Дегибридизационная модель
возникновения естественного языка

Шухов А.

Посвящается Н.

Источником предлагаемых читателю размышлений в существенной мере и послужила работа Сильвена Ору «Проблема происхождения языков: различные причины отказа от ее институализации», при этом мы использовали изданный в 2000 году на русском языке сборник работ С. Ору «История, эпистемология, язык». И здесь, с одной стороны, предпринятые С. Ору поиски и следует признать порожденными и некоей вполне очевидной причиной, но, с другой стороны, правильным началом подобных поисков и следует определять несколько иные принципы, нежели цель достижения строгой формализации (желанной лингвистами институализации). Отсюда и предлагаемый читателю анализ, несмотря на очевидную параллель, если и сравнивать его с поисками лингвистики, возможно, и не достигнет стадии исследования лингвистической проблематики, поскольку своей основной задачей мы и понимаем оценку комплекса проблем, скорее, стоящих вне, и, в то же время, и «перед» и рядом с лингвистической проблематикой. Но все же начать нам и следует с оценки, как нам бы и увиделась проблема происхождения языка, если бы мы и понимали возможным признание принципов, предлагаемых С. Ору.

Если и позволить себе мыслить в предложенном лингвистикой и, в частности, С. Ору русле, то не избежать и определения для лингвистических явлений и нечто характерной для них «подлинной перспективы». Собственно лингвистику и отличает та особенность, что характерному для нее пониманию непременно и свойственно фокусироваться на предмете слова, и тем самым и выводить из поля зрения некие сущности, любопытные и в лингвистическом смысле, хотя и остающиеся как бы «за рамками вербальности», хотя в наше время и отмечаемые современной лингвистикой. Итак, для лингвистического взгляда С. Ору, к сожалению, не существует таких важнейших лингвистических же сущностей как фреймовое многообразие смысловых проекций понятия или разделение предметного ряда лингвистической единицы на тенденции «плана выражения» и «плана содержания» (6). Отсюда, с позиции «слова, воплощенного только в отличающей его вербальной достаточности» выход лингвистики на проблему возникновения естественного языка и позволит следующее истолкование:

… но наибольшего внимания, по его мнению, требует тезис о естественном происхождении языка. В некотором роде этот тезис является матрицей современных теорий. В классификации Есперсена (1922) учитывается лишь этот тезис: бау-вау-теория (ономатопея), пу-пу-теория (междометие), динг-донг-теория (внутренний отклик на внешние впечатления), йоу-хи-ду-теория (эмиссия голоса при физических усилиях). (2 , с. 148)

Мы согласимся с тем, что для лингвиста было бы естественным искать источники происхождения языка именно в эволюции лексически обособленных вербальных форм. Но теперь уже в смысле философского истолкования проблемы «возникновения языка» данный подход и будет исключать его признание как претендента и на «естественность», и на рациональность. Тем не менее, чтобы располагать и возможностью должным образом состоятельного суждения о предмете «возникновения языка» нам и следует обратиться к разъяснению проблемы гибридизирующих комбинаций, где уже одной из подобного рода комбинаций, на наш взгляд, и следует признать нечто способ, как его можно обозначить, «донормализованного» порядка выражения.

Впервые идея «гибридных имен собственных» и была представлена в одноименной работе В. Кюнне (1), но в своей основе эта идея восходит к одной из идей Г. Фреге, чему ее автор, увы, не придал должного значения. Гибридное имя собственное и означает словоформу, для которой значимы обстоятельства употребления, примером чему и следует понимать слова, относящиеся к грамматической форме наречия и вмещающие в себя наличие и дополняющих словесное выражение «обстоятельств высказывания», или, в другом случае, слов-указателей, связанных с привязывающей позицией («там»). Говоря о подобной форме смысловой гибридизации понятий, мы непременно и будем предполагать действительность в любом случае развитой структуры семантических отношений, что и предполагает различного рода указатели, среди которых и возможно выделение форм, специфично обслуживающих некие ситуативно сопровождающие (и в силу этого редуцированные, добавим мы от себя) описания.

Тем не менее, в развитие данного допущения мы позволим себе и некое расширение объема используемого нами понятия, присоединяя к гибридизации, изначально найденной только в семантической форме, еще и феномен, который и позволим себе определить как форму «естественной» гибридизации. Повод для подобного решения и предоставили нам последние достижения в области философской теории эмоций.

Согласно выводам философа П. Гриффитса, любая эмоциональность представляет собой «макиавеллизм», то есть всякое эмоциональное отношение (проявление) психического субъекта по отношению некоего явления и предполагает то опосредование, что и заключается в демонстративности подобного проявления, непременно и подразумевающего явного или фиктивного получателя (4). Признавая принцип, собственно и лежащий в основе подобной оценки, мы и позволим себе подойти к ней уже с некоей «обратной» точки зрения: необходимым условием выражения эмоции и следует понимать ту ситуативную коллизию, что и включает в качестве необходимого элемента, в дополнение к раздражителю, еще и условие реальной или мнимой аудитории. Подобное положение, кстати, содержат и некоторые из анализируемых П. Гриффитсом работ психологов. Эмоциональная реакция в подобном отношении тогда определенно и позволит признание как «гибридизированная» с определенным образом обставленной ситуативной коллизией. Мы в данном случае откажемся от детального анализа теории подобного рода обставленности, но просто примем предложенный П. Гриффитсом вывод за данное. Тогда уже в смысле определяемого подобным пониманием принципа как таковой язык и позволит отождествление как нечто способ или средство, чье посредничество и позволяет, на уровне первичных способностей, вывод (экспорт) проявления эмоциональной реакции за пределы естественно побуждающей ее эмоционально значимой обставленности. То есть язык, хотя бы и в значении определенного «оператора» и выступает в качестве собственно средства закрепления находок в области способов выражения эмоциональных состояний. И данная функция, в отличие от других, теперь уже более совершенных функций языка, и отличает нашу речь на всем протяжении её развития. Конечно, данный вывод можно относить не к одному лишь звуковому языку, но и к языкам жеста, мимики, стратегии поведения и т.п. Просто если в смысле способности выражения определить звуковой язык как «субъязык», то он в конкуренции с другими «субъязыками» и выходит победителем собственно по причине избыточной мощности арсенала предоставляемых в наше распоряжение средств. Отсюда и возможно принятие допущения, что и позволит отнесение генезиса языка не непосредственно к «уровню лингвистической конкретности», но уже к уровню тенденции пусть и исторически длительного устранения связи эмоционального проявления с вызывающей это проявление ситуацией. При этом и собственно выведение за скобки как такового лингвистического компонента не будет вызывать у нас особых опасений по причине нашего понимания закономерностей развития, присущих некоему типу, выражающему общее отношение, еще и закономерностями развития каждого его экземпляра.

Кроме того, в нашем понимании проблему «возникновения языка» определенно и следует характеризовать как проблему «скачка начального уровня», не переходя к анализу проблемы возможностей спекулятивного конструирования, в поздний период и обретающих доминирующее положение в практике пользования языком. Вторую, «конструктивистскую» тенденцию развития языка невозможно признать «прямым продуктом» эмоциональной практики личностной активности, хотя сама по себе связь с эмоциональными основами психики, конечно же, не прерывается, но при этом и значение конкретных причин языковых новаций уже будет перенесено на рациональные способности спекуляции и манипулирования видами умения.

Чтобы показать каким образом в живом существе, условно «живущим единой эмоциональностью», хотя и потенциально способным к выработке высокого интеллекта, пока еще сдерживаемого в своем развитии пределом узости опыта, и возникает способность к заданному в подобном смысле «языку», мы и обратимся к рассмотрению еще одного источника, на сей раз уже антропологического.

Конечно же, речь здесь идет о замечательной работе Б. Малиновского «Проблема значения в примитивных языках» (3). Из этого примечательного текста мы и позволим себе использование не окончательных выводов, но всего лишь примера, где, как нам представляется, отчетливо и просматривается ориентация глагольных конструкций на происходящее в настоящее время действие. Тогда с точки зрения присущего нам понимания мы и позволим себе рассмотрение подобного явления именно как своего рода «реликтовой формы» языковой конструкции, еще не предполагающей наделения спецификой состоявшейся дегибридизации. Пример, выбранный нами из работы Б. Малиновского, следующий:

Однажды я имел возможность наблюдать очень интересную торговую операцию в деревне близ лагуны на Тробрианах, которая должна была состояться между прибрежными рыбаками и садоводами из срединных частей острова. Мне нужно было наблюдать за некоторыми важными приготовлениями в деревне и, вместе с тем, я не хотел пропустить прибытие лодок на берег. Я был занят записями и фотографированием того, что происходило в деревне, когда стали раздаваться крики «они уже пришли» - боге лаймайсе. Я бросил свою работу в деревне, чтобы пробежать около четверти мили к берегу, и, к своему разочарованию и ужасу, нашел, что лодки были еще очень далеко, и они медленно продвигались к берегу! Я пришел всего на десять минут раньше, чем было нужно, но этого было достаточно, чтобы потерять все свои возможности в деревне!

Потребовалось какое-то время и значительно лучшее изучение языка, прежде чем я понял причину своей ошибки и то, как правильно употреблять слова и грамматические формы для выражения тонкостей временной последовательности. Так, корень ма, который означает приходить, подходить ближе, не имеет смысла, который передается словами прибывать к месту назначения. Никакими грамматическими средствами нельзя придать этому слову тот особый, связанный со временем смысл, который заключался бы в выражениях типа «они пришли, они уже прибыли». Поэтому слова боге лаймайсе, которые я услышал в то памятное утро в прибрежной деревне, означают для туземца «они уже стали приближаться», а не «они уже пришли сюда».

Чтобы передать пространственную и временную определенность, которую мы получили, используя прошедшее определенное время (past definite tense), туземцы употребляют некоторые конкретные и специальные выражения. Например, в приведенном случае жители деревни, чтобы передать тот факт, что лодки уже пришли, должны были бы использовать слова «стать на якорь», «швартоваться». «Они уже пришвартовали свои лодки», боге айкотаси, означало бы именно то, что, как я полагал раньше, они выражали словами боге лаймайсе. То есть, в этом случае туземцы использовали различные корни вместо того, чтобы прибегнуть к грамматической модификации слов.

Возвращаясь к нашему тексту, мы имеем другой красноречивый пример обсуждаемой особенности. Причудливое выражение «мы гребем на месте» можно правильно понять только, если осознать, что слово «гребем» здесь обозначает не то, что экипаж лодки сейчас делает, а непосредственную близость к деревне их назначения. Точно так, как в предыдущем примере, прошедшее время глагола в выражении «они пришли», которое мы использовали бы в нашем языке, чтобы передать факт прибытия, имеет иное значение в туземном языке и должно быть заменено другим корнем, который выражает эту идею; здесь туземный корень ва, двигаться ближе, не может быть употреблен (примерно) в прошедшем определенном времени, чтобы передать значение «пришли сюда», но нужен особый корень, выражающий конкретный акт прибытия, чтобы обозначить пространственное и временное положение передовой лодки по отношению к остальным. Источник этого представления очевиден всякий раз, когда туземцы подходят близко к берегу одной из прибрежных деревень, они должны убрать парус и идти на веслах, так как здесь вода глубока даже у самого берега, и нельзя плыть, отталкиваясь шестом. Таким образом, «грести» означает «достичь прибрежной деревни». Надо добавить, что в выражении «мы гребем на месте» два других слова «на» и «месте» могли бы быть вольно переведены словами близко к деревне. (3 , с. 205)

Как и обнаруживает представленная здесь картина, язык на примере подобного рода образцов выразительных форм и раскрывает себя в качестве совершающего шаг развития от чистой субъективности эмоциональной реакции теперь уже до уровня выражения той возможности осознания, что и предполагает отождествление как эмоциональное подкрепление (сопровождение) поведенческого акта. Глагол в подобной речевой практике и предназначен для отождествления не привычного для нас «совершения изменения» (позволяющее включение, в смысле всеобъемлемости мира, и нас самих в качестве части мира), неудачно понятое не погруженным в праксис наивного миросозерцания Б. Малиновским, а выражение психической самоидентификации, сопровождающей именно совершаемое действие. Человек при помощи лексико-грамматического выражения как бы обозначает свое чувство причастности совершению действия, что и позволяет отнесение к нему и чувства сопричастности нечто допускающему совершение хотя и вне субъектной оболочки, но непременно на глазах человека. Подобное состояние мы и определим как уход от прямой гибридизирующей связи между действием на личность (действием на «Я») и эмоциональным откликом, что, как показывают приведенные П. Гриффитсом данные (4), и отличало еще животных, и характеризуем его теперь как переход к гибридизирующей связи между действием, вовлекающим личность в свое протекание, и эмоциональным подкреплением ассоциации личности с подобным действием. (В современном смысле это, кстати, также можно понимать еще и своего рода «феноменом болельщика».)

Возможно, нам следует признать недостаточность приведенного здесь примера, но, тем не менее, он все же и позволяет констатировать процесс постепенного освобождения субъективного самоощущения от привязки к «вовлекающему» (втягивающему) событийному ряду. Изначально человек, замкнутый в оболочку прямой эмоциональности, располагал возможностями фиксации события лишь исключительно посредством выражения эмоции, собственно выделяя лишь направленность события на «Я», когда впоследствии, как мы и позволим себе предположить на основе представленных здесь данных, он и нашел возможность перехода к фиксации взаимодействия себя и упорядочивающей его жизнь активности. Но в нашем смысле продолжает иметь значение и то, что и в том, и в другом случае выражение подобного состояния все еще продолжает сохранять специфику гибридизации, актуально связанную с протекающим в настоящий момент действием.

Отсюда теперь уже и в смысле нечто «психологической основы» и возможно выделение в известном отношении «начальной возможности» возникновения языка, причем не в узком смысле лишь фонетического языка, или, как мы понимаем, появления развитых средств эмоционального подкрепления осознания или, на следующем этапе, распространения «Я». А что же именно и могло бы принадлежать числу подобных средств, тогда уже следует понимать и не столь уж и принципиально существенным, поскольку свое значение здесь будет сохранять не более чем как таковое использование человеком средств эмоционального подкрепления, направленных на самое себя и свое окружение. Аналогичный функционал также следует отождествлять и первобытной мифологии, непременно и дублирующей физическую цепь событий чередой эмоциональных событий, по существу и обращающей эгоизм телеологического начала просто биологического существования человека своего рода формой «космизма». Космизм первобытного мифа в данном отношении и следует понимать собственно средством оправдания всемерного использования инструментов эмоционального подкрепления, собственно и поддерживающего тот же обыденный житейский поступок.

Согласно нашему предположению, язык, если и определять его как нечто, не выходящее за пределы своей исходной формы «первого уровня» тогда и допускает отождествление непременно в качестве средства распространения (экспансии) эмоциональности, или - как знаковый ряд всего лишь обряжения определенной группы поведенческих ситуаций. Как это и определяет психологическая основа эмоциональности, для подобного рода языка практически отсутствует описательная функция, возникновение которой и обеспечивает лишь утрата гибридизирующей вовлеченности эмоциональной реакции в собственно ход воспроизводства события. На уровне первичного ядра язык и представляет собой лишь практику подкрепления как эволюционно более древней психологической стабильности, что отличает человека на уровне возможностей, унаследованных им и от животного мира, так и привносимой непосредственно человеком теперь уже деятельностной стабильности.

Далее, по-видимому, появление потребности в инструменте спекулятивного представления о чем-либо происходящем вне настоящего, а, скорее всего, эмоциональность желания, чувство ожидания события, например, хорошо известное и современному человеку ожидание праздника, и вызвало к жизни эмоцию как имитацию. Хотя, возможно, рисуемый нами путь развития языка через предвкушение и следует признать не единственным, но, тем не менее, это не означает и его невозможности. То есть история развития языка тогда и началась событием фактической разгибридизации эмоции с событием ее порождения и следующей из этого возможностью ее воспроизведения вне подобного события. Настоящим утверждением мы фактически и предполагаем, что шаг к спекулятивному мышлению просто не позволял совершения без промежуточного шага в виде употребления симулякров (мы оставляем за собой право употребления этого понятия в нашем смысле), не обязательно, конечно, деятельностных и проективных, но и симулякров вообще. Следует думать, конечно же, что к спекулятивному мышлению и вели как деятельностные симулякры, так и такие их формы как инициируемые (принятием галлюционогенов) галлюцинации или, что немаловажно, естественная галлюцинация сон. Причем сон еще и требовал понимания собственно в качестве галлюцинации, поскольку в некоторых примитивных культурах и предполагалось прямое отождествление свидетельств сна как непосредственно свидетельств действительности.

Так или иначе, посредством введения в действие тех или иных мотивов или средств, но эмоциональное подкрепление и обрело возможность осуществления вне побуждения эмоции, порождения уже само собой как «мысли» о реальности сущности-побудителя эмоционального отклика, первоначально, конечно, представленной не более чем моторной процедурой подобного отклика. Не эмоциональное переживание в целом, а способность «проигрывания» эмоции, вызванное ее предвкушением, привыканием к ней или, конечно же, опасением подобной эмоциональности тогда и послужило источником и прямо и стоящего за ними рационального мышления. В подобном смысле, в определенной мере и следует допускать возможность и подключающейся к подобному процессу нечто функции метаэмоциональности, эмоционального отношения к собственно эмоциональной погруженности.

Принятие подобных посылок тогда и следует определять как признание собственно возможности рационального пользования языком лишь непременно возможностью, теперь уже и связанной с обретением человеческим сознанием и представления о возможности выделения собственной эмоциональности как своей персональной специфики. Сами процедуры рационального конструирования языка, то есть распространения значения на сходственную сущность, поиска фонетически удобного аппарата обозначения, создания средств лексической комбинации, обращения внимания на кодовую основу (например, на такой именно вид звучания) как на самостоятельную единицу и приходят тогда, когда человек и открывает для себя возможность показанного здесь эмоционального разотождествления. Тогда и тот этап развития, что еще и не предполагал выхода на подобную стадию и следует понимать лишь временем ограниченно наличия способности подбора своего рода «внутренне данного» моторного аппарата, собственно и обеспечивающего придание эмоциональности необходимого «макиавеллизма» (термин П. Гриффитса). То есть «до языка» функционал репрезентативной коммуникации тогда еще эмоционально «замкнутого» человека и следует определять как не выходящий за пределы способности передачи (или вызова) реалии желаемого или желательного ему впечатления от события.

Тогда и на стадии бытования пусть даже и наиболее разнообразных средств эмоционального подкрепления можно говорить о существовании протоязыка, но не языка как такового. Язык перерождается из протоязыка, как мы готовы предположить, уже с появлением рациональных возможностей его конструирования, то есть после достижения человеческим обществом стадии «эмоционального разотождествления». Однако такого рода переход в любом случае не может быть понят как, например, некий известный из той же техники дискретный перепад, «скачок». Собственно говоря, на это и указывает описанная Б. Малиновским ситуация с языком жителей Тробриановых островов. Фактически у них уже и имела место та или иная форма устойчивого языка, собственно и опиравшегося в своем развитии на возможности спекулятивных средств расширения языка, в практике применения которого еще доминировала ситуация неотделимого выражения эмоциональности, в нашей терминологии и отождествляемая в качестве понятийной гибридизации.

Здесь также следует согласиться с неизбежностью и того вывода из нашего анализа, что уже так или иначе порождается самим посылом рассуждений С. Ору. Лингвистика, если характеризовать ее подход, фактически видит возможность анализа проблемы развития языка на уровне изучения слов, то есть именно на уровне изучения продуктов психической деятельности. Собственно ущербность подобного подхода и следует видеть в том, что куда более перспективным вместо изучения «линейки продуктов» и следует понимать изучение собственно деятельности отождествления вербальными средствами как определенной способности. Мы здесь, признавая достаточность точки зрения, предложенной той лингвистической школой, что и определяет источником генезиса языка овладение человеком и некими моторными возможностями, одновременно признаем и факт подчинения таких способностей другой важной функции - способности поддержания не собственно эмоциональности, но нечто, и наделенного и в психологии, и философии правами функции эмоционального представительства. И тогда собственно появление языка и следует определять как такого рода разновидность прогресса данной функции, когда она уже перерастает рамки самое себя как всего лишь функции и предоставляет множеству индивидов еще и возможность видеть, прежде всего, самих себя посредством представлений эмоционального разотождествления. Получив на материале эмоциональной практики возможность построения косвенного отношения, человек тогда и обретает возможность реализации посредством подобного аппарата и сугубо описательного, «чуждого «Я» отношения, на основе которого и начинается стремительное развитие привычного для нас лингвистического звукового языка.

Основным же выводом философского уровня из предпринятого здесь анализа и следует признать представление об очевидной недостаточности понимания эволюционных процессов именно на уровне «линеек продуктов». Продукт и есть то нечто, что и предполагает воспроизводство благодаря определенной деятельности, собственно и исполняя такое предназначение либо как непосредственно обслуживание данной деятельности, либо же - как обслуживание другой деятельности, собственно и воспроизводящей данную деятельность не более чем как служебную. В подобном отношении тогда также неизбежно и обретение понимания, какой именно аппарат и предполагает применение для воспроизводства того или иного продукта, как и того, в какие же виды употреблений собственно и предполагается направление данного продукта. Тогда в известной вульгарной модели Ф. Энгельса, наверняка знакомой и нашим читателям, подобная последовательность и будет представлена с определенными лакунами: хотя порождающий там развитие языка «труд» и востребует языковую коммуникацию, но сама такая схема уже никак не определяет, какая деятельность и воспроизводит языковые средства в собственно значении ее продуктов.

05.2007 - 04.2017 г.

Литература

1. В. Кюнне, "Гибридные имена собственные", англ. - "Hybrid proper names", Mind Vol. 101 No. 404 October 1992
2. С. Ору, "Проблема происхождения языков: различные причины отказа от ее институционализации", в С. Ору, "История, эпистемология, язык", М., 2000 г., с. 137-179
3. Б. Малиновский, "Проблема значения в примитивных языках", "Эпистемология и философия науки", 2005, т. V, №3, с. 199-233
4. П.Э. Гриффитс, "Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции", англ. - http://philsci-archive.pitt.edu/archive/00000604/00/Machiavellian_Emotions.pdf
5. Ф. Энгельс, "Происхождение семьи, частной собственности и государства".
6. А Шухов, "Фреймовая структура лингвистически предназначенного смыслового номинатива"
7. Е.П. Ильин, "Психомоторная организация человека", М., 2003 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru