раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Связность и осмысленность

Шухов А.

Содержание

Углубленному в литературную деятельность человеку нередко невдомек, что добротный с позиций литературного качества рассказ не обязательно обращается достоверным отображением действительной картины мира. В части в некотором отношении литературной «увлеченности» и философия обнаруживает известную, здесь допустимо и повышение тональности оценки, однобокость, - ориентированная на представление результатов посредством текста она редко понимает и принимает рациональность требования, обязывающего к подкреплению обоснованности идеи и чем-либо помимо связности изложения. Но помимо того, если, все-таки, принять условие не тождественности специфик связности и осмысленности, то именно по отношению философии, где именно осмысленности и принадлежит положение естественного «начала» разумности, собственно и следующая из подобного признания проблема фактической иррациональности связности явно и обращается продолжением в виде постановки вопроса: что такое связность повествования?

Следуя только что данным оценкам, мы и положим в основание настоящего рассуждения представление, отождествляющее связность повествования именно характеристикой пространной формы представления интерпретации, когда осмысленность повествования - некоторой явно обособленной от связности совершенно иной спецификой. Как подсказывает наша интуиция, осмысленность, одновременно допускает выделение и в несвязно изложенном повествовании, и, так же, допускает отсутствие в изложении, состоятельном именно в литературном отношении. Тем не менее, перефразируя как-то прозвучавший у Ленина афоризм, мы рискнем отметить, что «напрасно упрекать бабу в несвязности рассказа о волнующей ее проблеме», но и извлечение собственно значимого такой рассказчице предмета из непосредственно образующего ее рассказ простого перечисления также следует понимать вряд ли возможным. Собственно и опираясь на определяемое подобными оценками понимание, мы и предпримем ниже попытку доказательства положения, устанавливающего правомерность такого порядка выделения связности, присущей нечто «пространной форме» представления интерпретации, что, фактически, и квалифицирует связность существующей в силу действия исключительно «ее собственных» оснований. Одновременно условие осмысленности, одним своим наличием и определяющее условие когнитивной рациональности предмета некоторого связного изложения будет позволять квалификацию в качестве задаваемого возможностью выделения некоторых иных оснований или посылок. Более того, здесь мы позволим себе предпринять и попытку оценки ситуации, в которой некто мыслящий, следуя в некотором отношении «логике» связности, одним только этим и вознаграждает собственные представления незавидной участью фактически утративших осмысленность.

Но прежде чем начать сопоставление пусть всего лишь предварительно, но уже нашедших выражение категорий «осмысленность» и «связность» нам непременно следует обратиться к попытке несколько более строгого выражения предметов, собственно и составляющих собой подобные категории. И тогда и причиной углубления в подобную проблематику следует понимать не только факт неизвестности познанию противопоставляющих их рассуждений, но и как таковое положение, что если и будет предпринято подобное исследование, то ему явно уготована судьба вряд ли кому-либо интересного, поскольку предлагаемым им выводам почему-то не склонны уделять внимания. Хотя собственно «связность» и следует понимать несколько более «удачливой» в отношении обращенного на нее интереса, но и как таковую подобную удачливость следует определять как несколько «специфического толка».

Огл. Модель связности «вязанка эстафет»

Проблему «связности изложения» и следует понимать одной из проблем, составляющих предмет интереса конвенциональной лингвистики. Тем не менее, если дать себе труд ознакомления с работами рассуждающих о предмете связности лингвистов, то складывается впечатление, что именно данные исследования и отличает преимущественно связность. Любопытно, что лингвисты пытаются строить создаваемые ими модели разнообразных узлов и сетей связности изложения, не подходя к данной проблеме практически. То есть - они обращаются к анализу проблематики связности, даже не предполагая никаких попыток осознания как такового и их собственного положения в качестве потребителей того рода информации, что именно и представляется посредством повествовательного изложения. Напротив, уже в отличающем нас понимании и изложение, как и любые иные формы потоково организованного представления данных, непременно располагает возможностью создания впечатления связного прочтения именно в как таковой «ситуации» прочтения. Комплекс же условий подобного рода «ситуации прочтения» так же допускает распространение и на нечто «прочтение - написание», то есть распространение и на то отслеживающее прочтение, что, собственно, и сопровождает процесс образования повествовательно упорядоченных данных, явно допускающий отождествление под именем «сочинения». Именно таким и следует определять тот комплекс принимаемых нами посылок, которые и определят наше последующее рассуждение о предмете связности изложения.

Те же посылки следует понимать и объяснением конкретного выбора, когда в качестве ключевого для настоящего рассуждения мы позволим себе определение одной из оценок, предложенной в некотором исследовании, где лингвистам и следовало построить некий способ преодоления некоей проявившейся на практике проблемы. А именно, перед работающей в структурах МИДа группой лингвистов была поставлена задача создания простого алгоритма реферирования текста. И именно в ходе ее решения и обнаружился, как мы понимаем, наиболее рациональный принцип выделения собственно характеристики связности.

В частности, непосредственно постановка такой задачи и предполагала собой поиск ответа на следующий незамысловатый вопрос:

Перед нами стояла сугубо прагматическая цель: достичь того, чтобы в текстах [автоматически составляемых] рефератов не появлялись местоимения, смысл которых не был бы ясен из контекста.

Очевидно, что даже собственно идею подобной задачи следует понимать великолепной моделью как бы скрепляющего последовательность изложения порядка связности, именно и отличающего изложение в качестве каким-то образом «организованного» потока данных. Именно подобное понимание и позволяет определение, что связность и следует видеть в некотором отношении эстафетой адресации, для которой всякое последующее рассуждение так или иначе, но отсылает к предмету, введенному в некотором предшествующем описании. Тогда, если, отталкиваясь от настоящего понимания, снизойти уже на уровень «грубой» практики, то повествование и следует понимать последовательностью актов формирования описания, где каждый такой акт и следует понимать позволяющим последующее использование описываемого содержания в построении следующих описаний. Очевидной иллюстрацией такого задаваемого повествованию порядка организации, если прибегнуть здесь к некоторой образной имитации, и возможно понимание ситуации создания живописцем серии полотен (в простой реальности - создания комикса), когда собственно возможность понимания каждого следующего полотна и обеспечивает изображение на нем в качестве фрагментов и некоторых визуальных форм, изображенных на предшествующих полотнах.

Тогда если оценить такую специфику, как открываемая повествованием свобода видоизменения тематики, то именно здесь и следует вспомнить, собственно, о жанре биографии, для которого любые, так или иначе происходящие в человеческой жизни «повороты судьбы» не нарушают связанную с определенным лицом основность такого, скажем так, «не вполне последовательного» рассказа. Герою биографии явно дана возможность ухода из гусар в монахи, обращения из лирика формалистом и педантом, но располагай описание подобных метаморфоз одной только отчетливой последовательностью, оно уже одной такой отличающей его особенностью и позволяет придание ему качества связности. Настоящий пример и допускает признание свидетельством фактически не более чем «линейного» формата реализации связности, или отличающего связность построения посредством именно «одномерной» линейной зависимости. Другое дело, что, например, в тех же признаваемых «классическими» произведениях художественной прозы нам явно дана возможность увидеть и сочетание эпоса социального масштаба с лирикой индивидуального бытия, что не лишает подобные полотна качества присущей им связности. В таком случае нам следует объяснить, что же обеспечивает подобную возможность.

Тогда в построении необходимого здесь объяснения мы уже будем видеть возможность использования предложенного выше принципа, определяющего такое начало условия связности, чем и следует понимать условие «эстафеты адресации». Подобная «эстафета» явно и допускает возможность организации не только в форме одномерного порядка передачи, но и посредством следующих посредством определенного «пучка» нескольких в некотором отношении «перекликающихся» эстафет. А если допустить собственно возможность комбинирования сразу нескольких таких «эстафет», то из непосредственно реальности подобной свободы комбинации собственно и последует возможность выделения нескольких типов эстафет адресации. Конечно, здесь не следует отказываться и от возможности построения пучка именно однотипных эстафет адресации, например, описания поведения на игровом поле нескольких игроков, принадлежащих той же самой команде, или написания очерка жизненного пути не отдельного человека, но целого семейства. Но в смысле уже такой дополнительной характеристики, как специфика «наполнения» рассказа, предметом несомненного интереса и следует понимать возможность совместного ведения именно ряда теперь уже разнородных эстафет адресации. Но что же именно можно понимать некоторым хотя бы приблизительным, но, несомненно, общим представлением о предмете типологии или «видового разнообразия» эстафет адресации?

Здесь нашу сугубо оценочную попытку построения подобной типологии и следует начать с элементарного перечисления возможных, как мы склонны допустить, отличающих практику повествования видов эстафет адресации. Наиболее значимым видом подобной эстафеты и следует понимать тот конкретный вид, что и составил собой существо проблемы, на разрешение которой и были направлены усилия давших толчок нашим размышлениям лингвистов, - а именно, эстафеты предметной последовательности. Собственно спецификой подобного типа эстафеты и следует понимать локализацию организующей эстафету «связи воспроизводства» конкретно на установке, только и требующей правильности порядка использования имен, а именно ограничения на включения в корпус излагаемого массива данных обязательно лишь «распространенных и декларированных» имен. Тогда уже второй вид подобного рода эстафеты будет представлять вид специфической эстафеты масштаба коллизии, способности удержания повествования в контуре некоторого изначально заданного масштаба событий. Третьим видом подобной эстафеты тогда в нашем определении послужит вид эстафеты уровня понимания адресата рассказа, способность следования в некотором изложении требованиям отличающего определенный круг адресатов уровня присущей им осведомленности. И, наконец, нашим четвертым и завершающим видом эстафеты передачи адресации мы определим эстафету уровня выстраивания телеологии, например, заключающейся в четкости следования при описании происходящих в обществе событий именно субъективистскому пониманию социальных явлений.

В таком случае, что именно за предмет и следует понимать уже не отдельной «линией», но собственно «комплексом связности» повествования, непосредственно и строящегося благодаря сочетанию нескольких отдельных последовательностей адресации, очевидно принадлежащих нескольким различным видам эстафет, каждая задающая свой тип упорядочения данных? Ответ на подобный вопрос и следует начать введением такой незамысловатой модели - положим, определенное повествование обнаруживает его связанность на протяжении всего своего «полотна» повествования экземплярами, относящимися ко всем четырем описанным нами видам эстафет адресации. Подобное явление формирования именно нечто целостного пучка эстафет адресации мы и позволим себе обозначить посредством его отождествления такой любопытной метафорой, как вязанка (пучок) эстафет адресации, чей потенциал в качестве некоторой функционально достаточной модели нам откроется несколько позже. В таком случае и некоей своего рода «предельно элементарной» ситуацией мы позволим себе понимать связывание в подобную «вязанку» четырех отдельных «прутков» эстафет адресации, последовательно прослеживаемых во всех стадиях или этапах некоего повествования. Подобный формат реализации связности тогда мы и определим как порядок целостного наличия на всех стадиях повествования элементов всех образующих такое повествование видов эстафет. Или, если прибегнуть к использованию найденной нами метафоры, такая организация связности определенного повествования будет представлять собой «вязанку из не переломанных прутьев».

Но далее мы уже получаем возможность напоминания такого важного свойства собственно нашей метафоры, «вязанки», как способность сохранения в качестве вязанки и в ситуации перелома отдельных прутьев. Не исключен и вариант сохранения вязанкой целостности при наличии положения, когда ее состав не включает в себя ни одного остающегося целым прутка. Именно подобное свойство «соединения посредством захвата» некоторых разрозненных фрагментов эстафет адресации и образования целостного изложения из фактически не распространяющихся на все протяжение повествования эстафет адресации и будет пониматься нами подлинной основой любого реального повествования.

Отсюда и картиной условной реальной ситуации, характеризующей своего рода форму «практической» связности повествования мы и намерены понимать образ нечто комплекса-«вязанки», для которого не обязательно присутствие определенной эстафеты адресации на полном протяжении полотна разворачиваемого повествования. Но данное условие никак не нарушает возможности обеспечения целостности повествования как нечто «единого объекта связности» посредством связывания эстафет адресации в корпус повествования не напрямую, но таким способом связывания фрагментов, где прерывание одной эстафеты позволяет подстраховку посредством продолжения другой, образовавшей с данной эстафетой отношения воссоединения по типу «захвата». Именно подобную возможность и следует понимать свидетельством непосредственно возможности представления связности повествования как нечто конкретной фигуры единства эстафет адресации как сквозных во всем полотне повествования, так и принадлежащих определенным образом построенной общности кросс-интегрированных эстафет. Отсюда повествование и будет отличать характеристика его непременной связности даже в случае, если оно любым образом, как посредством прямого продолжения, так и посредством кросс-продолжения будет обнаруживать качество пронизанности эстафетами адресации.

Какого же рода объем возможностей следует понимать создаваемым для воспринимающего повествование благодаря объединению полотна повествования фактически и обеспечивающей его развертывание связностью? Скорее всего, ответ на подобный вопрос и позволяет построение на основании нестрогой аналогии с правилом построения композиции такого живописного произведения как натюрморт. Образующие колоритную среду натюрморта съестные припасы не просто следует видеть каждый выделяющийся неким «животным и растительным происхождением», но и понимать отличающимся и собственным спектром вкусовых и кулинарных характеристик, что, тем не менее, не мешает каждому из включаемых в натюрморт предметов обнаруживать и специфику связности как, например, позиция в перемене блюд. Или если уже от представления метафоры перейти уже к построению формулы, то связность и следует видеть создающей нечто «возможность выстраивания» некоторого содержания в порядке ассоциации, связанном, скажем, с некоторой деятельностной проекцией. При этом и некто задающего условие такой связности практически ничто не обязывает учитывать, что же именно он отбирает в качестве подлежащего связыванию предмета, что и позволяет ему ограничиться мыслью, что в развертывании некоей формы ведения активности некоторые сущности и допускают связывание либо посредством прямых, либо, напротив, - кросс-интегрированных эстафет адресации. Другими словами, действия задания условия связности и следует понимать реализацией такой свободы связывания, что и позволяет адресацию некоторому набору предметов любого порядка ассоциации - начиная простым порядком и вплоть до диверсифицированного, - осознание которого и наступает у подобного лица благодаря подверженности некоей телеологии (или интенции). Хотя важным условием собственно исследования возможности «задания условия связывания» и следует понимать разного рода формы эпистемологически-онтологического наложения, но это уже вряд ли как-либо сказывается на собственно существе своего рода «философии» связывания: определяющим ее условием и следует понимать деятельностную, а не онтологическую или систематическую надобность.

Огл. Осмысленность как рациональный способ выборки

Задание массиву данных специфики «осмысленного построения» явно предполагает употребление иного порядка организации, нежели следует понимать характерно отличающим установку на придание связности полотну изложения. Наиболее существенным условием непосредственно возможности задания подобной специфики и следует видеть обязательное для осмысленного построения качество не только определенной направленности, но и реверсивности, но и не просто реверсивности как неизбежного дополнения, но и как своего рода систематической обратимости определенного пространства представлений. Иными словами, осмысленному построению данных непременно и следует означать задание такой формы организации представлений, что в качестве специфического пространства ассоциаций обязательно представляла бы собой систему достижения требуемых позиций или своего рода сеть, если употребить метафору, подобную дорожной сети. Осмысленность в таком случае и следует видеть особым приемом упорядочения феноменального многообразия, собственно и обращающего подобное многообразие системой позиций, доступ к которым обеспечивает некая конкретная конфигурация сети доступа.

Исходя из этого условие осмысленности и следует понимать сложной формой воспроизводства интерпретации, собственно и создающей собой такую возможность структурирования описания, дабы положение основной функции подобного описания и принадлежало бы возможности непременного оговаривания специфики всякой вводимой позиции характеристиками условий, собственно и позволяющих подобное введение. Тогда в смысле в некотором отношении «практического» представления осмысленность и следует определять нечто именно таким актом представления тезиса, где собственно поступок подобного представления позволяет признание обуславливаемым собственно «комплексом условий» построения тезиса. То есть «осмысленность» - это собственно способность приведения тезиса, возможно, что и к такому несколько утрированному состоянию, где собственно причину представления тезиса и составляют собой объективные посылки собственно синтеза данного тезиса. Конечно, предельной формой подобной осмысленности и следует понимать представление нечто определяемых доказательством теорем «доказательных утверждений», но и несколько «более слабым» практическим примером подобного рода представления тезиса следует понимать вывод некоторого положения, следующего из констатации действительности определенного комплекса аргументации. Последняя ситуация имеет место в описательных формах познания, например, в историческом очерке, биологии и лингвистике; так историк наблюдая определенный ход событий, предположим, не более чем по неполному объему фактов, но, тем не менее, находит возможность выделения тенденции, экстраполяция которой на недостающий объем фактов способна логически объяснить реальное развитие событий. Тем же самым образом фактически строилось и рассуждение Ч. Дарвина, выделившего, казалось бы, «отвлеченную» категорию выживаемость, и на ее основе построившего модель фактически единственно возможного при принятии подобной посылки механизма селекции биологических особей.

Следовательно, условие осмысленности, если как таковой «феномен осмысленности» и понимать неким качеством осмысленности изложения в части возможности обретения последним некоего «качества цельности», и будет позволять признание именно в качестве нечто наложения на повествование определенной заданной извне сетки образующих повествование блоков. Осмысленность - это именно такое «начало построения» изложения, что и ставит во главу угла специфику работы с аргументацией - подбор обосновывающих аргументов, анализ характеристики достаточности их объема, анализ возможных вариантов реализации подобных посылок и, наконец, и анализ возможности перехода к стадии построения вывода. Тогда осмысленность явно и позволяет пренебрежение тем обстоятельством, вступают ли подобные составляющие в отношения связности, поскольку существенным для нее и следует понимать условие соответствия повествования критерию наполнения именно собственно и определяющим ее осуществление набором функционально необходимых модулей. Тогда в отношении подобных «осмысленно отобранных» модулей, пусть даже и посредством их хаотического включения в корпус некоего текста, обязательно будет существовать возможность воссоздания аргументов и выводов в форме именно некоторой «стандартной структуры» рассуждения.

Отсюда в некотором отношении «текстологической» установкой осмысленности и следует определить возможность реализации на некотором массиве данных способности «обслуживающей переместительности», собственно и позволяющей отождествление некоторого высказывания в качестве некоего этапа построения аргументации. То есть некое «осмысленное высказывание», а именно, допускающее использование в некоем последующем подборе аргументации и следует понимать нечто позиционно определенной ссылкой на непосредственно и определяющее такое высказывание содержание, а также и вероятно вытекающее из него содержание. Тогда и характеристикой осмысленности в качестве текстологической единицы следует понимать условие достаточности развития в некоем высказываемом содержании комплекса ссылок, в совокупности именно и определяющих возможность выражения некоторого положения. Отсюда и как таковую осмысленность следует понимать способностью придания некоему высказыванию привязки к построению рассуждения в целом и, соответственно, способностью наделения подобного высказывания и спецификой несущего определенную функцию в составе условного «развернутого» рассуждения. Именно поэтому и чуть ли не при полном игнорировании требований порядка построения эстафеты адресации, примером чему и следует понимать структуру того же толкового словаря, в смысле текстологической специфики осмысленность и следует видеть предполагающей функциональность выделения ссылок, упорядочивающих содержание высказывания относительно некоего рассуждения, условно отождествляемого как «развернутое».

Именно понимание осмысленности характерным условием достаточности высказывания, комплементарной возможности построения некоторого «рассуждения в целом» и позволяет формулировку следующего тезиса: осмысленность следует понимать не элементом построения повествования, но элементом построения мета-повествования. В таком случае и спецификой повествования уже в качестве «структуры данных, квалифицируемой в разрезе условия осмысленности, отличающего объединяющую их комбинацию» и следует видеть своего рода функцию «склада», способного «принимать на хранение» включаемые в него высказывания. И тогда и порядок заполнения такого «склада» - это не определяемый «логикой рассказа», но порядок, отвечающий требованиями, задаваемым принципами заполнения нечто «журнала учета», что вне какой-либо связи с порядком повествования и исполняет функцию специальной «лоции» по как бы уже «фрагментированному» содержанию некоторого повествования, служащего здесь не более чем «средой наполнения». Отсюда осмысленность и позволяет понимание удовлетворяющей не потребности в «просмотре» содержания некоторого повествования, но удовлетворяющей потребности извлечения из повествования содержания, предназначением которого и следует понимать особую форму адаптации к внесению в структуру некоторого прямо предполагаемого рассуждения. Тогда уже подводя итог анализу предмета осмысленности в целом, мы и определим характеристику осмысленности как специфическую мета-текстовую форму, ориентированную на рациональность совершения акта выборки из повествования некоего содержания, фактически исполняемого способом, позволяющим пренебрежение спецификой последовательности повествования. Дабы пояснить подобное положение, следует вспомнить о том, что извлечение информации из толкового словаря фактически никак не принимает во внимание алфавитный порядок расположения составляющих его статей. Для осмысленности тогда значимо не обеспечение цельности повествования, но способность представлять собой платформу, благодаря которой фактически появляется возможность свободной выборки содержания, включаемого в стороннее рассуждение в том порядке, в котором это и необходимо подобному рассуждению. Осмысленность, таким образом, и следует понимать нечто функционалом своего рода «пользовательского сервиса» для построителя рассуждения, вольного в силу принадлежности структур осмысленности именно к мета-тексту использовать подобные структуры именно как средство образования комбинаций, корректных в смысле именно порядка воспроизводства рассуждения.

Огл. Обращение мета-текста приманкой «обещанного» содержания

Наиболее существенным результатом выполненного нами исследования специфики осмысленности и следует понимать представление о принадлежности условия осмысленности непременно мета-тексту, но не собственно «последовательности повествования». Как бы то ни было, но даже если допускать понимание осмысленности условностью своего рода «нулевой повествовательной ценности», то подобная квалификация вряд ли отменит ценность осмысленности именно в качестве средства фиксации элементов построения рассуждения, упорядоченно связанных взаимным долженствованием в среде некоего условного «пространного» рассуждения. Тем самым мета-текст и приобретает в известном отношении «ценность в собственном смысле», будь он хорошо либо плохо изложен, когда характеристика качества изложения никоим образом не предполагает отмены его основной востребованности, - а именно возможности обращения источником при ведении рассуждения на определенную тему. Если и возможно приведение примеров определенного толка чудаков, предпочитающих такой порядок чтения толковых словарей, что отличает и чтение эпического текста, то большинство читателей все же обращаются к такому комплексу данных употребляя именно метод выборки, определяемой некоторой телеологией их жизненной или когнитивной ситуации. Большинство читателей, вообще не признавая за толковыми словарями ценности эпического текста, находят в корпусе их содержания именно ценность источника мета-текста.

В таком случае мы позволим себе некоторое углубление в непосредственно типологию эпического текста. Культура богата и примерами повествования, построенного по стереотипу возможного и в сфере литературы чистого искусства, своего рода «маньеризма» не в смысле широко известного литературного направления, но «маньеризма» в смысле как такового искусства использования возможностей речи. Непременным предназначением подобных произведений и правомерно понимать следующее: они не только не собираются стяжать какой-либо мета-текстовой ценности, но предполагают построение в порядке, означающем полное отсутствие в них мета-текстовой составляющей. Далее, тот же приключенческий жанр, хотя он, пусть на уровне деклараций и не отвергает присутствия в нем и мета-текстового наполнения, но подобное наполнение он уже отвергает практически, данный жанр именно и интересен своей способностью позволять отвлечение от всего, кроме самого себя. Причем отвлечение, достигаемое посредством подобной эпической формы, и реализуется таким образом, что, перелистывая последнюю страницу, читатель уже отождествляет поглощенное содержание непременно в качестве явной «ерунды». Однако наш выбор предмета рассмотрения будет обращен на литературные формы несколько иного плана, напротив, не отбрасывающие мета-текстовую установку, но собственно и покушающиеся на возможность обретения и мета-текстовой ценности, или на те, что, оставаясь повествованием, определяют их предназначение «не только повествованием», но, в том числе, и представлением некоего мета-текста. То есть, что легко объяснимо, интересующим нас предметом и следует понимать повествовательные формы, строящиеся на началах следования посылу, состоящему в отрицании принципа не тождественности категорий связности и осмысленности.

Более того, предметом нашего интереса послужат не просто формы корпуса эпического текста, что явным образом ограничиваются лишь отрицанием не тождественности связности и осмысленности, но именно та их немалая группа, что и используют своего рода авансирование возможности воссоздания мета-текста в сознании читателя по результатам ознакомления с последовательностью повествования. Мы и рассмотрим здесь специфику эпического текста, чему именно и приписывается возможность формирования в представлении читателя складывающейся посредством прочтения структуры мета-текста. Или - в некотором отношении спецификой характерной некоторым литературным формам «аксиологии» мы и намерены понимать обещание своего рода порождаемого прочтением «прозрения». Подобного рода литературные формы и следует видеть в некотором отношении «анонсирующими» самих себя в качестве специфического средства, что, не предполагая никакого навязывания собственного содержания в качестве «прямой» формы осмысленности, и позволяет посредством диссоциации и рекомбинации элементов приданной ему связности построение некоторой своего рода «ожидаемой» осмысленности.

Однако подобное обещание фактически игнорирует основную особенность как таковой осмысленности: представлять собой структуру мета-текста, удерживаемую именно в навигационно-формализованном представлении. Действительно, извлечение содержания из исполненного посредством подобной литературной формы текста явно и обращается построением мета-текста, допускающего понимание обобщением зависимостей, собственно и обращающих сумму отдельных связностей единым «полотном повествования». Однако такая мета-текстовая форма, уже по отношению полотна повествования синтезируемая в нечто именно «внешней» среде, либо запоминается на положении некоторой мета-текстовой структуры и живет собственной жизнью, либо представляет собой непременно требующую повторного синтеза всего только временную форму, что и не позволяет наделение подобной структуры спецификой идентичности, достаточной для воспроизводства осмысленности. Следовательно, повествование в качестве своего рода «подручного» генератора мета-текста действительно допускает в пределах одного сознания образование некоей опирающейся на структуру мета-текста осмысленности, но оно определенно не обеспечивает перехода к добротной верификации и ментальному обобществлению подобного мета-текста уже в качестве некоторого обретения общественного сознания. Если же прочтение некоторого повествования и позволяет образование подобного мета-текста теперь уже как идеи общественного сознания, то здесь и следует говорить не о собственно повествовании, но констатировать возникновение вследствие широкого ознакомления с подобным повествованием определенной «независимой и самодостаточной» формы представления.

Отсюда повествование в его претензии на замещение собственно мета-текста будет вводить в заблуждение не относительно возможности реализации мета-текста, но относительно его доверительности именно в качестве «конвенционального» мета-текста. Благодаря порождаемым повествованием ассоциациям и возникает не «строгая наука» с ее утверждениями, пусть, иногда, и недостаточно состоятельными, но, тем не менее, непременно адресованными определенным актам верификации, но, теперь, элементарная здравосмысленная «удовлетворительность», в лучшем случае верифицируемая той же неполной индукцией. То есть повествование здесь прибегает не к собственно заведомому обману, но явно некоторым образом понижает уровень надежности предлагаемой им ассоциации, фактически утрачивающей в силу повествовательного представления существенные возможности проверяемости. В лучшем случае, мы позволим себе повториться, повествование и позволяет построение коллективным сознанием лишь восходящего к повествованию, но отдельного мета-текста, определяемого как ссылающийся на породившее повествование именно как на нечто его исходную «эмпирику», но реально обособленного от родительского повествования как от совершенно иного представления познания. Подобного рода картиной и следует понимать картину оценок, даваемых литературной критикой художественным произведениям. Зачастую даже преобладание подобного исходящего от определенной критики стереотипа оценки литературного произведения фактически девальвирует вознаграждаемый подобным «критическим осмыслением» шедевр, обращая его, скажем, банальной агиткой или тривиальным жизнеописанием, уничтожая в подобном творении такие ценности, как непосредственно интрига мысли и соблазн вольного понимания.

Огл. Практика «доверия заслуживающему доверия»

Если познание распадалось бы на множество отдельных актов, то подмена осмысленности связностью вряд ли бы порождала какие-либо сколько-нибудь существенные последствия. Однако познание предполагает построение не просто в форме некоторой особенной практики, но и в виде нечто своего рода телеологически специфической деятельности, опирающейся на такое основание, как отличающая ее в качестве деятельности специфика востребующего определенную унификацию единства. И здесь и образуется почва для возникновения тех самых явлений, чьим близким подобием и следует понимать некоторые процессы в живом организме, связанные с такого рода патологией, чем и следует понимать «утрату иммунитета».

Тогда мы позволим себе обратиться к постановке вопроса, что же именно и вносит в познание такая его важная специфика как техническая унификация собственно и фиксирующей результаты познания системы положений? Следует ли подобную унификацию понимать собственно «чудесным средством» безошибочности находимых ответов? Скорее всего, нет. Однако в чем, собственно, следует видеть ценность фактически вырастающей из мета-текста системы представлений познания в целом именно в качестве системы отдельных положений? Подобную ценность и следует видеть в возможности реализации в рамках подобной системы функции адресной критики; реализация подобной системы и обеспечивает возможность и тому же анализу, и - всевозможным иным актам верификации состоятельности определенного концепта фактически гарантированной адресации конкретному концепту, а не чему-то лишь «относящемуся» к такому концепту. Отсюда благодаря такой предполагающей своего рода «естественное» упорядочение образующих ее положений науке и открывается возможность такого обустройства комплекса представлений, где им и обеспечивается возможность продолжения друг друга в порядке выстраивания определенных «линий». Далее наличие подобных «линий» и позволяет четкое различение, какие условия следует видеть предметными, а какие - требующими отбрасывания в силу признания не более чем ситуативными.

И если собственно структуру повествования или «полотно» повествования и рассматривать в качестве нечто равнозначного блокировке в отношении определенных представлений прямого порядка построения структуры мета-текста, тогда о каком варианте реализации функции верификации может идти речь именно в его отношении? Здесь и появляется возможность использования практик верификации, основанных на использовании средств уже не прямой, но косвенной ассоциации. На деле подобные средства и следует понимать именно средствами реализации доверия, и, что равным образом возможно, практика познания знает далеко не одно такое средство, однако мы позволим себе ограничиться рассмотрением лишь одного подобного средства, возможно, на наш взгляд, наиболее характерного для манеры повествовательного представления смыслов. Обратимся тогда к рассмотрению следующей воображаемой нами ситуации, в которой и приходит в действие подобного рода косвенный способ, который и позволяет обозначение под именем ситуации представления рекомендации.

Итак, имеет место некто познакомившийся с представляющим смыслы повествовательным способом изложением, рекомендующий и кому-либо другому обращение к тому же самому изложению для извлечения именно аналогичных смыслов. Такому рекомендующему непременно доступна и возможность обращения к целому спектру обосновывающей его выбор аргументации, однако, далеко не каждый аргумент в смысле убеждения будет располагать равной ценностью. И тогда лицу представляющему рекомендацию и следует оценить меру эффективности идеи обращения никоим образом не к предметной, но именно к комплексной и обобщающей множество предметных аргументов специфической аргументации. Такая аргументация и будет допускать следующую возможность построения: в смысле множества интересовавших меня именно подобного плана отдельных проблем я всегда располагал возможностью вычитать в рекомендуемом повествовании требуемое мне решение. Подобная надежность данного повествования в смысле определенных потребностей построения конкретных представлений и позволяет рекомендовать подобное изложение именно как заслуживающее доверия.

Фактически, в интересующем нас смысле, если мы обсуждаем именно необходимость в получении предметно конкретных оценок, это будет означать следующее: прочтение определенного источника гарантированно обеспечивает построение обеспечивающего решение конкретных проблемы или проблем мета-текста. То есть здесь вместо предъявления решения предъявляется как бы возможность его успешного поиска, если ищущий некоторое решение именно и использует возможность ознакомления с содержанием некоторого источника данных, объединяющего такое множество данных именно посредством структуры повествования. И здесь мы обратим внимание на то, что, возможно, сам по себе подобный механизм явно не следует понимать столь уж плохим, сколько, напротив, опасно именно расширительное толкование подобного рода практики понимания.

Здесь и следует указать на обстоятельство, что использование именно в функциональном плане такого основания верификации как уровень доверия, по существу, доверия нечто специфическому комплексу свидетельств, позволяющих построение некоторой оценки, и способно к обращению уже такого рода практикой, где анализ специфики вывода собственно и замещается анализом специфики подобного доверия. Так именно, по существу, и строится традиционная, теперь, возможно, уходящая в прошлое литературная критика, и подобный механизм именно и использует та традиционная философия, что видит себя непременно «продолжением философской традиции». Конечно, далее здесь можно говорить о множестве развивающих ситуации актов передачи подобного доверия специфических сюжетов, однако в собственно и интересующем нас семантическом смысле подобное не столь существенно. Для нас именно и значим факт возникновения специфической семантики косвенной реализации ответа посредством указания поля поиска, открывшегося кому-то в качестве плодотворного в смысле возможности получения требуемого ему ответа. И для нас важно то, что в силу принятия просто самой допустимости такого порядка построения ссылки и возникает специфическая довольно зыбкая, по существу, практика «приобщения к доверию», замещающая анализ аргумента нечто всякий раз индивидуальным синтезом представлений, вырастающих из того же множества свидетельств. Подобную ситуацию и следует понимать позволяющей оценку, указывающую на возникновение среды, уже определенно не допускающей практику формального оперирования элементами наполняющего ее содержания; следовательно, здесь возможна и констатация специфики никак не буквальности, но, непременно, зыбкости спекуляции. Конечно, «свободную спекуляцию» явно следует понимать достаточным средством реализации именно критической концепции, но она же явно недостаточна для построения какой-либо «положительной» теории.

Огл. Связность - вечно «промежуточное» состояние понимания

Употребление связности в качестве организующего начала интерпретации чревато и такой опасностью, как фиксация аргументов, использование методов и принятие посылок, не наделенных возможностями укоренения во вмещающих их пространствах аргументов, методов и посылок. Тогда мы и предпримем здесь попытку понимания предмета нечто «общей практики» введения той или иной аналитической категории посредством именно специфического инструментария «логики связности», и, что вполне естественно, попытаемся предложить и нашу оценку подлинной ограниченности ее использования лишь задачей развития все той же самой «логики» связности.

Итак, существует некий инструмент понимания, напомним, аргумент, метод или посылка, который обеспечивает некий результат при использовании в качестве инструмента понимания, но, оставаясь обособленным в качестве подобного инструмента, не позволяет сопоставления с использованием другого подобного же инструмента понимания. Да, данный инструмент демонстрирует результативность, но используется таким образом, что нам сложно понять, правомерно ли для достижения аналогичного понимания использование другого инструмента, возможна ли здесь в принципе иная постановка проблемы, и насколько именно данный инструмент удобен для употребления при ведении подобного рода рассуждения. Объяснением этому и следует понимать факт, что основание для применения подобного инструмента и составляет собой далеко не условие осмысленности его использования, но то условие связности, когда некая последовательность неких актов неким неопределенным образом и обеспечивает возможность использования именно данного, а не какого-либо иного инструмента. Но логика подобного способа адресации явно отказывается от рассмотрения предмета, что это за проблематика, и что представляют собой подобные инструменты понимания.

Действительно, подобный подход и следует понимать каким-то образом «характерным для философии», но не для философии вообще, но характерным лишь такого рода типу философской концепции, что и ставит перед собой задачу как бы «панорамного» представления действительности. Реализуя подобную установку, описательно ориентированная философия и обращается к практике в некотором отношении живописания посредством сопоставления предметов понимания и отождествляемых им методов познания, не переходя к критическому анализу собственно метода как системы возможностей и предмета как результата определенной идеализации картины мира. Отсюда подобная философия и строит себя именно в качестве системы переходов от фрагмента к фрагменту, а внутри фрагмента - не более чем от предмета к пониманию. Потому такая философия и обращается построением далеко не системы множественно связанной «мозаики» реальных предметов и средств познания, но предполагает образование лишь своего рода «ниточки бус», только вдоль которой она и видит возможность совершения прогресса познания. Условие подобного рода линейности и обращает любое представление, образуемое подобной философией непременно промежуточным, связанным лишь с возможностью выделения в развитии познания некоего нового предмета и сопоставления подобного «нового» знания с отвечающим ему отдельным специфическим методом. Попытаемся рассмотреть подобный порядок на некотором условном примере.

Положим, имеет место философская концепция, возводящая в основу своих представлений такую условность, как «противоречие». Здесь можно обратиться к отнюдь не обманывающему нас первому впечатлению, показывающему, что собственно действующим началом такой условности, как «противоречие» и следует понимать именно коллизионную составляющую. То есть «противоречие» фиксирует в качестве позиции приложения анализа именно фактор конфликта, уводя от анализа таких составляющих как наличие интересов или принадлежность трендам, возможность использования ресурсов или потенциалов и т.п. Для возводящей «противоречие» в принцип философской интерпретации существует коллизия, существует специфика ее течения, и существуют же стереотипы активности вовлекаемых в такую коллизию фигурантов, но отсутствуют комплексы условий, принуждающие конкретного фигуранта к определенному порядку совершения действия. Напротив, для других теорий, например детерминистических моделей, само течение противоречия фактически будет обращено в ничто, поскольку в подобных теориях господствующее положение принадлежит уже характеристикам потенциалов и показателям уровня свобод. Для них уже сама коллизия и представляет собой производную способности определенных потенциалов и условий свободы формировать некую конкретную конфигурацию. Соответственно, в понимании подобного детерминизма и способность потенциалов и условий свободы определять собой некую конфигурацию будет пониматься совместной производной систематических и наследуемо воспроизводимых ситуативных начал.

Другое дело, что рассуждение, основанное одновременно и на порядке связности и вводящее в построение фигуру «противоречия», понимая собственно и предложенный им метод как в некотором отношении «удовлетворительный», собственно потому и склоняется к отказу от концентрации на предмете характеризующего непосредственно метод потенциала, на этом и завершая свой вряд ли состоятельный анализ. Для такого рассуждения собственно достаточность использования метода и составляет собой реализуемая методом установка на поддержание связности, которую оно и склонно признавать добротным основанием для возможности рассуждения вообще. А если это так, то подобное рассуждение в отличающем его понимании средств рассуждения и ограничивается такой спецификой как отличающая средства рассуждения нераспространенная «ограниченность в качестве средств», что в существенной степени и обращается утратой осмысленности.

Огл. Метасвязность - ответ связности, адресованный осмысленности

Осмысленность, что вполне естественно, следует отождествлять в качестве такой особенности организации понимания, что, несомненно, «бросает вызов» связности. И последняя, конечно, обращается к поиску возможности своего рода «ответа» осмысленности. Результатом подобного поиска и оказывается практика, когда каждая из букв текста Талмуда получает собственный номер, поиск любого содержащегося в Библии стиха равным образом облегчает приданная стихам нумерация еще и притом, что и современные сочинения классиков марксизма намеренно разбираются на цитаты, позволяющие оправдание чуть ли ни чего только возможно. И подобная же специфика отличает и метод разбиения положений права на основании прямой нумерации законодательных установлений. То есть связность, не находя себя достаточной в качестве «не более чем связности» и обращается к поиску способов, позволяющих ей «продолжать быть» связностью притом, что в отношении своего рода «качества функционала» она получает возможность конкуренции с осмысленностью. Подобного рода недвусмысленно вторичную организацию связности мы и позволим себе обозначить как нечто особенную формацию метасвязности.

Что именно способно отличать метасвязность, если дать ей оценку именно «с позиций связности»? Именно в подобном понимании метасвязность и следует видеть такой возможностью сторонней координации, когда наличие специфических вспомогательных средств «управления хаосом» и позволяет не выходить за пределы практики принятия частного решения, не обращаясь к попытке построения составляющих основу осмысленности классификаций. Именно в этом связность и находит способ связывания отличающего ее неупорядоченного многообразия посредством использования условно внесистемного способа «связности перечисления», которая, будучи положена в основу специфической навигации, вполне способна заменять осмысленность, если рассматривать последнюю лишь своего рода «объектом использования». Хотя подобная практика неизбежно будет предполагать и образование специфической внутрипознавательной «среды артефактов», но если именно и ставится задача ограничения прогресса сложности классификации уровнем «не более чем связности», то подобное решение и позволяет обходиться несистематическим интеллектом при решении практически любой важной задачи познания.

Более того, функция «сторонней координации» порождает собой и специфический феномен парабиблиографической грамотности». Формируется своего рода классификационная картина не предметной специфики, но именно позиций, принадлежащих тем или иным мета-трендам, относительно которых и формируется порядок доступа к определенным представлениям как к нечто, допускающему конкретное проявление в определенных отношениях связности. Тем самым, фактически, и картина предметного содержания допускает обращение в некотором отношении «гиперповествованием», требующим освоения такого именно порядка понимания всякой предметной специфики, где она и обнаруживает укоренение как непременно каким-то образом «рассказанная». Отсюда и мир познания обращается в некотором отношении «миром рассказа», миром связей именно повествовательного наследования и выведения.

Вытесняя осмысленность, связность навязывает себя именно в качестве нечто «обязанности чтения», то есть формы принуждения к деятельности погружения в последовательность изложения. Отсюда познание и общается если не «бегом по кругу», то, хотя бы, своего рода «кроссом по заранее определенной трассе», что не допускает его построения посредством способов «прокладки кратчайшего маршрута» из точки А в точку Б. Этим же связность фактически и вводит следующий принцип: если в своем историческом прошлом познание именно и следовало извилистым путем, то сейчас, при наличии его результатов мы лишены права изменения данной трассы, непременно требующей воспроизводства именно в отличающей ее «исторической подлинности». Отсюда связность фактически и принимает на себя исполнение своего рода функции «бальзамировщика мумии познания», когда собственно возможность активности познания и обращается нечто тождественным активности ознакомления с заранее мумифицированным «экспонатом». А уже комплекс составляющих подобного мумифицированного «экспоната» и образуют собой перечни, списки, системы «библиографических» ссылок и прочие инструменты именно вторичного связывания представлений на основе их возможного закрепления не просто посредством определенных средств меморизации, но и посредством некоторого «раз и навсегда действительного» порядка изложения.

Огл. Заключение

Возможно, перспективным направлением прикладного науковедения будущего и следует понимать такое направление, как в некотором отношении «практиковедение», - изучение науки на положении комплекса, образуемого посредством объединения представлений, следующих из таких далеких друг от друга методологий как связность и осмысленность. Подобная перспектива, если признать правомерность предложенного нами понимания, вполне ожидаема - наука упорядочивает выстраиваемую пониманием картину мира, однако и непременным затруднением на подобном пути следует понимать проблему оснований, использование которых собственно и позволяет «упорядочение собственно упорядочения». Если тогда предложенные здесь основания «связность» и «осмысленность» и понимать располагающими определенной добротностью, то перспективу подобного «практиковедения» и следует понимать реальной.

Однако, если такая перспектива и реальна, то она представляет собой задачу в некотором смысле «технической», предметной науки. Предметом же нашего интереса следует понимать проблему именно философской ценности предпринятого здесь рассуждения. Предметом такой ценности и следует понимать идею того, что для представлений познания и собственно порядок развертывания понимания следует наделять и качеством вмешивающегося начала. Причем уровень силы такого вмешательства явно различен для прикладного и теоретического представления: если для прикладной задачи, по сути, часто не столь значим используемый в ней порядок постановки, то мигрирующая в сторону использования таких оснований, как некие структуры связности теория явно теряет в отличающем ее качестве строгости. Нам представляется, что появление даже уже некоторых общих представлений о подобного рода специфике следует понимать поводом для более внимательного исследования конкретных форм влияния практик представления на непосредственно процесс теоретизирования.

06.2012 г.

Литература

1. Шухов, А., «Предмет семантики», 2007.
2. Шухов, А., «Теория здравосмысленных решений», 2004.
3. Шухов, А., «Математика и мотив обмана», 2005.
4. Шухов, А., «Очевидное и извлекаемое», 2012.
5. Шухов, А., «Кураж - основное наполнение современного медиа-месседжа», 2010.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru