некоей «узко конкретной» операции - «раскрытию сюжетного смысла для каждого из определяемых этим смыслом событий с опорой на их семантические и синтаксические противопоставления». Но мы позволим себе здесь предложение и собственной идеи одной из форм извлечения «следующего слоя семантики», а именно - типологическое или предметное раскрытие некоторого интегрирующего обозначения; естественно, что в данном случае мы именно рассматриваем деятельность по фиксации подобного «следующего» слоя семантики. «Осмысление», все же если довериться избранному нами источнику, - это нечто интеллектуальная деятельность по определению маркера, например, осмысления на основе проб, достаточно ли посолен суп; в конкретном случае наш источник говорит об осмыслении кем-то своего положения или об «осмыслении персонажа как деятеля», определении значения такого маркера, как «качество деятеля». «Уподобление» в видении нашего источника ожидает признание уже как нечто процесс построения аналогии; наш источник предлагает нам пример уподобления литературного повествовательного мотива «слову и шире - знаку». К сожалению, используемый нами источник никак не раскрывает градацию «обобщения», но последнее уже определенно не исключает признания как собственно выделение из некоего массива тех сведений, что уже позволяют указание и на нечто состояние типологической общности. «Мысленные эксперименты» - это, в оценке используемого нами источника, форма умственной деятельности, нередко решающая задачу рассмотрения социальных и культурных явлений в сослагательном наклонении; для нашего источника пример «мысленного эксперимента» - пример построения фабулы, отличающейся от оригинала. «Спекулятивному рассмотрению» в понимании нашего источника тогда уже дано занять место того же рассмотрения неких характеристики или принципа в соизмерении с широким или, напротив, сокращенным выбором вариантов реализации, собственно говоря, это «рассмотрение путем подстановки». Если быть точным, то для нашего источника это, в частности параллельное рассмотрение нескольких явлений, рассмотрение последовательности в обратном порядке и рассмотрение в контексте. «Сопоставление», если не выдвигать возражений против расширенного толкования такой типологии, тогда и позволит признание как нечто деятельность «содержательного» сопоставления, в частности, сопоставления технических характеристик. Опять же, в частных случаях избранный нами источник и прибегает здесь к сопоставлению специфичных его тематике предметов «понятий мотива и лейтмотива».

«Мыслительная разработка», фиксируемая нашим анализом как некий следующий элемент определяющей его очередности - это такого рода форма интеллектуального акта, чье назначение и сводится к построению некоей картины - в конкретных вариантах - это или сочинение стихов или - разработка представлений, в частности, «разработка эстетического образа». Но тогда если следовать уже присущему нам пониманию, то определяемая в нашем источнике форма «мыслительная разработка» - это и собственно практика «разработки», столь характерная инженерному делу и правовому строительству. Для используемого нами источника «констатирующая деятельность» - это фиксация своего рода «установочных позиций» некоей действительности - «констатация, что свобода является состоянием героя в мире пушкинского повествования». В нашем понимании «констатирующая деятельность» - это, главным образом, некая суммирующая деятельность, собственно и позволяющая вынесение оценки. Предмет «субстанционализирующей интерпретации» используемый нами источник в своем привычном освещении так же склонен понимать как интерпретацию художественных произведений, их осознание как носителей неких признаков и смыслов. Однако в самом своем существе «субстанционализирующая интерпретация» все же позволит признание уже как деятельностью по отождествлению тому или иному субстанциональному началу, например, различение группы людей в качестве нации или же народности, продукта в качестве свежего или несвежего и т.п. Наконец, «указывающее выделение» - это своего рода «привязка», как иногда принято называть подобную практику отождествления; это, например, определение пассивного или активного значения условия по отношению к событию, условий самостоятельности или же подчиненного положения элементов в системе и прочие подобного плана квалификации. Для нашего источника «указывающее выделение» - это квалификация «актантов мотива встречи в соизмерении с нарративом в целом». «Истолкование», если исходить из объяснения, предложенного избранным нами источником, это деятельность по отождествлению нечто разъясняемого уже как принадлежащего некоей типологической форме - интерпретация событий, описываемых в современной художественной прозе как архетипически уподобляемых сюжетным формам волшебной сказки. Если же предложить здесь и наше собственное понимание, то «истолкование» - это деятельность объяснения, совершаемая посредством привлечения любого источника объяснения - от науки до здравого смысла и религиозной мифологии.

Далее следующую значимую группу типологических форм интеллектуального поступка дано образовать формам поступка, чье развитие уже предполагает совершение в интерактивной плоскости. Другими словами, это те практики совершения интеллектуальных актов, где одному интеллекту дано вовлекать в свою деятельность и некий внешний интеллект. Собственно содержание нашей исходной выборки тогда и позволяет отождествление данной группе таких подгрупп, как сопереживание, формирование и реализация инициатив, манипуляция средой окружения, договорная деятельность, интерактивное привыкание, а также действия, инициирующие сторонний разумный отклик, и, наконец, деятельность целенаправленного внешнего осведомления и деятельностная реализация интереса.

Тогда в качестве одной из возможных форм сопереживания используемый нами источник и склонен определять выражение солидарности, относя сюда и «выражение читателем солидарности в смысловом восприятии фабулы». Тем не менее, если позволить себе и критическую оценку такой непомерно «узкой» характеристики, то сопереживанию равно дано предполагать и куда большее число форм, но мы здесь позволим себе ограничиться лишь одной, нашедшей отражение в избранном нами источнике. В таком случае, если и далее следовать нашему источнику, то и типологическая форма «формирования и реализации инициатив» странным образом позволит признание лишь как связанная с предметом последствий, наступающих в результате проявления инициативы, что уже явно не позволит проникновения в собственно природу деятельности порождения инициативы. Но если мы позволим себе и собственную оценку, то деятельность по формированию инициативы - это деятельность по мобилизации и концентрации что одушевленных, что неодушевленных средств ее реализации. «Манипуляция средой окружения» также в какой-то мере позволит признание тем же продолжением позиции «формирования инициативы», что и подтверждает избранный нами источник, указывая и такую форму манипуляции окружением, как перехват инициативы. Но «манипуляция средой окружения» это еще и блокирование нежелательной инициативы, как и множество иных возможностей такой манипуляции. Интересная форма интерактивной вовлекающей деятельности - это договорная деятельность, деятельность по интеллектуальному обеспечению координации действий договаривающихся сторон; здесь случай договора, который представляет наш источник - это согласование влюбленными места свидания. Но здесь же правомерно и то добавление, что, как мы понимаем, понятие «договорная деятельность» и в избранном нами источнике и во многих прочих случаях удерживает то значение, что отличает его и в естественном языке. «Интерактивное привыкание», как понимает наш источник - это не более чем возможность знакомства с другим носителем интеллекта, хотя в этой связи можно напомнить и о случаях психологического приспособления, или, попросту говоря, «подлаживания» под чей-либо нрав. «Действия, инициирующие сторонний разумный отклик» - это типологическая форма, принимающая в используемом нами источнике некий «распространенный вид», собственно и предполагая отнесение к числу ее экземпляров таких форм, как высмеивание, приглашение в гости и знакомство. Но, не следует забывать, что инициация стороннего разумного отклика, в частности, это и то же направление коммерческого предложения. «Деятельности целенаправленного внешнего осведомления» тогда уже дано охватывать и такие вероятные формы, как проповедь, инструктаж, ведение пропаганды, но наш источник понимает подобный предмет «несколько иначе», относя сюда признание в любви, ознакомление с положением дел, объяснение и разоблачение. В конце концов, и в значении «деятельностной реализации интереса» избранный нами источник склонен определять и нечто особо организованную форму поведения, известную как уделять внимание, хотя подобного рода реализацией интереса возможно признание и того же поиска информации, касающейся предмета интереса.

Естественной возможностью продолжения данной обрисованной нами последовательности интеллектуальных актов равно дано предстать и группе форм деятельности, направленной на решение творческих, а не спекулятивных задач. В понимании используемого нами источника такой группе дано объединить две образующие ее подгруппы - создания описаний и творческую активность без уточнения направления такой активности. Здесь мы уже позволим себе извлечение из нашей исходной выборки некоего перечня квалификаций, собственно и адресованных способности создания описания, в частности тех, что позволяют признание и в качестве характерных практик создания описания. В данный перечень тогда и возможно отнесение либо практики построения повествовательно последовательного описания, либо, напротив, обстоятельно развернутого, либо - перечислительно последовательного, либо, наконец, и систематического описания. Как представляется, что если представленный нами перечень и позволяет признание неполным, то и возможные дополнения не внесут здесь существенной новизны. Присущее нашему источнику видение «творческой активности» - уже непременно ее видение практикой художественного творчества, хотя если видеть долю разума и в стиле соцреализма, то в качестве подобной активности возможно признание и того же «творческого труда». Во всяком случае, здесь не обнаружить тех характеристик, что иначе и могли обратиться той же возможностью разделения на подлинную литературу и эпигонство вкупе с графоманией, когда этим последним сама подобная стратификация и закрывала бы вход в собственно пространство занятия творчеством.

Как ни печально, но рано или поздно нашему описанию групп интеллектуальных актов дано достичь и неизбежного финала, и здесь завершающей позицией и возможно признание теперь уже группы форм, что принадлежат нечто «парауровню» способности совершения интеллектуального акта или составляют собой нечто формы «параинтеллектуальной» деятельности. Собственно природой подобных форм и возможно признание условия, что и собственно характерная чему-либо способность лишь последующего обращения интеллектуальным актом - это любым образом способность обращения формой как бы «консервации» психической реакции или активности. И здесь, если и последовать «подсказке» избранного нами источника, то положению подобного рода форм тогда и дано отличать те же рефлексивные состояния, подсознательные форм активности и рациональные практики проявления эмоциональности. Так же по причине отсутствия особой группы и равно же в силу известного подобия в данный ряд возможно добавление и такой формы, как заслушивание. В таком случае и те же «рефлексивные состояния», о чем можно судить посредством рассмотрения примера «обращения за подсказкой», и следует определять как такого рода состояния «лирического субъекта», что, так или иначе, но представляют собой состояния допускающей регенерацию настроенности, чью специфику и определяет наличие стадий формирования и собственно протекания. Подсознательные формы активности деятельностного типа, это, по существу, нечто все же более известное как сновидения, а если еще точнее, то и столь существенные на взгляд избранного нами источника вещие сны. Далее в качестве рациональных практик проявления эмоциональности тогда и возможно признание эффекта порыва страстей и именно потому, что здесь интеллект принимает для себя решение и в части передачи управления собственной же эмоциональной сфере, пытаясь обрести и такое воплощение подобной эмоциональности, что в его понимании и составляло бы некое «должное воплощение». Например, при посредстве подобного рода акта интеллекту тогда и дано инициировать попытку поиска некоей «подлинности» собственных нравственных поступков в противовес ханжеству. «Заслушивание» - это интеллектуальное начало определенной организации внимания, собственно и обращающееся состоянием концентрации на задаче усвоения передаваемого сообщения, не обязательно речи, но, вполне вероятно, и музыки.

Огл.  «Сопряженный» функционал расширенной индивидуальности

Если последовать присущему нам пониманию, то спецификой предмета «расширенной индивидуальности» и возможно признание нечто характерно «чужого» или «стороннего» в структуре интеллекта или в обретаемом им содержании, что далее собственно интеллект и обращает в обязательное для себя «свое». В таком случае уже вряд ли возможен подбор и какого-либо иного столь уместного эквивалента такой расширенной индивидуальности помимо нечто в широком смысле «культурного фундамента» интеллекта. Здесь, если следовать оценкам, предложенным нашим источником, и следует предположить возможность выделения таких непременно важных типологических групп, чем уже могла бы послужить та же группа культурного багажа, и равно, и комплекс руководящих поведением идей, как правило, обретаемых посредством культурного заимствования.

К сожалению, наша исходная выборка вряд ли позволяет признание тогда уже нечто путеводной нитью в собственно лабиринте проблематики «культурного багажа», поскольку в числе скудного количества подобных форм она и ограничивается лишь представлением предположений и предмета своего рода текущей осведомленности, наподобие осведомленности о событиях близкого окружения. Но уже с общих позиций теми же очевидными формами культурного багажа тогда и возможно признание собственно знаний и опыта практической деятельности. Далее, для «руководящих поведением идей» используемый нами источник предлагает примеры таких характерных экземпляров данной группы, чем тогда и возможно признание тех же соблазнов, замыслов и футуропроективных ожиданий, в любом случае - неких содержательных или содержательно зависимых конкреций, тем или иным образом формируемых под влиянием культурного окружения. Но здесь уже неким любопытным элементом данной группы тогда и возможно признание специфической для нашего источника формы футуропроективных ожиданий, чему и дано принадлежать тем же «стереотипным читательским ожиданиям счастливой, но банальной развязки». Как правило, футуропроективные ожидания, в частности, интерес потребителей к следующему поколению гаджетов - это непременно же следствие некоего культурного влияния.

Далее следующий присущий высокоразвитому интеллекту существенный комплекс типологических форм расширенной индивидуальности дано образовать типологическим формам «расширенной» психики или, другими словами, группе «метапсихических форм». Здесь основными образующими подобный комплекс группами форм тогда и возможно признание тех же поведенческих демонстраций, видов индивидуальных влияний, квалификационно значимых особенностей биографии, функциональной мимикрии, дружеских отношений и репрезентирующих рядов. Тогда если уже опуститься ниже на отметку второго уровня такой типологии, то тем же «поведенческим демонстрациям» и дано обнаружить наличие таких экземпляров, как манера поведения, демонстративный отказ, независимое поведение и личностная оппозиция к окружению. Здесь лишь следует дополнить, что настоящий состав списка все же отражает понимание избранного нами источника, когда уже наш собственный опыт позволит внесение в него и таких позиций, как покорность и радушие. Числу «видов индивидуальных влияний», если и следовать используемому нами источнику, уже дано принадлежать тем же деятельному участию в событиях своей судьбы, нравственному превосходству и влиянию личностного обаяния. В нашем понимании, подобный перечень включает в себя и такую категорию, как «авторитет» во всех присущих ему масштабах - от высочайшего авторитета и вплоть до отрицательного авторитета. «Квалификационно значимым особенностям биографии» фактически дано представлять собой нечто проявление «внедренной в психику» коллекции достижений и провалов собственно данного интеллекта; в данной связи нашему источнику и дано напомнить о предмете жизненных ошибок. В качестве градаций, обозначающих «функциональную мимикрию», используемый нами источник подсказывает такие позиции, как напускные видимости (игра Пугачева в самозванца) и совершение украдкой. Скорее всего, следует предполагать возможность существования и куда как большего числа форм показного поведения, чье указание просто отвлечет нас от решения нашей основной задачи. В число «дружеских отношений» используемый нами источник включает и ситуацию их разрыва, определяя вспомогательной градацией подобных отношений и разобщение, а, кроме того, упоминая здесь и такую градацию, как дружба между мужчиной и женщиной, способная незаметно для ее участников с большой долей вероятности перерастать в более глубокие отношения. «Репрезентирующие ряды», напротив, принадлежат числу весьма представительно рассматриваемых нашим источником типологических форм расширенной индивидуальности. В число принадлежащих данной группе экземпляров он непременно и предполагает включение тех же психологических дуэлей, деятельного участия, внутреннего плана понимающего молчания, внешнего плана устанавливающего понимание говорения и казусных проявлений деятельности. Потому собственно группа «репрезентирующих рядов» и позволит отождествление как группа такого рода форм проявления поведения, посредством которых некий носитель интеллекта способен передать его психологическую установку и другому носителю интеллекта. Конечно, более знакомой нам из повседневной реальности формой репрезентирующих рядов следует понимать передачу психического настроя посредством создания «приподнятой» или, напротив, «угнетающей» атмосферы.

Наше описание группы типологических форм «расширенной индивидуальности» высокоразвитого интеллекта тогда нам следует завершить на описании типологических форм субстанционализированной и метасубстанционализированной индивидуальной психологии. Представленные в нашей исходной выборке позиции позволяют включение в перечень таких типологических форм те же событийную канву сферы расширенной индивидуальности, обращаемое источником раздражения, разумное обустройство среды бытования, интеллектуальные продукты и виды налагаемых условностей. Нам, скорее всего, не следует входить в подробности той же «событийной канвы сферы расширенной индивидуальности», ограничившись перечислением собственно и принадлежащих подобной градации экземпляров. Если прибегнуть к оценке избранного нами источника, то сюда правомерно отнесение такого рода типологических групп, как прощение врагов, успокоение в стремлениях, личностный крах, психологический перелом в отношениях и моменты неудачи. «Источниками раздражения» используемый нами источник уже склонен понимать (в данном случае характеристика «раздражение» не предполагает понимание источником лишь отрицательной коннотации) привнесение заставляющего задуматься и родные места. Соответственно «неприятности» и «радости» также предполагают отождествление как все те же источники раздражения. «Разумное обустройство среды бытования», если и следовать избранному нами источнику, это жизненные устои дворянина, жизненные устои человека и качество дома. В подобном отношении и «заботливый сервис» также позволит признание все той же формой разумного обустройства бытования. Равно и специфика «интеллектуальных продуктов» - это само собой специфика тех или иных результатов интеллектуальной деятельности - таковы те же высказывания, загадки, рассказы, картинки и описания. Куда больший интерес будут представлять тогда уже «виды налагаемых условностей», чьими очевидными экземплярами тогда и возможно признание тех же состояния ссоры, обещаний и супружеских отношений. Виды налагаемых условностей, в их существенной части, - как раз и есть те самые «институциональные объекты», о чем рассуждает Д. Серл, и они же явно предполагают и понимание в значении некоей особой и здесь же и весьма пространной типологии.

Огл.  Заключение

Следует отметить, что изначальная постановка задачи данного анализа уже никоим образом не подразумевала возможности построения «полной» или «окончательной» типологии высокоразвитого интеллекта. Здесь и собственно причиной нашего обращения к подобному предмету правомерно признание всего лишь факта полного отсутствия подобных попыток. Как водится, понимание философии собственно и ограничено фиксацией факта «существования сознания», что, так или иначе, и предполагает приведение к условно точечному объему. Тем не менее, такой присущий философии уже заведомо идеализирующий подход все же более допустим, нежели уклоняющийся от типологической проблематики уже в совершенно ином направлении подход психологии и нейрофизиологии. В понимании двух названных направлений познания, казалось бы, любым образом направлений предметного знания, высокоразвитый интеллект любопытным образом и предполагает обращение как бы нечто «волшебной шкатулкой», в отношении чего важнейшим направлением исследования названные формы познания и понимают изучение предмета функционирования этой чудесной «шкатулки». Но данные направления познания также странным образом не находят для себя возможным и собственно обращение к предмету присущего высокоразвитому интеллекту объема функциональности. У данных дисциплин на первое место тогда и дано выйти успеху как бы «технически достаточного» анализа и ничему иному. И им действительно удается выделение неких функциональных цепочек, но при этом, увы, не подкрепляемых и анализом предмета, чему именно и дано принадлежать подобного рода формам. Разъяснение действительного значения той или иной функциональной цепочки в отношении общего объема возможностей высокоразвитого интеллекта явно исключает иной способ представления, нежели собственно представление добротной типологии высокоразвитого интеллекта. Примерный вариант подобного решения, своего рода «эскиз» и дано было предложить представленному выше анализу.

Во всяком случае, сейчас со стороны компьютерной индустрии уже предложено такое количество вариантов использования той же технологии баз данных, что просто странно, что подобный испытанный метод все еще не нашел применения в построении типологических моделей в тех же философии и психологии.

02.2015 - 05.2018 г.

Литература

1. Силантьев, И.В., «Поэтика мотива», М., 2004
2. Смит, Барри, Перспективы построения онтологии боли, 2012
3. Шухов, А., «Теория анализа объектов», 2002
4. Шухов, А., «Теория здравосмысленных решений», 2004
5. Шухов, А., Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания», 2007
6. Шухов, А., «Отличие вращателя потока от использующей легенду карты», 2012
7. Шухов, А., «Понятие ‘мышление’ в свете функциональной нагруженности», 2014

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru