раздел «Философия логики»

Эссе раздела


Место науки «логика» в системе познания мира


 

Проблема логического следования


 

Логика и формальная онтология


 

Невыводимость отношения эквивалентности


 

Регулярность


 

Логическая достаточность признака


 

Логика: избыточная перспективность как результат изначально недостаточной функциональности


 

Ложное в логике и в смысловом конструировании естественного языка


 

Различение элементарного типизирующего и категоризующего типа связи


 

Идентичность свойства «формальности» и логическая невозможность «формальной теории»


 

Категории обыденного сознания


 

Положительное определение


 

Единая теория истинности и соотносимости


 

Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения


 

Абсурдность антитезы «абстрактное - конкретное»


 

Что медицинского в «медицинских анализах»?


 

Корреляция или причинность


 

Строгий контур и его регрессивная эрозия


 

Влияние конфигурации предиката на логическое построение


 

Онтологическая специфика предиката «существует»


 

Структура осведомленности и структура коммуникации: проблема «диалога»


 

Онтологическая специфика предиката «существует»

Шухов А.

Положим, в нашем хозяйстве водится… клей. Прежде, чем начать клеить, мы читаем инструкцию на тюбике: «склеивает бумагу и картон», клеит пластмассу и кожу, склеивает стекло и керамику и т.п. Если от грубой действительности перейти в сферу логики, то наличие подобных особенностей не позволяет определения простого «клеит» именно в статусе предиката; понятие «клеит», если наше рассуждение и требует его использования для построения предиката, способно представлять собой лишь понятийный элемент составного предиката. «Клеит» как бы исключает образование «сам собой» предиката, но допускает употребление в качестве составной части сложного предиката, а именно, «клеит бумагу», «клеит кожу» и т.п. Именно подобные особенности и позволяют вывод, что в смысле собственно логики образования определяющего функциональность предиката само собой «клеит» представляет собой в любом случае некий недостаточный маркер; «клеит» позволяет его использование для образования предиката лишь в случае совмещения с указателем природы склеиваемых поверхностей. Или, иначе, в смысле именно установления функциональности «клеит» не допускает его определения в качестве «само собой предиката», но позволяет понимание тем своего рода предпредикатом, что при воссоединении с указателем набора определенных поверхностей склеивания будет представлять собой характеризующий конкретный клей предикат.

В то же время в отношении непосредственно схематизма процесса склеивания «клеит» вполне позволяет его понимание предикатом, но ограниченно определяющим исключительно тип отношения, но не определяющим никаких особенностей конкретной реализации функции склеивания.

Если принять к руководству данную приведенную нами иллюстрацию, то непосредственно логическую теорию предикатов следует понимать невозможной вне указания неких принципов, определяющих для кандидатов в предикаты собственно возможность исполнения ими функции предиката. Для «клеит» отсутствует возможность исполнения им функции предиката, поскольку в основании подобной функции не лежит не обусловленное ничем (универсальное) событие приклеивания.

Далее это наше рассуждение, которое следует понимать предварительным, обратится к любопытному предмету синтетичность бытия на положении единого пространства многообразия бытования. Бытие несомненно представляет собой вместилище далеко не единообразных возможностей бытования, которые именно «в качестве возможности» еще и таковы, что именно их на положении одного из отличающих их свойств отличает и несовместимость с определенными альтернативами. Здесь имеет место как бы порядок «простых» альтернатив - упорядоченное исключает его отождествление и в качестве беспорядочного, чистое - грязного, живое - мертвого. Но наиболее любопытным здесь следует понимать несколько иной ход мысли - собственно отождествление бытия, когда подход к бытию с позиций именно инобытия превращает это самое бытиё в странную общность бытия и небытия.

Наиболее любопытный тому пример - некий израсходованный ресурс, выпитый стакан сока, что при отождествлении в условиях небытия как стакан сока остается бытием на положении когда-то содержавшего сок стакана. Куда более любопытный пример - утраченные тексты, например, античных мыслителей, не предполагающие восстановления в наших условиях «как тексты», но продолжающие существовать в нашем понимании как предмет интереса мыслителей, чьи тексты у нас еще сохраняется возможность прочесть. Подобную картину отчетливо «насыщает красками» и представление именно о направленной на преодоление некоего бытия деятельности. В итоге подобной деятельности преодолеваемое бытие обращается-таки в преодоленное, но сама данная деятельность сохраняет осмысленность исключительно на фоне понимания, что когда-то преодоления требовало и подобное преодоленное. Великолепный пример - НКВД и проводимые им репрессии, обрушившиеся не только на человека, но и на, в частности, текст. Забирая репрессированного НКВД в момент обыска изымало и архив арестанта, и нам никогда не узнать, какие именно мысли он позволял себе доверять бумаге. Но одновременно нам не дана и возможность признания подобных утраченных мыслей несуществующими - данное решение обессмыслит как действия писавшего, так и жестокость адресующего расправу «даже тексту» НКВД…

Иллюстрации можно множить, и в некотором смысле их … и следует продолжить. Познание человеком физической действительности невозможно без такой составляющей, как представление о специфической реальности по имени «энергия». Энергия приходит и уходит, присутствует в нечто «физическом объекте», передается и принимается, но у нас полностью отсутствует возможность показать существование энергии именно как … существование «собственно самодостаточной реальности энергия». Энергия членима, переносима, соединима и концентрируема, но при всем при том она же и разотождествлена с таким именно существованием, в котором бы отсутствовал какой бы то ни было носитель энергии. По сути, бытийность энергии - это еще более парадоксальная бытийность, нежели бытийность утраченного текста.

Но если бытийность энергии позволяет ее сравнение с кораблем, которому океан бытия забывает назначить порт приписки, то возможность бытования отличает и существования, для которых различным образом проблематичен уже собственно аспект их соприкосновения с возможным регистратором. Специфическая живущая по ночам размером чуть более насекомого тропическая пташка никогда не служит объектом опыта рядового человека, но служит объектом опыта исключительно специалиста биолога; еще один момент - существование карточного домика или соединений инертных газов способно представлять собой лишь результат особых действий по поддержанию подобной реалии «в состоянии существования». Другое дело, существование, в чем регистратор не испытывает никакой необходимости - боль, свою цель подобный регистратор способен видеть лишь в необходимости приглушения раздражающей его боли.

Приведенные примеры мы и позволим себе признать напоминанием о том, что простое «существует» вряд ли наделено достаточным совершенством в смысле обозначения подобного многообразия.

Тогда позволим себе обращение нашего взгляда на корпус «планов содержания» слов - какого именно рода функция обозначения и предполагает ее исполнение в том «существует», что и составляет собой один из элементов словарного запаса естественного языка? Здесь, конечно, очевидным послужит именно то «существует», что может быть использовано в качестве средства указания нечто, так или иначе, но допускающего его выделение в состоянии «существующего», а, равно, и то «существует», что фактически представляет собой синоним «беспокоит». И одновременно естественный язык явно не знает именно того «существует», что обозначает презумпцию указания на проявленность в бытии вне качеств отличающей подобное проявленное актуальной проявленности. Для естественного языка Ленина… уже не существует. То есть онтология и гносеология сходятся - существование и есть «развертываемый в собственной знаковости» знак, что лишен непосредственно четкости сообщаемой ему способности представлять собой именно знак уникального смысла. «Существует» и представляет собой именно «недвусмысленно эластичный» смысл, придаваемый тем многим «существуют», где каждое из них определенным образом «как-то» существует.

Из чего же тогда способно «исходить» существование? Подобный вопрос сложен для прямого ответа без проведения той предварительной стадии поиска подобного ответа, объектом определения которой именно и явится предмет того, из чего же именно существование никак «не исходит». Существование явно не исходит из той же стабильности существования - ветер может явно разниться от слабого до сильного продолжая быть ветром. Существование не исходит и из насыщенности существования - последние капли воды означают существование воды, а не существование отдельной реальности «капля воды». Существование не исходит из актуальности существования - если в настоящее время вечером нам не следует отправляться на службу, это не означает, что нам не следует отправиться к месту ее несения завтра утром. Существование не исходит и из не воплощенности воплощаемого существования - холодный завтрак достаточно просто предполагает возможность разогрева. Существование не исходит и из непроявленности существования - если в темной комнате нам незаметна пыль на предметах, то это не означает незаметности пыли на ярком освещении. Сложно понять, столь велик подобный перечень, важно, что перечень не существенных особенностей существования представляет собой уже существенный перечень подобных особенностей.

Но важно и другое: в отношении существования иной раз и довольно трудно указуемо то модальное, что никаким образом не обращается атрибутивным. Например, обычный бросаемый об стенку горох. Если мы способны сообщить тому же бросаемому относительно стенки гороху величину скорости, выражающейся в существенном значении числа Маха, то тогда… плакала и несчастная стенка. Мы, казалось бы, безобидности придаем способность обращения в несущую уже существенную опасность. Подобный довод и позволяет нам прибегнуть к допущению, что относительно конкретного существования невозможно утверждение, что набор его атрибутов следует определять именно раз и навсегда определенным. Аналогичный прецедент, в частности, показывает и действительность числа, отнюдь не предопределяющая правомерность утверждения, что «11» именно и представляет собой комбинацию тех же «1,2,3,5», но никак не результат вычисления «корень из 121». Не всё и не каждое конкретное существование позволяет определять для него, каким именно образом оно обращается состоявшимся, в том числе, не позволяя и определять, почему бы ему и не быть заданным на положении результата именно… события определенного «отката».

Итак, существование наделено качеством определенно действительного, но отнюдь не действительного каким-либо самотождественным образом. Всё показанное здесь многообразие нюансов именно и обращается тем недвусмысленным источником затруднений, что непременно появляются в случае любой попытки установления «идентичности» либо «тождественности».

Если же задуматься о попытке раскрытия заключающейся в только что высказанном тезисе мысли, то тогда всякую «идентичность», «тождественность» и т.п. следует понимать либо свойством, характеризующим именно некую структуру и порядок уподобления или наследования (возможно - и чего-либо другого, здесь достаточно непросто найти продолжение ряда подобного рода условий). Либо - их следует понимать перенесением некоторого набора свойств с чего-либо одного на нечто иное, или, опять, - определением нечто на положении «самого продолжающего себя», как прямая продолжает себя в пространстве, тело - во времени, предопределяющим именно утверждение, что либо определенное нечто (свойство, часть) -

а) неразличимо, принадлежи оно как чему-то одному, так и другому;
б) неразличимо в его принадлежности данной условности как «до», так и «после».

В таком случае и характеристики «идентичность, тождественность» - это именно некая специфика … демногообразия многообразия, что именно в качестве «подлинно многообразия» определенно предполагает исключение неких позволяющих их указание «здесь неважных» идентичности и тождественности. Отсюда и непосредственно существование проблематично в его задании в качестве принадлежащего нечто «наконец-то окончательно» «редуцированному» многообразию, и тогда и собственно существование «распадается как существование» в бесконечном возрастании количества уточняющих его «существуемость» специфик…

Поэтому нам и приходится осознать, что всякому возможному особенному характерна особенность «покоиться на» существовании, но дана ли собственно существованию способность «покоиться на» нечто предопределяющем «существование как таковое»? Может ли быть названо то, благодаря чему и возникает собственно «существование», проявляясь именно в качестве характерной всякому возможному существующему специфики? Безусловно, возможность существования следует понимать определяющей действительность множества конкретных существований, но вряд ли будет найдено нечто, предопределяющее собственно «возможность существования». Отсюда существование следует истолковать «исходящей из себя возможностью», но существуют ли вообще исходящие из себя возможности?.. Увы, пока что нам известны лишь нечто определенные существующие, те, что лишь «исходят из существования».

«Существует» еще позволяет и его раскрытие и на положении «обнаруживающего себя»; кентавр по сей день существует на положении отличающего некоторых среди нас ожидания, но пока ему не дано существовать за пределами подобного рода «ожиданий некоторых». Это и означает, что «существует» по отношению конкретного существующего будет предполагать его истолкование как обнаруживаемое «в определенном масштабе», причем не в каком-то определенном сингулярном «масштабе», но именно «в масштабах» - в масштабе обнаруживаемого и в масштабе обнаруживающего. И все это притом, что средством воссоздания подобной неоднозначности продолжает быть все тот же знакомый нам предикат «существует».

Тем не менее, философия неким подобным образом ставила проблему «существования», и, естественно, сделал это именно Николай Гартман. Поскольку нам здесь важна вовсе не идентичность первоисточника, но некое доступное и лишь ориентирующее понимание, то мы и обратимся к одному представленному в легкодоступном источнике толкованию предложенного Н. Гартманом понимания:

Гартман развертывает сложную иерархию модусов бытия, слоев и сфер бытия. В качестве моментов бытия он выделяет наличное бытие и определенное бытие. В качестве способов бытия - реальность и идеальность. В реальном бытии Гартман выделяет четыре слоя - материю, жизнь, психику, дух. Все четыре слоя реального бытия ведут существование во времени.

Идеальное непространственное бытие - это бытие покоя и вневременности, запечатленное в математических и логических структурах. Здесь исключены всякое беспокойство, неопределенность, связанные со временем. Логическое - это образ закономерности, структурности как предпосылки реального индивидуализированного бытия. … ощущение бытия рождается из признания структурности мира, его изначальной выстроенности по непреложным законам, которые мы не можем игнорировать и в собственном мышлении, которое нам «принадлежит». В реальности бытие представлено нам как непреложность действительности; в идеальном обнаруживается иной лик бытия - бытие как царство возможности. Богатство возможностей в сфере идеального рождает ощущение невозможности для человека, обязанного выбирать, жить в царстве возможного.

Структуру бытия, единую во всех его слоях, на всех уровнях, определяют двенадцать пар категорий. Космологические категории определяют только природное бытие: реальное отношение, процесс, состояние; субстанция, причинность, взаимодействие, закон и т.д.; категория субстанции присутствует в онтологии Гартмана как форма проявленности бытия только в неорганической природе. Смысл использования понятия субстанции заключается в том, что в нем зафиксировано пассивное противостояние процессу изменения (субстрат); в понятии субстанции присутствует также такая бытийная характеристика неорганической формы, как устойчивость (постоянство), способность противостоять процессуальности, текучести происходящего. Кроме того, субстанция выражает и динамическую сторону природы (энергию). Более высокие уровни реального бытия выражают момент устойчивости в других формах - консистенции и субсистенции. Субсистенция характеризует пассивное сохранение, пассивное сопротивление уничтожению. Она выражена в сохранении энергии даже при ее превращении, при утрате индивидуальности одним из ее носителей. Консистенция, характеризующая живое, предполагает постоянное «трансцендирование», жизнь выходит за рамки одного организма и переходит в другой, сохраняясь при постоянном разрушении субстрата, носителя жизненности. Жизнь - это более высокая степень сохранения.

Нам, поскольку свою задачу мы видим именно задачей философии логики, явно нет необходимости в развертывании такой сложной структуры, как предложенные Н. Гартманом двенадцать пар категорий. Единственная важная нам вещь - предикат «существует» неотъемлем в его конкретизации прецедентом (-ами) существования, и в этом мы и видим основную ценность для нас мысли Н. Гартмана.

Возможность же проверки представленного нами тезиса открывается благодаря идее специфического воспроизводимого нечто существующим «отношения пренебрежения» другим существующим. Подобное отношение не исключено и для неживой природы, именно таково безразличное отношение камня к низвергающемуся на него потоку, но лучшей иллюстрацией подобной связи все же служит именно социальная коллизия. Тогда следует обратить внимание, что способ отрицания существования посредством безразличия, - «а нам все равно», - не служит отрицанием собственно существования. Здесь, поскольку нам сложно «отказать в праве существования» и нечто лишь «потенциально существующему», само отбрасывание как «неважного» и следует именно понимать поступком отбрасывания всегда именно нечто существующего, а, тогда и «неважность» тоже в определенном смысле, несмотря на ее, казалось бы, пренебрежительную направленность, обращается именно «усилительным» знаком все того же существования. Существование еще и потому многогранно и вседостаточно, что нечто существующее способно существовать и как нечто безынтересное чему-либо. И вновь мы не получаем ответа на вопрос: чего именно достаточно для действительности существования, не нагруженного никаким усиливающим его действительность в данном окружении содержанием…

Но проблема существования допускает еще и ту возможность ее осмысления, ключом для которого оказывается специфика «ничто». Что есть «ничто»? «Ничто», скорее всего, и есть тогда то условное идеальное, что именно и не обладает какими бы то ни было возможностями его самостоятельного вступления в собственные права. «Ничто» есть то «что», для которого обязательно выполнение условия, что право присутствия придаем ему только мы. В этом смысле всякий артефакт - «ничто», поскольку его невозможно найти в асоциальной природе; но и артефакт же ничто только… в отношении этой самой «дикой» природы. Отсюда мы и получаем следующую нашу проблему - что именно есть тот «мизер проявленности», которого вполне достаточно для того, чтобы… «состоялось что»?

Или, иначе, существование-что есть то, что способно явиться само собой самоценностным, а это - только космос, поскольку все остальное, что содержит космос, наделено свойством определенной совместимости с его местом расположения в космосе. Другое, «не космос», оставаясь не более чем «объектом космоса», не позволяет его иного отождествления, кроме как представления «нагруженным» существованием…

И тогда нам следует приступить уже к критической фазе нашего рассуждения - существует ли воображаемое? Здесь наш ход мысли трансформируется в интереснейший вопрос (подсказанный нам одним из наших собеседников) - но способно ли существовать воображаемое (единорог), тем отличаясь от несуществующего - логически абсурдного (круглый квадрат)? Или же, на деле, именно точность анализа и делает квантор существования излишним, позволяя оперировать только ситуационно зависимым предикатом? Иначе: не стоит ли нам употреблять «существует» лишь в том одном случае, если нам уже удалось очертить контур ситуации, что и позволяет привязку в картину ее условий этого самого «особого существует»?

Поступим следующим образом - определим необходимое нам ограничение. Позволим себе постулировать принцип, устанавливающий, что если некое рассуждение ссылается на «существует» именно как на некое «нераскрываемое, компактное» и в то же время принципиально значимое для его построения понятие, то к такому рассуждению следует подходить с известной осторожностью… То есть: для «существует» принципиально то, что оно никогда не компактно.

Если же предикат «существует» вносится в некоторое рассуждение именно в качестве определенной «компактной формы», то тогда его следует понимать пустым предикатом. Собственно в этом он и позволяет его уподобление математической функции, вводимой без определения значения конкретно задающей ее переменной.

Приведем следующий пример - если математик в своем доказательстве выбирает предметом доказывания указание «существует», то он в подобном указании непременно обращается к некоторому уподоблению. Так, к примеру, доказывая, что возможно число в диапазоне 0 < x < 1, он и мыслит само интересующее его подобие, существование которого он и доказывает, в какой-то мере именно соизмеримым с теми же 0 и 1-цей.

Из высказанного и будет с определенностью следовать, что логически правильным следует понимать любое утверждение о существовании, если существует возможность указания той специфики, в которой оно укоренено как существование. Если, например, Бог «существует везде и во всем», то ему уже не дано существовать «только в чем-либо одном»…

Однако очевидно, что богословам давно известен элегантный обход подобного запрета, высказанный еще в корпусе ареопагитик именно в той его части, что непосредственно к Богу не приложимы никакие мирские мерки, однако именно здесь богословы и упустят обстоятельство, что и сама неприложимость мирских мерок к Богу и есть, опять-таки, следующий вариант задания именно его некомпактности… Возможно, эти самые «последовательные способы» устранения некомпактности Бога и представляют собой бесконечный тренд, и само «всемогущество Всевышнего» именно и предполагает возможность его, «как компактности», получение методом «вычисления интеграла».

Таков итог нашего рассуждения о предикате «существует», специфика существования которого и заключается в том, что для него принципиально то условие, что он никогда не компактный.

02.2013 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru