раздел «Философия логики»

Эссе раздела


Место науки «логика» в системе познания мира


 

Проблема логического следования


 

Логика и формальная онтология


 

Невыводимость отношения эквивалентности


 

Регулярность


 

Логическая достаточность признака


 

Логика: избыточная перспективность как результат изначально недостаточной функциональности


 

Ложное в логике и в смысловом конструировании естественного языка


 

Различение элементарного типизирующего и категоризующего типа связи


 

Идентичность свойства «формальности» и логическая невозможность «формальной теории»


 

Категории обыденного сознания


 

Положительное определение


 

Единая теория истинности и соотносимости


 

Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения


 

Абсурдность антитезы «абстрактное - конкретное»


 

Что медицинского в «медицинских анализах»?


 

Корреляция или причинность


 

Строгий контур и его регрессивная эрозия


 

Влияние конфигурации предиката на логическое построение


 

Онтологическая специфика предиката «существует»


 

Структура осведомленности и структура коммуникации: проблема «диалога»


 

Абсурдность антитезы «абстрактное - конкретное»

Шухов А.

Содержание

Мы намерены раскрыть здесь наше понимание столь очевидного и несомненного нам положения как абсурдность антитезы «абстрактное - конкретное». Для отличающей нас интуиции выделение некоторой специфики на положении нечто «абстрактного» вовсе не видится помехой в возможности той же самой специфики представлять собой и нечто вполне конкретное. Несомненно, всякий химический элемент следует понимать абстракцией, но, тем не менее, вряд ли существует что-либо способное в характеристике конкретности превзойти строго определяемый неотъемлемо присущими ему свойствами химический элемент.

Но начать наше настоящее рассуждение мы позволим себе отказом от принятия возможных существующих на сегодняшний день определений, и представлением нашего собственного, принимаемого в данном рассуждении за «исходное», но определения вовсе не «абстрактного» или «конкретного», но именно … «неконкретного». Предмет неконкретного, на наш взгляд, и следует понимать признаком, собственно и означающим для нечто каким-то образом способного к выбору обращение его действия именно на один из принадлежащих открытому для выбора множеству наличествующих элементов. В свою очередь, конкретное в нашем понимании будет представлять собой нечто уже как бы «не самостоятельно» выстраивающее связи своего определения, но определенно такое, введение которого недвусмысленно и обнаруживает его сопряжение с установлением условия невозможности неконкретного.

Отсюда собственно конкретное мы и позволим себе понимать именно в качестве некоего амногообразного или адевиантного указания, само назначение которого и будет означать лишение получателя подобного указания какой бы то ни было свободы выбора. В данном отношении очевидно, что и «абстрактное», то есть обобщенное - и оно вполне позволяет установление ему определенных рамок адевиантности, однако подобные рамки следует понимать именно адресованными его особенной структуре представления - в данном случае, уровню обобщения. Именно подобным пониманием мы и будем руководствоваться в данном предпринятом нами анализе предмета абсурдности противопоставления «абстрактного» и «конкретного».

Огл. «Конкретное и общее» как речевые формы

Сама собой проблема оперирования философскими категориями вряд ли позволяет отнесение ее к числу именно простых, но, более того, она еще и усугубляется по существу не имеющей философского значения проблемой … отсутствия у некоторых категорий их уникального имени. В результате философское рассуждение, единственным инструментом которого и служат именно вербальные средства донесения значимости (вероятно, подобное положение не вечно), лишается адекватности по посторонней, в некотором смысле «технической» причине. Во многих, можно сказать, даже «слишком уж многих» случаях имеет место тривиальная омонимия используемых для обозначения философских категории именований, и сейчас мы и рассмотрим как раз одну из подобных ситуаций. Итак, если философские категории предполагают их обозначение представляющими собой явный образец омонимии именами, то что подобное положение означает в смысле именно построения некоего конкретного рассуждения? Рассмотрим подобную специфику на примере любопытных нам в связи с заявленной темой исследования понятий, а именно, на примере омонимии в предметном смысле существенно различающихся, но обозначаемых общими для их омонимической группы словами «конкретное» и «общее» понятий.

Начнем тогда перечислением понятий, обозначаемых именно словом «конкретное», фактически в речевой практике и обращающимся общим именем пяти различных характеристических категорий:

(1) - категория, соответствующая понятию о некотором частном, именно таком вот отдельном.

(2) - категория, соответствующая понятию о четкости представления, отсутствии ненужной размытости.

(3) - категория, обозначающая специфический предмет субъективно близкого, позволяющего к нему эффективный доступ (своего рода означающая открытое обращению располагаемое - «конкретно имеющийся здесь»).

(4) - категория, указывающая на наличие нечто «наиболее взвешенного определения» природы нечто рассматриваемого. Лучший образец подобного использования понятия «конкретное» - медицинский диагноз, выделяющий правильные симптомы посредством отбрасывания псевдосимптомов. В данном отношении «конкретное» - это именно наконец-то находимый правильный вывод. Более того, если использовать одно известное из художественной прозы понятие, то подобное конкретное следует понимать именно результатом приложения к неким исходным данным нечто «дедуктивного метода», что с систематической точки зрения будет означать раскрытие содержания исходных данных посредством повышения добротности отличающих их характеристик принадлежности в составе некоей обобщающей модели.

(5) - категория, указывающая на замкнутое одним отдельным событийным контуром - например, произошедшие вчера события, отошедший из очереди ожидающий. Подобное «конкретное» представляет собой именно то, что и позволяет его включение именно в определенный ситуативный контур, например, эти предмет или идея, столь «естественно» находящие себе место именно в системе смыслов данного субъекта…

Помимо того, имя «конкретное» используется и для обозначения соответствующего критерию выделения в чем-либо беспредельной детализации - «Либо мы сводим вещь к интересующему нас конечному набору свойств/характеристик - либо пытаемся оную воспринять во всей ее уникальности, в ее этости (термин схоластов). Но данный смысл сложно признать соответствующим именно представлению о «конкретном» в данном нами в начале нашей работы определении.

Второй интересующей нас категорией, соответственно, оказывается «общее», по отношению уже которого омонимия будет означать случай смешения следующих четырех характеристических категорий:

(1) - категория, обозначающая наличие общего признака, «общности типа» - для стула и стола общим служит материал изготовления дерево.

(2) - категория, указывающая на наличие общей объемлемости, «общего котла», фиксирующая «общее» именно через позволяющее вовлечение всего объединяемого условие; так, мясо, кости, овощи и крупа в составе супа и объединяются подобного рода «общим» (общим котлом), в философском смысле именно такое общее и образует важнейшее сверхобщее - бытиё.

(3) - категория, подразумевающая нечто «общий доступ», наличие развернутой для некоего объема востребования открытости, таковы места общего пользования, предмет публичной оферты и т.п.

(4) - категория, фиксирующая все свидетельствующее о реализации «общей свободы», - равноправие, свободная конкуренция.

С.И. Ожегов («Толковый словарь Русского Языка») приводит пять определений общего, но реально данные формы принадлежат именно двум представленным здесь первыми по очереди типам - «общности типа» и возможности объединения всего наличествующего посредством «общего котла».

Показанную здесь картину мы и позволим себе признать достаточным основанием для отказа в доверии естественному языку в случае необходимости употребления понятий «общее» и «конкретное». В прямой форме мы будем понимать подобное использование невозможным, тем более что под «конкретным» будем подразумевать исключительно понятие, определение которого и было дано непосредственно в начале настоящего исследования. Отсюда мы далее признаем для себя обязательным раскрывать встречаемое в цитатах «общее» или «конкретное» в той присущей им специфичности, которую нам и удалось определить посредством данного краткого экскурса.

Огл. «Абстрактное» в его отождествлении «идеальному»

С нашей точки зрения «абстрактное» заслуживает следующего определения: это такое в смысле данного нами определения «конкретное», что представляет собой «возвращаемое рефлексией» уже в виде нечто псевдовоспринятого. Например, нам зачем-то требуется проиграть акт восприятия отсутствующего в нашем распоряжении в настоящий момент предмета, и такое отсутствующее сейчас, но когда-то несомненно существовавшее, например, яблочко, оно в подобной ситуации и будет развернуто на положении представляющего собой нечто «абстрактное». Когда же некоторый интерпретатор предпринимает попытку обозначения посредством понятия «абстрактное» именно такого, что он намеревается определить в качестве уже противопоставленного конкретному, то такое выстраиваемое им отношение будет представлять собой несомненный оксюморон. Очевидно, что данный высказанный нами тезис требует его доказательного подтверждения.

Тогда позволим нашему рассуждению воспользоваться фактом, что обычно в качестве противопоставленного конкретному «абстрактного» понимается именно некое общее или обобщающее. Отличный пример - характеристика «действительное число» (или «действительные числа») - конечно же, вроде бы и в действительности подобное понятие выражает именно нечто абстрактное. Однако вряд ли найдется хотя бы один способный к логическому мышлению, кому просто бы пришло в голову утверждать, что особенностью характеристики «действительное число» следует понимать именно отсутствие конкретности. Приложение данной характеристики как раз и позволяет недвусмысленно точное выражение определенных свойств числа, и в этом смысле, конечно же, такая характеристика и представляет собой передающую безусловно конкретную специфику. Хотя подобная характеристика и не подразумевает ее отождествления с некоторым «обнаруживаемым здесь, отдельным» феноменом, но непременно допускает - с каждым из подобных феноменов, и, во всяком случае, несомненно с этим жестко закрепленным видом феномена. Отсюда и следует сделать вывод, что саму собой обобщающую характеристику неверно было понимать именно признаком наличия нечеткости некоего выносимого обобщения. Четкость или нечеткость способны отличать как обобщенное, так и единичное, например, то отдельное облако, что явно исключает однозначное проведение фиксирующих его границ - облако, не утрачивая признака единичности, позволяет понимать его именно нечетким. Отсюда с очевидностью следует вывод, что фиксируемый вне выделения специфического контекста казус просто как бы ничем не обусловленного противопоставления абстрактного конкретному безусловно требует его признания лишь замусоривающей речь бессмысленной дефиницией.

Следующий аспект данного рассуждения мы позволим себе определить обращенным к тому, что именно собственной особенностью «идеального» и следует видеть возможность понимания такого идеального допускающим конечное определение, что вовсе не свойственно материальному, всегда при смене масштаба восприятия (то есть - уровня подробности) показывающему новую обнаруживаемую в нем девиантность (неусредненность). Именно в подобном отношении допускающие их единовременное и конечное определение окружность и треугольник и следует понимать именно «идеальными», что уже сама собой их специфика и образуется неотъемлемой от них строгостью их единственного содержания - самой присущей им структуры. Именно подобную характерную такого рода формам четкость и однозначность… и следует признать самим порождающим отличающую их идеальную природу качеством.

Отсюда и очевидно, что уже непосредственно специфику «четкости идеального» и следует видеть основанием для вывода о невозможности образования препятствия, способного исключить саму возможность выделения такого носителя характеристик, на котором превосходно бы совмещались те же «конкретное» и «идеальное». Идеальное как таковое вовсе не следует видеть ограниченным узким перечнем фактически именно приписываемых ему особенностей. Просто невозможно назвать нечто способное помешать идеальному располагать именно таким многообразием его порядковой реализации, в силу которого оно и обнаружит за собой способность обретения, вне связи с самой его идеальностью, в одних его формах, строго конкретного воплощения, как и в других - способность воплощения, вряд ли уже подразумевающую признание за ним характеристики «конкретное». «Конкретное», отсюда, и представляет собой всего лишь выражающую определенное состояние порядковости характеристику, не упорядочиваемую посредством ее вовлечения в какие бы то ни было «жестко» налагаемые на него связи с характеристиками общности и обобщенности.

Огл. Загадка способности «выражения конкретности»

Вообразим следующую ситуацию: мы берем пакет гороха и рассыпаем горох по полу: рассыпанный горох - позволяет ли он собой образование, позволяющее приложение к нему характеристик «абстрактное» или «конкретное»? Если данное образование позволяет характеризовать его именно «конкретным», то какие именно специфики следует понимать выражающими само условие характерной ему конкретности? Или - какое именно условие в отношении подобного образования способно означать приложение к нему характеристики «конкретное»? А если несколько ранее момента образования именно данной россыпи на полу окажется рассыпан и сахар - то позволит ли подобная уже суммарная россыпь сахара и гороха так же характеризовать ее в качестве нечто «конкретного»? И в чем именно тогда будет состоять отличающая уже подобную формацию «конкретность»? Обнаруживает ли признак «конкретное» хотя бы какую-либо его зависимость от предметных особенностей собственно становящегося предметом его приложения объекта? А если, скажем, мы предлагаем нашему приятелю следующее, - «возьми, что приглянется» (например, одну из собственных вещей), то мы в этом нашем предложении тоже подразумеваем что-либо конкретное? Или предмет данного нашего предложения уже не допускает выделения подобного признака?

Напомним тогда, что как уже было определено выше, специфика «абстрактное» представляет собой характеристику, прилагаемую исключительно к способному оказаться на положении именно «возвращаемого рефлексией в качестве псевдовоспринятого». Когда же некий рассуждающий обнаруживает склонность понимания под «абстрактным» именно определяемое в качестве противопоставленного конкретному нечто, то именно в этом мы и предлагаем видеть не более чем оксюморон. Дабы внести ясность в подобное понимание, прибегнем к развернутому пояснению данного тезиса.

Вновь вернемся к тому, что на положении противопоставленного конкретному «абстрактного» обычно понимают нечто общее или обобщающее. Позволим себе тогда повторить данное нами выше определение, говорящее о том, что специфики обобщенности и порядковости независимы друг от друга, и потому и «конкретные», и «не конкретные» обобщения именно и будут представлять собой образцы возможных, в том числе, и на уровне обобщений неких именно порядковых различий.

Однако антитезой данному рассуждению способна послужить эффективность употребления в естественном языке выражения «неконкретное высказывание», «говорите неконкретно» и т.п. С чем именно тогда мы могли бы связать собственно функциональное предназначение подобных выражений? Их, скорее всего, следует относить к потребности построения характерного высказывания, предназначенного для указания специфики недостаточной предметности некоего ранее полученного указания. Например, когда мы спрашиваем «скажи, где крышка от кастрюльки» и получаем ответ «где-то там», то подобное указание действительно следует понимать именно в качестве «неконкретного» ответа. Но каковы тогда особенности, собственно и делающие подобный ответ именно «неконкретным»? Подобного рода «неконкретность» именно и следует соотносить с условием недостаточной детализации требуемых ориентиров, поскольку собственно подобный ответ представляет собой лишь указание некоего нужного, но недостаточного ориентира - исключительно направления, но не указание необходимых для должной точности частных ориентиров уже внутри указываемого направления. Подобное описание и следует понимать не более чем обладающим недостаточной предметностью, в силу чего и непосредственно подобный порядок построения высказывания следует понимать источником той складывающейся уже на уровне рефлексии на подобный порядок метафоры, которой и оказывается для естественного языка рассматриваемое нами «неконкретное».

Комплекс приведенных здесь аргументов и позволяет вывод о том, что введение в философию и логику «абстрактного» в значении «противопоставленное конкретному» просто следует понимать практикой перенесения сюда свойственной естественному языку манеры именно тяготеющего к использованию метафорических форм словоупотребления. Тогда и всякая структурная представленность, та же россыпь предметов на полу, позволяй она ее выделение в качестве нечто целого и строго обрисованного, то и она в определенном нами в начале данного исследования смысле способна предстать нечто «конкретным», а если такое невозможно, то нет.

Огл. Абстрактное и абстрагирование

Под «абстрагированием» мы предпочтем понимать спекулятивный прием именно такого выделения некоего образующегося после семантического приведения раскрывшегося на положении «семантически неопределенного» казуса, когда данный казус уже предполагает его выведение в отдельную специфическую именно ему формацию. В частности, так и происходит с остатком от деления в целых числах, когда подобный остаток и выводится в такую не свойственную исходному порядку целых чисел формацию как «дробь». Отсюда, по существу, и следует, что любая фиксация посредством выделения «особенного типического» она и представляет собой абстрагирование, таково, например, указание на некоторую особенность как на «случайную». В силу этого и несомненной разновидностью абстрагирования оказывается и выделение такого своеобразного типического, каким и способно служить то же самое «ни на что не похожее»…

Теперь, чтобы в этом нашем рассуждении нам перейти от абстрагирования к абстрактному, нам следует дать определение «идеальному». Идеальное, если понимать его в необходимых для данного рассуждения пределах, позволяет его выражение посредством несодержательного, но логически весьма точного определения: идеальное - это не материальное. Построение данного определения возможно именно потому, что кроме материального и идеального бытия невозможно выделение никакого другого. Идеальное, включающее в себя математическое, логические и порядковое вообще выступает именно в качестве непременной составляющей всякого бытия, той, сама способность бытования которой полностью независима от материального или от ее реализации в материальном. То есть идеальное - это ни в коем случае никакое не частное и отдельное, но именно нечто своеобразно и самодостаточно устанавливающееся, и, что отсюда следует, устанавливающееся независимо от материального. Проблему особого положения времени и пространства мы здесь позволим себе опустить.

Данные нами определения и составят то основание, на котором мы и будет строиться наш последующий анализ. Обратимся тогда к некоему иллюстрирующему примеру. Положим, мы рассматриваем ситуацию исполнения некоей работы двумя различными мастерами - один из них знает некую тонкость, и делает работу изысканно, другой не знает подобной особенности, и, потому, грубее исполняет аналогичную работу. Между собой фактически их различает именно другое идеальное - за плечами одного стоит багаж определенных знаний, за плечами другого - подобного багажа не наблюдается. Именно подобного рода особенности никаким образом и не позволяют понимать их материальными. Но именно подобное идеальное тем и будет особенно от собственно корпуса математических зависимостей, что оно, в отличие от них, не состоялось каким-то образом само собой, но именно так или иначе возникло под влиянием материального, способному к тонкой работе мастеру все же когда-то удалось постичь специфику большей адекватности именно более изысканного порядка выполнения операций.

Идеальное же математики, и вообще любого порядкового, в Гуссерлевском смысле «непсихологического идеализма», представляет собой именно нечто когнитивно независимое - существует человек, не существует человека, осознан им данный предмет или нет, но напряженность гравитационного поля как убывала, так и в последующем будет проявлять свойство убывания именно обратно пропорционально квадрату расстояния. И именно в смысле собственно данного отношения непосредственно квадратичная функция и выступает в качестве структурного начала определенного физического явления.

Отсюда и будет следовать, что существующее в сознании идеальное способно представлять собой исключительно интерпретационное, в том числе, охватывая и математическое в объеме именно доступного на настоящий момент корпуса представлений науки «математика». Однако подобная специфика никаким образом не будет определять собой того, что то же самое математическое уже в качестве объема возможностей структурной организации явлений окажется уже нечто иным, никак не связанным со спецификой чьей-либо способности познания подобного объема возможностей. Таково, в принципе, основное содержание тезиса Э. Гуссерля о невозможности понимания логики «продуктом психологии», психическая активность - это лишь некая способность осознания реальности логики, но отнюдь не нечто собственно способное обращать подобную реальность реальностью как таковой или же, например, «реальностью логики».

Отсюда и идеальное на положении «идеального-познанного», хотя ему ничто и не запрещает чуть ли не полное совпадение с абсолютным объемом определенного фрагмента идеального вообще, будет представлять собой, тем не менее, нечто порожденное, нечто именно поступившее в сознание в силу воздействия некоторой деятельностной причины.

Реальность данной картины позволяет реальность и такой когнитивной практики, как расследование действительности поступления в сознание неких представлений, в том числе, и представлений о в широком смысле предмете идеального. И в данном смысле невозможно утверждение о том, что именно всякое поступление такого идеального в сознание именно и порождает абстрагирование. Оно его порождает исключительно в тех особых случаях, когда такое идеальное позволяет понимать его относящимся к чему-либо семантически еще не выделенному, например, к неизвестному типу математической функции, но не к неизвестному варианту такой функции внутри известного типа. Однако, согласно данному нами определению, собственно абстрактным такое прошедшее абстрагирование способно оказаться лишь в случае появления специфической возможности его «упоминания в отсутствие», а мыслима ли подобная «ситуация отсутствия» именно для прошедшего абстрагирование идеального?

Скорее всего, она возможна, но именно в рамках, создаваемых не самим положением вещей, но именно так выстраиваемых самим познающим, когда именно он и задает подобным рамкам тот порядок воспроизведения, в силу которого они и выстраиваются как некий нарочито обращенный «искусственным» казус. Мы при решении определенных задач условно позволяем себе забывать о существовании определенных существенных для данных задач принципов, и, например, пытаться решать подобные задачи в своего рода «произвольной логике» с тем, чтобы как раз и доказать ее произвольность. И именно лишь в подобной ситуации или в некоторых близких ей ситуациях и выделенное абстрагированием идеальное и принимает вид действительно абстрактного. (Кто знаком с объектно-ориентированным программированием, тот должен понимать, что там подобным «абстрактным» как раз и оказываются начальные декларации.) В отличие от реального идеальному куда сложнее оказаться абстрактным, и, более того, идеальное и следует понимать тем «наиболее конкретным», с чем только и имеет дело человеческое мышление.

Огл. Реальное в многообразии его абстрактной представленности

Итак, нами получен вывод, утверждающий, что основной когнитивной функцией формата «абстрактное» следует понимать именно представительство реального, но, отнюдь, вовсе не идеального. Причем подобное выражаемое посредством выделения его абстрактного представления реальное, таким, каким именно и способна его представить опосредованная интерпретация, вынуждено утрачивать неактуальные, если судить с позиций того или иного востребования, признаки. Отсюда реальное в его абстрактном воплощении всегда будет представлять собой тем или иным образом идеализированное, что и найдет свое отражение в его соотнесенности непременно с редуцированной, но никаким образом не полной картиной отличающих его специфик. В силу подобной же причины абстрактное непременно будет носить характер и проблемозависимого; или, если позволить здесь возможность рассуждения уже в «обратной логике», то само абстрагирование следует понимать невозможным без построения проблематизации, поскольку именно проблематизация и играет для абстрагирования роль построителя характеристик актуальности тех или иных отбираемых признаков.

Отсюда и понимаемое именно в качестве абстрактно воспроизведенного идеальное следует характеризовать именно на положении нечто «реальности внутреннего мира» сознания. Идеальные яблоки - это именно те реальные яблоки, что так именно и выделены собственно «логикой» присущей некоему сознанию проблематизации подобной специфики. Но и они же, но уже в качестве «представления данного сознания о» яблоках также бесконечно определяемы, как и реальные материальные яблоки в обращаемом на них бесконечно углубляющемся тестировании. При этом подобную несомненную идеальность какого бы то ни было абстрактного (и, в равной мере, и «яблока как представления») не следует смешивать с философским «идеальным» и, более того, еще и с общеупотребительным «идеальным» в значении «совершенное» (например, идеальный газ в физике).

Именно подобного рода проекции и позволяют обнаружить крайнюю степень нелепости противопоставления определенного нами здесь «абстрактного» тому «конкретному», определение которого было дано нами в самом начале данного исследования. «Абстрактное» в качестве нечто именно не располагающего в настоящий момент прямым представительством и «конкретное» в качестве определенности выбора или контура - следует понимать совершенно несопоставимыми в качестве «элементов состава антитезы» условностями.

Если это так, то тогда при указании характеристики представительства куда лучшим решением окажется использование отнюдь не понятия «конкретное», но, вполне определенно, понятие «феноменальное». Феноменальное в задаваемом им формате феноменальной явности - именно оно и противопоставлено феноменальному же, но уже в абстрактной, его как бы только «мнимой» явности. Именно такого рода, именно в подобном качестве исключение из списка философски употребительных понятий «конкретного» и не будет означать отказа не от возможности указания ни «феноменального», ни «четкого».

Далее - характеристика «абстрактное» нередко прилагается и к условностями вида предельной предметной редукции наподобие той же материальной точки физики, или же - абсолютной упругости, абсолютно чистого вещества и, кстати, вполне реальной сверхпроводимости. Отсюда казус наличия в некоторой выстраиваемой познанием обобщающей модели нечто выделяемого в ней «рафинированного» функционального как бы на уровне лексики так же оказывается и как бы выделением «абстракции». В сугубо лексическом смысле подобное, конечно же, возможно, но появляется закономерный вопрос о смысле подобной терминологической неопределенности. Именно в подобном отношении само собой понятие «предельной предметной редукции», или, даже, положим, понятие идеализации функционального начала - они в смысле иллюстративной добротности именно и оказываются куда более внятными, понятными и показательными понятиями.

Огл. Наиболее важное применение абстрактного - универсализация

Если идентичность понятия «абстрактное» попытаться «измерить» именно построенным нами определением, видя абстрактное именно представительствующим не обнаруживаемое на настоящий момент реальное, то наиболее важное применение в смысловом конструировании оно найдет именно в практике универсализации. Какие бы мы не старались использовать специфические методы достижения универсализации, реально построение универсализующей схемы возможно именно лишь единственным способом - выбора нечто феноменально явного на положении «позиции средоточия» подобной схемы и привязки к нему всего того прочего, что именно в данных обстоятельствах и предполагает его включение в подобную схему исключительно на условиях абстрактного представительства. Именно подобный порядок выделения феноменально задаваемого «начала отсчета» и привязки к нему всего остального уже на условиях именно абстрактного представительства и позволяет построение универсума как нечто располагающего представлением и «реальной точки» и, одновременно, всего не вмещаемого в нее, но сопряженного с подобной точкой посредством его уже абстрактной заданности.

Тогда в аспекте именно пространственной характеристики построение подобного рода схемы позволит образование универсума именно из всего на настоящий момент присутствующего, в аспекте же темпоральной характеристики - уже из всего проявленного и способного быть проявленным. При этом реальности подобного представления отнюдь не препятствует и обстоятельство, что собственно и выражающей подобную универсализацию реальность и оказывается не более чем мизерная «точечность», единственно то, что и обеспечивает по отношению определенного ситуативного контура представление своего содержания посредством прямого предъявления.

Именно благодаря абстракции мы и обретаем возможность построения не только вводящей отстраненное общностное начало как бы «абсолютной» универсализации, но и возможность некоей функциональной универсализации. Именно абстракция и открывает перед нами перспективу конструирования интерпретации, создающей, в частности, такой предмет, как последовательность замещения: это именно абстракция позволяет нам говорить, что именно в данном географическом пункте «снесены бараки и построены новые дома». Именно абстракция и позволяет нам мыслить существование материальных форм как бы «существующими вообще», несмотря на то, что подобно воде и кусочку натрия им никогда не дано существовать в состоянии прямого примыкания. И тогда собственно ряд восходящей к абстракции функциональной универсализации, конечно же, позволит его продолжение… Вопрос заключается здесь лишь в одном - «дайте мне точку опоры…», - необходима «точечная» локация реальности в качестве начала развертывания интеграции и … обладатель когниции открывает для себя возможность построения любого функционально иллюстрирующего картину действительности ограниченного универсума.

Огл. Заключение

Философия в ее современном состоянии представляет собой, по большому счету, именно форму литературной деятельности. Последняя же невозможна без такого ее функционального начала, как богатство используемых лексических средств, и, в смысле именно предмета подобного «богатства», его антитезы - вносящих специфику предельной обобщенности понятий. Литература признает за собой качество собственного «благородства» именно при таком положении вещей, при котором нечто как бы «предельное» обобщение оказывается окруженным бесчисленным множеством рисующих само его возвышение расширений. Отсюда и рождаются те самые избыточные в их способности определения «абстрактное» и «конкретное», вокруг которых и образуются сгустки сугубо литературных обслуживающих подобные «возвышающиеся» начала философских словоформ. Но для строгого рассуждения подобный исключительно литературный прием «концентрации осмысленности» вряд ли позволит признать его допустимым.

04.2012 г.

Литература

1. Смит, Б., «Против скатывания прогресса онтологии в идеосинкразию», 2006
2. Шухов, А., «Логическая достаточность признака», 2006
3. Шухов, А., «Категории обыденного сознания», 2006
4. Шухов, А., «Ложное в логике и в смысловом конструировании естественного языка», 2007
5. Шухов, А., «Логика: избыточная перспективность как результат изначально недостаточной функциональности», 2010

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru