раздел «Философия сознания»

Эссе раздела


Сознание в статусе «надформы» интеллекта


 

Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции


 

Теория здравосмысленных решений


 

Онтологический статус психики и его оценка академической философией


 

Психика или сознание? Карта позиций по проблеме когнитивного процесса


 

Феноменология образа


 

Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции


 

Эмоции рационального происхождения


 

Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания»


 

Сознание


 

Тройная миссия сознания


 

Моделирование субъективной реальности


 

Единство «пространства понимания»


 

Понятие «мышление» в свете функциональной нагруженности


 

Чувство прекрасного


 

Эпический кретинизм


 

Навык прочтения - напрасный дар познания


 

Метапредставления у животных: мнение скептика


 

Материя и сознание


 

Первичность материи и вторичность сознания


 

Эмоции рационального происхождения

Шухов А.

Три практики познания - психология, философия и обыденный опыт сходятся на том, что некоторая часть поведенческих реакций человека и позволяет применение характеристики «эмоциональные». Однако простая и элементарная характеристика таких реакций «эмоциональные» вряд ли обнаружит достаточность, если задаться целью отображения того полного спектра возможностей поведения, что и предполагает выделение в случае признания понятия «поведенческие реакции» именем класса, обобщающего собой широкий выбор подобных реакций.

Далее - природой характерных человеку эмоциональных реакций и следует понимать биологические начала важнейших видов присущей ему жизнедеятельности, в силу чего и преобладающим массивом характерной человеку эмоциональности и следует определять традиционное наполнение поведения, замкнутое на функционал поддержания жизнеспособности и репродукции. Но если развитие представлений о природе эмоциональности остановить на собственно стадии синтеза подобного представления и ограничить объем обозначающих эмоциональную сферу категорий одним лишь контуром «прямого» биологизма, то такое ограничение и обратит подобное понимание разделяющим предустановку, явно искажающую картину того существенного функционала, чем и следует определять сферу человеческой эмоциональности. Если любую специфику характерной человеку эмоциональности только и понимать всего лишь проявлением «биологического начала», то такое толкование наверняка исключит возможность адекватного выражения общей картины человеческой психики, хотя в некоторой существенной части и отразит существо в их исконной действительности все же куда более сложных предметов тех же психической активности и эмоциональности.

Более того, следует признать значимым и обстоятельство, что именно психология, но, что существенно, и в унисон с ней и этология определенно прибегают к наделению предмета эмоциональности значением причинного начала определенного спектра форм поведения. И тогда, если данные отрасли познания и склонны исключать всякое расширение собранной ими коллекции причин поведения какими-либо иными видами причин, то этим они не более чем подтверждают свое согласие с выбором именно в пользу заведомо узкого понимания предмета поведения. При этом если для этологии рефлексивные формы причин поведения практически несущественны [3], то если рефлексивной группой причин поведения пренебрежет психология, то этим она пренебрежет и непременной обязанностью исследования ряда существенных составляющих общего комплекса человеческой психики, чем и породит стереотип, заведомо обедняющий картину характерных человеку когнитивных возможностей.

Тогда и мы, следуя собственному пониманию условий разнообразия и когнитивных возможностей и эмоциональных состояний, и предпримем попытку философского исследования ряда аспектов человеческой эмоциональности, включая сюда и проблематику классификации эмоций. Фокусной же позицией предпринятого ниже исследования мы и позволим себе определить идею поиска среди различных форм эмоциональности и таких специфических форм, что никак не позволяют объяснения какой-либо чисто биологической причиной.

Но для начала, в стремлении к приданию нашему рассуждению более или менее строгой последовательности, мы позволим себе обозначить предпосылки нашего интереса к избранной теме, именно и вытекающие из философского опыта исследования психики. Философская традиция (Кант, Шопенгауэр и др.) разделяет способности психики на две особенные способности «разума» и «рассудка», то есть на способности к реализации воспроизводящей и только реактивной деятельности построения интерпретации, что и образует собой, если следовать данной трактовке, два сугубо независимых «комплекса способностей» человеческого интеллекта. Хотя подобное представление в определенной мере и характеризует «разум» как зависимый от «рассудка», но оно же фактически и определяет, что и «разум», и «рассудок» ориентированы или направлены на свои специфические области задач, в решении которых обе данные функции интеллекта любопытным образом определенно «не предполагают пересечения».

Тем не менее, философия располагает не только обозначенной нами схемой, но еще и некоторой разновидностью данной схемы, предложенной уже нашими современниками при попытке рассмотрения проблемы «сознания». Основой подобного представления и следует понимать использование демаркации, разделяющей функции сознания на относящиеся к «эмоциональному» и «рациональному» (в частности, опыт подобного анализа широко представлен в исследованиях ОФИР). Тогда уже в качестве «эмоционального» подобное толкование и склонно определять область различного рода биологических и смежных с ними реакций (в частности, восприятие щекотки), а в качестве «рационального» - теперь уже группу форм спекулятивного и рефлексивного типа активности интеллекта.

Тогда и наше первое приближение, собственно и определяющее контур принадлежащей человеческой психике «эмоциональной сферы», и будет следовать последнему варианту такого разделения, собственно и допускающему, что, при пренебрежении некоторой грубостью предлагаемого толкования, вполне достаточный уровень корректности и допускает отождествление картине, собственно и предполагающей выделение областей интеллектуальной активности «эмоциональное» и «рациональное». Отсюда же и как таковые маркеры вида интеллектуальной активности «эмоциональное» и «рациональное» также будут допускать признание и в качестве фундаментальных реперов всей последующей демаркации. В таком случае, придерживаясь данной демаркации, и форму психической реакции, условно определяемую в качестве «не более чем биологической» функции, мы и позволим себе определить как «эмоциональную», когда уже форму психической реакции, тем или иным образом и восходящую к способности рефлексии, мы и позволим себе характеризовать как «рациональную».

Тем не менее, некоторой любопытной особенностью теперь уже ограниченного опыта приложения выстроенной выше схемы и следует понимать вынужденное выделение ряда эмоциональных проявлений, никак не выходящих за пределы, характерные обычным формам эмоциональных проявлений, но здесь же порождающих и определенные затруднения при назначении им подобного «признака принадлежности». Например, очевидными позициями коллекции форм эмоциональности, порождающими осложнения при определении их принадлежности и возможно признание таких форм, как «одобрение», «возмущение» или «юмор». Не только три названные, но некоторые другие формы эмоциональной реакции, интуитивно и в традиции естественного языка определяемые под именем «эмоций», явно и отличает способность обращения источником осложнений при любой попытке прямого классификационного подведения под условие прямого биологизма характерного им порядка воспроизводства. Здесь уже собственно порядок проявления подобных реакций и будет позволять отождествление еще и в качестве каким-то образом связанного с необходимостью предварительного абстрагирующего выделения некоторого представления о действительности, уже по отношению к чему и обнаруживается возможность проявления подобной как бы «спонтанной» формы психической реакции.

В таком случае уже непосредственно последовательность нашего рассуждения, собственно и предъявляющего положение, прямо указывающее на возможность не элементарной, но, теперь, структурированной психической реакции и позволяет признание использованной нами философской схемы «истоков эмоциональности» не более чем предварительным вариантом подобной концепции. То есть разделение на «эмоциональное» и «рациональное» и позволяет по отношению к определенной части психических реакцией понимание не более чем априорным домысливанием существа таких реакций. Если подобное разделение и позволяет признание «не безупречно» работающим, то отсюда и возможна оценка, что данная конструкция вряд ли позволяет обращение средством достаточного объяснения существа таких форм эмоциональных проявлений, как «одобрение», «возмущение» и т.п. И тогда если признать правомерность оценки, что идея подобного разделения и позволяет определение как ожидающая дополнительного исследования, то данное решение и обусловит правомерность еще и сопутствующей проблемы выбора наиболее интересных для исследования подобного рода форм эмоциональной реакции, например, более выигрышных в их качестве наглядности в сравнении с возможными альтернативами. Именно по причине отбора по критерию «наглядности» мы и позволим себе концентрацию на только лишь двух из общего числа «не вполне обычных» эмоциональных реакций, а именно, – на реакциях удивления и смущения. Такой наш выбор очевиден, но он вряд ли позволяет признание окончательно ясным.

Как мы понимаем, предмет сделанного нами выбора и предполагает то объяснение, что именно данным двум формам эмоциональной реакции и характерна чуть ли не «наивная» возможность идентификации по условию внешних признаков наличия подобной реакции. Как удивление, так и смущение достаточно просто позволяют отождествление и по тем же побуждающим обстоятельствам. Здесь не представляет никакой сложности соотнесение сказанных собеседником слов с порождаемым ими удивлением слушателя, а смех окружающих в ответ на некоторое сделанное всерьез утверждение - со смущением рассказчика. То есть сама эмпирика избранных эмоциональных реакций хотя бы не обращается источником осложнений в противопоставлении в умственном эксперименте модуля стимуляции модулю реакции.

Тогда соглашаясь со справедливостью характеристики наглядности, отличающей внешние проявления эмоциональных реакций удивления и смущения, мы и обратимся к выделению некоторых предположительно отождествляемых данным реакциям общих признаков, отличающих именно эти две реакции, хотя, может быть, и не только две эти реакции. Первое, подобного рода эмоции явно характерны именно человеку как существу высокой разумности и практически отсутствуют у животных. Как можно предполагать, способность к удивлению и смущению утрачивается умственно отсталыми и психически больными (или, мы далее подробно коснемся подобной проблемы, данные эмоции воспроизводятся таким контингентом как некоего рода «несменяемые маски»). В то же время способность к проявлению удивления и смущения сильно связана с умственным развитием человека, и чем выше умственное развитие, тем «тоньше» следует быть поводу, позволяющему, в частности, порождение эмоциональной реакции удивления.

Тогда чтобы предложить уже некоторый пример, мы и позволим себе проследить связь эмоции «смущения» и норм общественной морали. Если человек попадает из одного общества, а именно, мало требовательного к некоторой специфической манере поведения в некоторое такое же, то выделяющие данного человека отличия не порождают и среди нового окружения никакой ассоциируемой с ним специфики маргинальности. Подобное «почтенное собрание» не налагает запретов на «приходящего в пижаме», а отдельные отступления от правил поведения не рождают в таком обществе оценок, определяющих «недопустимость» подобного поступка. Но если наделенный контрастной спецификой антураж уже позволяет квалификацию в особом качестве повода для изоляции, то осознание человеком нахождения в такой ситуации практически автоматически и формирует в нем защитную реакцию, чьим свидетельством существования и следует определять состояние, обозначаемое именем «смущения».

Природой смущения и следует понимать обретение сознанием испытывающего смущение индивида особенного осознания момента «противопоставления» характера совершаемого им поступка общепринятым требованиям к поведению, именно и обусловленного спецификой таких требований допускать предъявление в качестве в известном отношении «строгой» нормы. Подобный момент характерно обыгран в стихотворении А. К. Толстого «Сон Попова», герой которого лелеет надежду, что министр как-то иначе, терпимо воспримет его бесштанное явление на официальный прием:

Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, - подумал он, - коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает? Что ж? Быть может! Подождем!»

Как позволяет судить приведенный пример, не только мы, но и ряд других наблюдателей склонны понимать «смущение» именно формой реакции, предполагающей осознание или, по крайней мере, концентрацию внимания индивида на предмете вероятной неблагоприятной реакции в отношении совершаемых им действий.

Тогда если опуститься на ступеньку ниже по эволюционной лестнице и предложить некоторую условную оценку манеры поведения животных, то и здесь, к примеру, у собак можно отметить практически такую же реакцию «виноватости», например, в случае попытки пришлой собаки прибиться к другой стае. Если у такой более примитивной индивидуальности как животное тоже обнаруживается способность осознания состояния отчуждения и следующей из нее демонстрации приниженности, то, все же, такое состояние здесь следует связывать с куда меньшим числом условностей, нежели это возможно в человеческом обществе. Во всяком случае, как можно думать, животное «смущается» только в случае ощущения им сильной встречной агрессии. И, конечно, животному не дано чувствовать смущение до начала проявления подобной агрессии, когда для человека смущение проективно вплоть даже и до степени понимания нежелательности показа в обществе неких отличающих конкретного индивида нелицеприятных особенностей. Смущение в подобном смысле и позволяет признание прародителем общепринятых «норм условности».

Если «смущение» и предполагает отождествление в качестве когнитивно базированной реакции в условиях обнаружения встречной реакции партнеров по коммуникации, то во многом близкое ему удивление уже следует определять в качестве приводящей к состоянию «торможения» (или - «слабого» ступора) также когнитивно базирующейся реакции, но образующейся как результат погружения индивида в состояние относительной растерянности. Источником удивления и следует определять овладевающее человеком состояние утраты некоторой «нити» развития когнитивной интеграции осмысляемого предмета. Наступление состояния «удивления» тогда и следует видеть возможным в обстоятельствах, когда человек обнаруживает готовность «признаться себе» в невозможности подбора хотя бы единичной связи к некоей показываемой (объявляемой) ему сущности, и, второе, опять же выделения следующего из подобного состояния момента коммуникативного дискомфорта.

Столь свойственное человеческой психике состояние удивления мы и позволим себе определить как своего рода продукт демонстрации со стороны некоей познавательно закрытой от него сущности по отношению некоей важной данному человеку среды коммуникации (или – сферы активности) отличающих ее качеств «естественно» интегрированного в данное положение элемента. Если же подобное незнакомство носит какой-либо иной характер, то оно порождает и совершенно иную эмоцию, например, восхищение или любопытство. Для реализации удивления, так же, как и смущения, значимо осознание положения «утраты возможности поддержания коммуникации», что, собственно и сближает две данные формы эмоциональности, именно и пускающие корни в «сфере рационального». Хотя теперь и некоторой «индивидуальной особенностью» удивления и следует определять сопровождающий его фактор нарушающего воздействия, обращенного на возможность планирования поступка.

В продолжение настоящего анализа нам все же следует подчеркнуть, что в нем мы определенно допускаем развитие рассуждения в пределах именно философской парадигмы, вне обращения к каким-либо практикам экспериментального психологического выявления эмоций и удивления, и смущения, и потому с такой легкостью и допускаем использование источников, не принадлежащих направлению научной психологии. В частности, своего рода проверкой способности к выражению удивления и следует признать предпринятые лингвистом В. И. Карасиком эксперименты по проверке способности восприятия юмора, характерного для одной лингвокультуры со стороны носителей иной лингвокультуры («Языковой круг: личность, концепты, дискурс», М., 2004, с. 201-210). Выполненное им исследование, чьим предметом и понималось исследование лингвокультурных расхождений, практически ничего не говорит о самом моменте удивления, кроме неопределенных выражений типа «вежливая улыбка, в ряде случаев – пожатие плечами» (с. 203), но полученные В.И. Карасиком материалы все же позволяют судить не только о предметном, но и функциональном источнике удивления. Удивление и позволяет вызов не только одним лишь незнанием обсуждаемого предмета, но и сменой, например, тональности разговора с серьёзной на смешную, слишком пренебрежительным отношением к нравственным ценностям и т.п. (с. 210). Поэтому, с другой стороны, удивление и позволяет рассмотрение не только в качестве отсутствия восприятия нового или неизвестного, но еще и в качестве несогласия с нигилизмом или избыточностью оценки, выражаемого посредством такого ограниченного проявления, что не переходит еще в фазу протестной эмоции.

Как мы полагаем, представленные свидетельства и позволяют прояснить, что и для смущения, и для удивления весьма существенно наличие неких представлений, реализующихся в коммуникативном употреблении (или – в привычном поведении). Только в одном случае (смущение) в качестве источника торможения активности будет служить следующая извне (иногда - лишь ожидаемая) реакция, а в другом – внутреннее осознание неспособности продолжения некоторой последовательности поступка, в частности акта коммуникации. Тем не менее, именно потому, что удивление все же внутренне мотивированно, то оно уже более функционально, нежели смущение, и допускает распространение не только на сферу коммуникации, но и на индивидуальное поведение.

Другое дело, что и сопоставление удивления и смущения с другими возможными аналогами в эмоциональной сфере указывает и на характерное им сходство с другими более примитивными эмоциональными реакциями. Смущение явно позволяет представление всего лишь модификацией страха, а удивление – растерянности. Действительно ли может иметь место близость между исследуемыми нами рациональными и отличающимися большим уровнем биологической заданности простыми «гедонистическими» эмоциями, или здесь допустимо признание не более чем отношения подобия, но никак не какой-либо «общности природы»? Для ответа на такой вопрос мы и обратимся к рассмотрению некоего случая проявления смущения, понимая его формой психической реакции, принадлежащей кругу тех реакций, что и предопределяет влияние фактора «боязни общественного неодобрения».

Но начать мы все же позволим себе оценкой состояния страха, что и определяет подобное состояние именно как функцию или «импульс» к блокированию поведенческой активности, налагающих на нее такой силы сдерживание, при котором, как представляется самому испытывающему страх, у него появляется лишний шанс предупреждения опасности. При этом рождаемое страхом сдерживание направлено именно в себя, но как тогда способно обстоять дело в случае смущения? Конечно, и смущение позволяет определение в качестве «направленного в себя», но его при этом еще и определенно следует связывать и с образованием своего рода «позы смущенности». Иначе, смущение располагает и такой отличающей его от страха спецификой, как проявление характерной «адресованной вовне» активности. Однако одновременно с подобным «категорическим» различием их отличает и некое менее контрастное различие – несходство между признаком «неуправляемости» страха (страх, как известно, необходимо «перебороть», он практически не подлежит какому-либо контролю) и косвенной управляемостью смущения. Для нас таким очевидным примером «управляемости смущения» и следует понимать отношение немецких солдат в России к местному населению, когда они под влиянием пропаганды расового превосходства перестали испытывать естественный стыд перед представителями местного населения.

Конечно, и смущение, никоим образом не исключая ассоциации в широкую группу эмоциональных проявлений, уподобляемых проявлению страха, уже обнаруживает совершенно иной характер в отношении обеспечиваемых им возможностей разумного контроля возможности проявления. Какой-нибудь ситуативный страх, например, страх высоты, требует преодоления посредством специфической тренировки, когда преодоление смущения явно следует понимать возможным посредством просто объяснения незначительности смысла, отличающего реакцию окружающих («вас просто разыгрывают»).

Далее, в нашем анализе мы уже сравнивали смущение с характерным животным «виноватым» поведением, но в чем, в таком случае, проявляет себя в реакции смущения отличающий индивида уровень развития интеллекта? Казалось бы, именно смущение и позволяет признание своего рода «мало интеллектуальной» формой реакции, поскольку в большей степени подобная реакция отличает детей или несколько заторможенных взрослых. Однако, как мы понимаем, все же следует усомниться в правомерности какого-либо «непосредственного» сравнения детской и взрослой форм эмоции смущения. Детское смущение все же следует понимать в значительной мере подобным боязливому притаиванию животного, когда умело владеющий собой взрослый нередко использует свое смущение в качестве средства побуждения ожидаемой встречной реакции. Например, женщина, показывая смущение, может побуждать находящегося здесь мужчину к перехвату на себя инициативы в некотором действии.

Более того, и собственно понятие естественного языка «смущение» и следует видеть охватывающим собой не просто какую-либо определенную форму эмоционального отклика, но обозначающим и некоторый диапазон реакций от банального и не слишком сложного обрыва коммуникации, до эффектного способа переноса активности на некое третье лицо. Следовательно, «смущение» и будет предполагать рассмотрение еще и в аспекте возложения на него своего рода «скрытой» задачи поддержки поведения, от банального торможения до искусного поддержания того или иного желательного развития линии поведения.

«Смущение» также допускает отождествление не только в качестве нормальной поведенческой реакции, но и позволяет соотнесение с некоторыми патологическими формами поведения. Психология, например, отмечает патологический характер таких состояний как «неуверенность в себе» или, если последняя достигает ее крайней формы, то и состояния «социофобии». В любом случае, подобные состояния и позволяют признание в качестве модифицирующих поведение (например, реализующих предустановку), либо причиной их образования и следует понимать эффект обращения (превращения) накапливаемых отложений, возникающих в силу влияния эмоционального фона. Подобные предустановки, собственно и вызывающие патологические формы смущения, оказывают и воздействие по типу соответствующее воздействию с целью понижения или повышения остроты воздействия факторов эмоционального фона, в том числе влияющих и на расположенность к тому же смущению, но одновременно же их не следует понимать собственно «условиями построения» процедуры проявления эмоциональной реакции. Если принять во внимание данное ограничение, то процедурными рамками эмоции рационального происхождения и следует понимать рамки изолирующей ситуативной комбинации, когда внешняя среда предъявляет некоему носителю интеллекта комплекс запросов, что не позволяют удовлетворение с его стороны в силу недостатка у него необходимого объема способностей. Или если данный принцип определять посредством предложенной К. Фрумкиным формулы, то такую эмоцию и следует определять как своего рода условие «зазора» между моментом усвоения поступающего раздражения и некоторой рационализацией, которой следует произойти, но которая не происходит в сознании данного индивида. Далее уже комбинирующее объединение таких «изолирующих» ситуаций, объединяющее их в некую метапоследовательность и позволит признание теперь уже фактором формирования эмоционального фона.

Нашим следующим шагом в настоящем исследовании эмоции «удивления» мы и позволим себе избрать рассмотрение специфики отличающего такую эмоцию эмоционального знака. Позволяет ли удивление признание приносящим положительные впечатления, или предполагает и другие варианты, в частности, разновидности удивления, приносящие негативные или нейтральные впечатления? Конечно, удивление никоим образом не позволяет признание реакцией на какое-либо оказываемое со стороны «давление», что столь свойственно «смущению», но напротив, явно позволяет признание реакцией на избыточность наполнения внешней среды (причем избыточность, созданную как избытком известного, так и преобладанием скрытого). Тогда удивление в силу подобной специфики, и будет предполагать признание формой прерывания поведения на совершении операции выбора не линейного, а ответвляющегося продолжения поведения. Вполне естественно, что в подобном отношении в качестве удивления и возможно признание практически как угодно окрашенных реакций, – и несущих избыток приятной информации (например, широкий ассортимент), и несущих избыток негативной информации (не обращать внимания на открывшуюся при ярком свете грязь в комнате или все же убраться).

Но здесь в связи со спецификой предложенного нами определения удивления, допускающего известную долю релятивности, нам следует рассмотреть и характеристику места данной эмоции на эволюционном дереве, – в какой мере реакции животных именно и позволяют отождествление в качестве «удивления» или приписывание животным способности «удивления» излишне рационализирует определенные особенности их поведения? Например, мы наблюдаем у кошек любопытство к новым вещам, можно ли, в таком случае, понимать подобную особенность их поведения как обусловленную удивлением или искать здесь какие-либо иные причины? В решении данной проблемы нам и поможет предложенное выше определение рациональных эмоций как ситуативных комбинаций.

Однако вначале нам следует вспомнить и биологическую специфику кошек, охотников на дичь более мелкого размера в сравнении с хищником. Отсюда у кошек и следует предполагать наличие рефлексов на малозаметные (в сравнении с масштабами кошки) внешние проявления. И тогда нам следует посмотреть пример внезапного осознания кошкой посредством каналов перцепции именно некоего внешнего предмета большого размера, например, ситуации захлопывания двери. Естественно, что, сталкиваясь с таким явлением, животное затормаживает определенные реакции, и меняет образ действий. Но вырабатывает ли оно особое представление о данном неожиданном событии, уже позволяющее ему в дальнейшем воспринимать повторение подобных обстоятельств как практически «не вызывающих» удивления? Для человека реакция «когнитивного закрепления» момента удивления очевидна, но что в подобном отношении следует понимать в отношении животного?

Скорее всего, следует предполагать, что животных (а способность к аналогии отличает исключительно приматов) и отличает способность выработки определенного отношения к ситуативной комбинации не посредством синтеза когнитивной конструкции, но посредством всего лишь наработки условного рефлекса. Рефлекс осторожности обращения с дверью вряд ли перерастает у кошки в общее понимание непредсказуемости воздействий шарнирно закрепленных предметов, а человек, обретая понимание существа конструкции двери, уже утрачивает способность удивления в отношении реакций других механизмов, например, качелей. Именно данную оценку мы и позволим себе признать вероятным основанием для обобщения подобной эмпирики посредством оценки, что удивление у человека и предполагает квалификацию в таком качестве лишь при наличии возможности последующей когнитивной рационализации некоторой проявленной им реакции. В развитие же данного положения мы и позволим себе допущение, согласно которому способность «приземления» эмоционального возбуждения на когнитивном поле вряд ли доступна подавляющей части животных. Хотя, с другой стороны, данную оценку и не следует понимать бесспорной в силу допущения, согласно которому когнитивную функцию для животных способно выполнять свойственное им образное мышление, свидетельством чего и следует понимать наблюдаемые у животных внешние проявления способности видения снов.

При этом следует отметить, что обсуждаемая нами возможность «приземления» эмоционального возбуждения на когнитивное поле у человека не обязательно носит своего рода «алгоритмический» характер. Подобную возможность, в частности, также способна отличать и специфика «иллюстративности», на чем и основано такое характерное человечеству явление, чем и следует признать суеверие. Суеверие, по существу, - это когнитивно недостаточно глубокая рационализация удивления.

Сами собой наши соображения и обуславливают потребность в объяснении проблемы дифференциации (и различения между собой) форм «тонкого» и «грубого» закрепления воздействия действительности на сознание. Если результаты состояний «страха», «испуга», «ощущения вкуса» явно предполагают закрепление на уровне условного рефлекса, то результаты понимания общества как носителя определенных требований к коммуникации или действительности как наличия определенного многообразия и допускают закрепление в практике наработки опыта.

Рассмотрение проблемы дифференциации форм закрепления и следует начать с ответа на вопрос, что именно и подлежит определению в качестве «грубой» формы реакции на поступающую извне стимуляцию? В качестве «грубой» формы реакции мы и позволим себе определить любое категорическое представление об отторжении или, наоборот, принятии того или иного условия внешней для сознания среды (в нашем смысле понятие «среды» объединяет собой и всевозможные внутренние формы телесного раздражения). В таком случае «тонкой» реакцией и следует определять случаи синтеза своего рода «вариативных схем», где достижение этими схемами определенных степеней иллюстративности и предполагает необходимость в синтезе некоей интерпретации. Если мы удивляемся факту урожайности лесных ягод на определенном участке леса, то это не означает нашего решения в части посвящения всего свободного времени сбору этих щедрых даров природы. С другой стороны, известен и пример коровы, очевидно лишенной способности рефлексии, и никак не регулирующей аппетит на клевер. Человек же посредством усвоения некоторого опыта, приходящего к нему в силу переживания состояния удивления, просто увеличивает частоту посещений некоторого лесного участка.

В таком случае, что именно и следует понимать основанием для выделения таких крупиц опыта, именно чему и характерна высокая степень значимости, если судить с точки зрения отличающей их способности допускать использование в качестве источников поведения? В частности, можно привести следующий, также характерно связанный с лесом пример: ранней весной мы едим в лесу свежие побеги ели и ростки кислицы. Свойственное нам вкусовое предпочтение подобных источников витаминов все же не приводит к желанию каким-то образом сохранить их в консервированной форме, когда мы с удовольствием консервируем лесные ягоды. Следовательно, и выстраиваемое в психологии представление о содержательно значимых источниках понимания нуждается в выделении некоторого фактора «опыта» или «знания», влияющего на формирование людьми «поведенческого ответа» на выделяемую их сознанием поступающую стимуляцию.

Очевидно, что пропускаемые нами через собственный «культурный фильтр» внешние стимулы никак не позволяют признание воздействиями, распространяющимися на любые аспекты потенциально относящегося к ним поведения, как, напротив, подобное имеет место в случае сильных гедонистических эмоций, в частности, подверженности страху. Собственно в силу характерной им специфики эмоции рационального происхождения и следует определять как находящиеся в зависимости от культурных практик выделения форматов «знакомого», «обыденного» или «общепринятого».

В любом случае рациональные эмоции, что и следует определять как их характерное отличие от гедонистических увлекающих реакций, именно и предполагают возможность «тонкого» ощущения складывающейся ситуации, а, следовательно, и особой способности к наблюдательности, зачастую отсутствующей у той части людей, чья психика заслуживает метафорической характеристики «бегемотова кожа». Здесь даже стадные животные, способные отторгать своих сочленов, могут испытывать достаточно близкие рациональным эмоциям состояния (в их случае – относящиеся только к внутристадным отношениям), причиной чего и следует признать отличающую их способность тонкого различения признаков доброжелательности или остракизма со стороны сородичей.

Развитием и, одновременно, необходимым элементом предпринимаемого нами анализа возможно признание и проблемы «масок» – присущих, к примеру, психически нездоровым людям признаков постоянной смущенности или фактически не проходящей удивленности. В части подобного рода феноменов и следует согласиться с предположением, что формы внешних проявлений, выражающих нахождение человека в состоянии постоянной подверженности подлежащих эмоциональному побуждению состояний удивления или смущения, явно допускают формирование или заимствование именно в отрыве от собственно способности формирования эмоциональной реакции.

Если вне зависимости от остроты конкретных впечатлений сознание инициирует моторную функцию некоторой коммуникативной репрезентации, то подобное положение очевидно и означает отключение данного сознания от наблюдения внешнего мира хотя бы в части усвоения содержания адресованной ему коммуникативной активности. Подобного рода патологические отклонения по существу и выражаются в специфике неразличающего побуждения практически любым фактом адресуемой подобному больному коммуникативной активности именно данного стереотипа адресованной вовне репрезентации. В таком случае потеря дифференциации реакций вообще не позволяет совершение процесса усвоения сознанием содержания мира, хотя, естественно, и допускает возможность некоторого «частичного» выделения, например, отделения предыдущего и следующего коммуникативного акта. Отсюда эмоциональные реакции патологически не искаженного сознания и допускают признание именно такого рода отдельными процессами получения особенных когнитивных данных, что в процессе дальнейшего их сознательного усвоения и приводят сознание к мысли о содержащихся в них посылках коммуникативного диссонанса, в случае удивления и смущения - наделенных именно когнитивной природой.

А в целом совокупная структура связей с интеллектуальным потенциалом человека, отличающих эмоциональные реакции удивления и смущения, и предполагает распад на множество видов подобных форм или связей, начинающихся от тонуса активности и распространяющихся вплоть до специфики тонкости конкретных способностей наблюдения и обобщения. В подобном смысле практически все из числа специфических интерпретаций источников эмоциональности – от нормативности «уровня настроения» и до представления о формате «глубины интеллекта» явно и будут исключать признание именно в качестве единственно образующего ее фактора.

Анализ эмоциональных реакций «удивление» и «смущение» также предполагает и выделение специфики некоего характерного подобным реакциям «объективного фона». Поскольку отдельные полученные выше выводы именно и определяют удивление и смущение своего рода актами когнитивной фиксации необычного с последующей возвратной репрезентацией, то чтобы какое-либо содержание приобрело статус «необычного», человеку непременно необходимо и обладание «сознанием обычного». Здесь нам следует вспомнить героя стихотворения Попова, обладающего таким характерным для него «сознанием обычного», что исключает допустимость прилюдного появления неглиже. Первоапрельские шутки, наиболее невинная из которых изображает рогатого зайца, а более «острые» – обыгрывающие волнующие людей проблемы, именно и построены на нарушении формата «обычного». С другой стороны, положение жертвы розыгрышей, как правило, и отличает ту часть человечества, у кого в характерном им «формате обычного» так или иначе, но отсутствует смысл этого проживаемого в данный момент дня.

На наш взгляд, большинством жертв первоапрельских розыгрышей и следует понимать носителей такой формы индивидуальной психологии, у кого или в меньшей мере развита или в собственно момент розыгрыша отчасти приглушена эмоциональная реакция удивления. Или же носителям подобной психологии характерно условно пустое «сознание обычного», то есть они редко когда обращаются к сравнению поступающих данных с некоторой суммой накопленного ими опыта, или, также, им явно чуждо отождествление каким-либо особенным смыслом и признака «непривычности» тех или иных сообщаемых им сведений.

Именно данное рассуждение и следует видеть указанием на действительность двух разных форм «сознания обычного» - существом одной такой формы и следует определять «содержательность» картины обычного, наполнением второй - идею нормативности «факта непривычного». Если, например, для Попова появление неглиже удовлетворяло нормативности «факта непривычного», то это представление никак нам не позволит судить, как же он воспринимал какие-нибудь неряшливость или ансамблевую несовместимость в своей одежде. Для нас также неизвестно, как в присущем ему сознании обычного толковалась ненормативная лексика, допускал ли он в своем кругу подобного рода способ общения; для названного литературного персонажа мы явно лишены возможности какой-либо реконструкции чего-либо из наполнения, образующего его индивидуальную «картину обычного».

Хотя анализируемое нами явление «сознания обычного» и следует понимать порождением субъективности, но по отношению процедуры эмоциональной реакции оно все же будет обращаться условием ее объективного основания. А поскольку непременной спецификой всякой подобного рода «картины обычного» и следует понимать тесную связь со всем комплексом жизненных впечатлений человека, вызываемую как действием сторонних для данного индивида условий, так и ее приведением к индивидуальным особенностям поведения, то такая картина и позволит понимание тем же «объективным основанием» рассматриваемых нами эмоциональных реакций.

Тем не менее, способность к удивлению все же следует определять не просто эмоцией, но и основанием когнитивной дифференциации, структурирующей создаваемую нашим сознанием картину мира. Наше сознание устроено таким образом, что, на основании имеющегося опыта оно и обращается к разделению всего потока сообщаемой информации на как бы «течения» в этом потоке, либо приносящие нечто «удивительное», либо, положим, «пошлое и банальное». И далее общественная практика, выделяя факт подобного деления, уже отличающего сознание подавляющей части общества, и вырабатывает стереотип такого размежевания, настаивая на обостренном восприятии одной группы «течений» потока информации, и приглушенного – другой. Иронию подобного положения превосходно определил Ю. Молгачев:

Например, если ты не испытываешь удовольствия от просмотров советского телевидения, то ты псих. Некоторые «психи» и «непсихи» знали об этих «диагностических» рекомендациях и использовали их в своих целях, изображая нужную модальность, «похожую по форме внешних проявлений».

Здесь следует отметить, что, с одной стороны, факты массового распространения определенных предпочтений явно предполагают известное оправдание, и, с другой, условный «стандарт» эмоционального контура личности, определяемый психологией и психиатрией уже минувшей эпохи не принимал во внимание собственно актуалистского начала таких предпочтений. То есть те признаки «асоциальной позиции» личности, что и заявлены психологией и психиатрией того времени, явно предполагали достаточно грубую оценку, хотя и собственно принцип асоциальной позиции индивида также следует видеть несколько неопределенным, поскольку значительное число особенностей индивидуальной психологии формируется именно в процессе социализации.

Тогда что касается выделения в потоке информации некоего составляющего такой поток «течения» по условиям, собственно и следующим из структуры «сознания обычного», то исходя из данных посылок такое «течение» и следует определять восходящим к культурной характеристике личности. А далее в данном отношении теперь уже обобщенная привязка элементов потока информации к условности социального стереотипа «сознания обычного» «на уровне общества» и следует понимать комбинацией, строящейся именно на статистическом основании или, в другой формулировке, предполагающей контингентное фундирование.

Способности «удивления» и «смущения» также допускают признание еще и своего рода «исходным пунктом» или основанием для любой попытки анализа специфики постоянства или «стабильности» характеристик личности. Если условная «психология» индивида предполагает вхождение в нее и в известном отношении «багажа» обретенного опыта, что непременно и модифицирует отличающее ее «сознание обычного», откуда и берет начало то же «развитие личности», то именно данная комбинация и обращается необходимостью в использовании при определении индивидуальных отличий данного интеллекта и достаточно тонких дефиниций. Более того, некоторые гуманитарные дисциплины даже явно невозможны в отсутствие подобного рода тонкого разделения, неспособности к определению отличий «раннего» Чехова от «позднего»; тогда и собственно существенность переменного компонента «накапливаемого опыта» и вынуждает нас предложить наше определение функции влияния условия подобного непостоянства на специфику «индивидуальной психологии». Возможно, что в выборе основной мысли подобного определения нам и поможет выполненный выше анализ специфики эмоциональности, формирующейся в ходе когнитивного развития.

Получение характеристики «индивидуальной психологии», скорее всего, именно и возможно при устранении влияния фактора «сознания обычного» и выделении влияния фактора «воздействия непривычного» и вот почему. Дабы детально рассмотреть основания предлагаемой нами оценки, собственно и следует прибегнуть к рассмотрению случая некоторой яркой личности и выявлению на таком примере взаимодействия сравниваемых нами факторов. Область наших интересов именно такова, что больший объем деталей, так или иначе связанных с индивидуальной психологией нам известен относительно личности В. Ульянова (Ленина). Итак, можно ли сказать о данной яркой общественно-политической и литературной фигуре, что этот человек «сформирован марксизмом», как ему самому неоднократно доводилось определять характерный его психике объем «сознания обычного»?

Из изучения биографии Ленина можно узнать о его способности использовать любые обстоятельства для решения стоящих перед ним задач, будь то борьба за власть в партии, заключение Брестского мира, конфликт с Троцким в 1920 году, введение НЭПа, и, наконец, неудавшаяся попытка устранения от власти ставшего его преемником И. Сталина. Где и какой марксизм, теория, исходящая из начал условно-статистического социологизма, обеспечил Ленину знание индивидуальной и массовой психологии, способность создания коалиций, тактического маневрирования?

Как бы то ни было, но приведенный нами пример все же следует понимать лишь иллюстрацией принимаемого и нами постулата о доминировании в рационализированной эмоциональной сфере человека обработки непривычного перед возможностями нормализации при помощи «сознания обычного». В самом деле, часто заинтригованные модной безделушкой мы, набирая опыт обращения с подобным новшеством, часто удивляемся: а что, собственно говоря, позволило нас так увлечь? На деле также свойственный человеку и в известном смысле «опыт обращения с непривычным» обращается и условием понижения уровня воздействия составляющей неординарности некоторого незнакомого нам содержания. В балладе «Сон Попова» А. К. Толстой просто отказался приписать своему персонажу качество находчивости, присущее, например, Швейку, умеющему «растрогаться» на граничащей с абсурдом проповеди фельдкурата Каца. Иначе бы герой «Сна Попова» смог изобразить бы себя одетым в маскарадный костюм человеком, еще бы и подкрепив неординарность ситуации каламбуром.

Тогда посредством обобщения изложенной выше аргументации мы и позволим себе формулировку следующего правила – сопоставление с «сознанием обычного» и следует определять именно второй операцией идентификации поступающего содержания, выполняемой по исчерпании сознанием наличных способностей неординарной реакции на неординарность приносимого коммуникацией отклика. И только по завершении подобной многозвенной проверки человек ощущает в себе готовность запустить моторную активность, в частности, известную нам под именем эмоций «удивления», «смущения». Вероятно, здесь допустимо и расширение перечня предполагающих подобную форму запуска видов моторной активности, но мы уже заведомо ограничили анализ рассмотрением всего лишь двух подлежащих анализу примеров.

В определяемом данным правилом смысле и оценку «индивидуальной психологии» прежде всего и следует видеть оценкой способностей психики к блокированию неординарности ситуации и только после этого оценкой присущего данному индивиду «сознания обычного», представляющего собой редуцированную модель знакомого ему опыта. В смысле «функционального потенциала» индивидуальной психологии существенно большее значение и приобретает функция воспроизводства спекулятивно-комбинаторной способности, нежели такое значение отличает функцию хранения осведомленности, - именно в данной идее и следует видеть основное содержание предлагаемой нами схемы.

Далее, уже обрисованные здесь контуры в целом возможностей проявлений эмоциональной реакции позволяют нам с несколько более определенных позиций затронуть и проблему автоматизма возникновения таких эмоций как «удивление» и «смущение». Первое, к чему может иметь отношение проблема характера порождения названных эмоций – это способность контроля со стороны конкретного участника коммуникации той последовательности, что определяет собой процесс поддержания подобной коммуникации. В данном отношении, опять же, следует привести пример Швейка, стремящегося своим ответом парализовать ход мысли пришедшего к нему в камеру фельдкурата Мартинца: «Не могу я дать Вам, господин фельдкурат, никакого духовного напутствия». Или здесь же следует вспомнить стремление Ленина исключить из рядов большевиков любого неверующего в истинность изрекаемых им слов.

Сознание партнера по коммуникации, начиная с момента подключения в продолжение такой коммуникации на правах «ведомого», фактически и признает себя именно в роли пассивного участника, откуда и отказывает себе в возможности наложения на развитие коммуникации какой бы то ни было собственной конструирующей активности. В занятии им подобной позиции «пассивный» участник коммуникации и отводит себе роль не более чем когнитивного «регистратора» своего, возможно, в большей мере вынужденного поведения. Тогда в структуре поведения человека, перестающего расценивать себя в качестве включенного в некоторую коммуникацию на положении ее «творца» и видящего себя только в роли получателя информации (вообще «направляемого» участника) начинает преобладать цель не более чем поддержания способности к воспроизводству состояния подобного «включения». Поэтому основанием для исследуемых нами эмоций и следует называть мотив «потери способности отслеживания», невозможный в условиях доступности для данной личности роли доминанты при координации собственного поведения с некоторой активностью стороннего происхождения.

Но если следовать принципу, характеризующему организацию сознания как своего рода «однопотоковый процессор», то отсюда и возможно то предположение, что, с одной стороны, функционал подобного отслеживания, и, с другой, «флаг» установки слежения (это понятие заимствовано из области микропроцессорной техники), принадлежат не тому же самому, но уже различным уровням «структуры активности». Если собственно «слежение» и следует понимать открытым для непосредственного контроля, то сложность задачи фиксации «состояния флага» будет исключать решение в условном «реальном масштабе времени». Собственно закрытость такой опции от возможности контроля и обращает акт, означающий сброс «флага» в некоторый автоматизм. Тогда только лишь в силу непосредственно «сброса флага» наше сознание и получает возможность переключения с решения задачи внешнего слежения на выполнение операции самоконтроля, некие определенные итоги которого и отражаются нами посредством воспроизведения моторных комплексов, относящихся к реакциям «удивления» и «смущения».

В то же время в условиях вовлечения индивида в совершение акта коммуникации и в условиях занятия им здесь доминирующей позиции, в частности, смущение возможно лишь в обстоятельствах выявления им отсутствия адекватности, отличающего в известном отношении «ответвляющуюся» реакцию другой стороны. Например, если преподаватель в момент чтения лекции обнаруживает, что излагаемая тема вызывает у аудитории непонятные для него и проецируемые именно на него ассоциации. Но в данном случае сама наша модель никоим образом не претерпевает изменения, – просто для представленного посредством данного примера случая функция коммуникативного доминирования переходит от преподавателя к аудитории.

В чем же тогда и следовало бы усматривать «биологическую» целесообразность эмоций «удивления» и «смущения»? Можно лишь предполагать, что для человека, сама возможность существования которого и определяется присущими его психике когнитивными способностями, важно условие поддержания контроля, отслеживающего процесс поступления информации, и, в частности, в рамках такой схемы ему важно придерживаться определенных характерных для осуществления коммуникации «ролевых позиций». Например, лучше дать понять собеседнику о наступлении состоянии «сбоя» в общении, нежели просто формально (буквально) продолжать получение от него информации, уже воспринимаемой в качестве когнитивного хаоса. Или, скажем, для случая удивления все же более рационально как-то структурировать необычные данные, нежели просто наделить их какой-либо бессистемной квалификацией.

В рамках осознания сложной и диверсифицированной биологической целесообразности «удивления» и «смущения» также следует понимать возможным и ответ на вопрос о предмете интенциональной заданности рассматриваемых нами эмоций. Поскольку природой, порождающей подобные эмоции, и следует понимать состояние сбоя в коммуникации, или, следует напомнить, определенную выше «регрессию» к уровню «сознания обычного», то здесь для нас вряд ли откроется возможность отождествления таких эмоций как наделенных интенциональной природой. Человек тогда и позволяет признание реализующим интенциональность, когда и рассматривается случай проявления им эмоциональной реакции, собственно и порождаемой в его сознании именно при попытке осознания «факта необычного», но никак не в обстоятельствах ситуации отката к пассивной позиции возвращения к «сознанию обычного».

Если в обычном случае интерес философии и сосредоточен на рассмотрении специфики влияния биологической составляющей на психические и социальные возможности человека, то наш случай благоприятен для исследования обратной формы влияния: когнитивной способности на биологические практики действия механизма высшей нервной деятельности. Дело в том, что, по-видимому, для характерной человеку когнитивной активности важна возможность концентрации на наиболее существенном содержании при передаче обслуживания второстепенных функций на «уровень подсознания». Например, нам важна автоматическая натренированность таких механизмов как речь и письмо, чьим основанием непременно и следует определять некоторые когнитивные факторы. В подобном отношении и возможно понимание, что именно социальной эволюции и удается пополнение комплекса возможностей человеческой биологии автоматизмами переключения (отключения) когнитивных процессов.

Любопытной представляется и значимость подобного научения человека еще и для выработки механизмов доводимого до автоматизма «контроля» производимого когнитивного обмена, сопровождающегося реакцией выдачи в коммуникацию признаков состояния «отключения» из происходящего процесса обмена (или, как в случае «удивления», отключения процедур внутреннего обмена). Получающий новые данные мозг, обнаруживая свое бессилие в попытке отслеживания связей поступающего контента, тогда и сохраняет лишь в известном отношении «биологический» контроль за не более чем корректностью загрузки получаемого контента, что, по-видимому, требует приведения в действие хотя, возможно, и не биологических полностью, но, как бы, только «специфически» биологических ресурсно обеспеченных систем. Именно здесь, где и прошли в прошлом пути развития сервисных функций мозга, и следует искать основной вектор специализирующей биологической эволюции вида «человек».

Но в таком случае и значение «движущей силы» развития личности и непосредственно специфики «выраженности» личностного интереса непременно и позволят отождествление такой условности, как нечто комплекс по имени «эмоциональный фон». Здесь мы полностью разделяем точку зрения Ю. Молгачева, представлявшего, что

Чем больше приятного, неприятного или неожиданного в общении, тем больше вокруг этого эмоций и меньше безразличия. Чувство бессмысленности - это, наоборот, результат эмоциональной пустоты.

Также следует признать правоту и другой предложенной им идеи, определяющей инициирующую роль эмоций в индивидуальном поведении. В какой-то мере, в аспекте поднятых нами проблем, справедливо и замечание, указывающее на способность личности обретать стремление к получению эмоций и «удивления», и «смущения». Подобные мотивы, скорее всего, и проявляются у путешествующих или у зрителей фильмов ужасов или психологических драм.

Именно в наличии подобных мотивов и следует видеть отличие обсуждаемых нами эмоций рационального происхождения от их «гедонистических» аналогов, что, все же, придают не служащий совершенствованию личности интенциональный потенциал, но не более чем обеспечивают формирование функционального или предупреждающего (тормозящего) посыла на совершение определенного поступка. Эмоции же рационального происхождения мотивируют в нас не деятельность по развитию наших способностей, но придают новые возможности когнитивного подкрепления поступка, способствуя в смысле подобного подкрепления корректности отработки стимулирующего воздействия.

Другое дело, что функция данных эмоций, собственно и состоящая в осознании полноты наличествующего у нас знания или уместности некоторой возможности, предполагает и косвенную форму позитивного воздействия, – мы благодаря подобным эмоциям как бы «делаем себя умнее». Еще одной формой «психологического эффекта» эмоций рационального происхождения и следует понимать своего рода снятие с нас «нагрузки активности». Поскольку присущий подобным эмоциям механизм действует именно на основе инициации или возвращения на уровень «сознания обычного», мы еще нарочито можем искать удивления или смущения ради обретения спокойствия, снятия с нас нагрузочного давления практики поддержания остроты реакции. Благодаря приносимой ими «приторможенности» эмоции рационального происхождения обращаются еще и средством «разгрузки» действующих в составе человеческой психики систем комбинаторного поиска.

Рядом с эмоциями рационального происхождения следует поставить и отличающие человека способности прогноза эмоциональной ситуации. В некоторых случаях, в соответствии с определенным «планом поведения» в индивиде вызревает идея нежелательности проявления эмоциональных реакций рассматриваемого нами рода. Как описывает подобное положение вещей Ю. Молгачев:

… оценка этого поведения, через твою реакцию на него в виде внешнего действия (ответного поведения) или переживания внутреннего состояния. Оно нам сообщает, что надо прекратить собственное неловкое поведение. Когда ты стучишь в дверь, ещё нет никакого наблюдения реакции того, кто за дверью, но тобой уже руководит «программа смущения» от возможной неловкой ситуации. Когда ты смотришь на чужую неловкость, это ведь прежде всего твое поведение. Которое, благодаря эмоции, ты начинаешь корректировать. В противном случае ты будешь бессовестно продолжать наблюдение.

Названные нашим оппонентом «программы» контроля смущения или удивления определенно не позволяют признание всего лишь «элементами эмоционального фона» человека. Подобные программы именно и следует видеть своего рода интенциональностью, собственно и предопределяющей нежелательность самопроизвольных реакций, к числу которых следует отнести и любые эмоции, и, в некоторых случаях, и особые формы поведения, направленные на избежание всякого проявления таких реакций. Хотя ничто не мешает не только предположению в мышлении, но и непосредственно наблюдению форм поведения, напротив, стимулирующих эмоциональные проявления. Так девушка, в случае симпатии к молодому человеку, специально поощряет его на то, чтобы он ее и «смущал», и «удивлял».

Именно подобный набор аргументов и позволяет нам определение различных надэмоциональных «программ» уже в качестве своего рода когнитивного «результата самопознания» индивида, где собственно подобное самопознание и позволяет признание неким функционалом, адресуемым индивидом самой своей способности проявления неконтролируемых реакций. Как мы понимаем, существенное для индивидуальной психологии соотношение между силой эмоционального проявления и, напротив, противодействующей ему силой надэмоционального контроля именно и подлежит индивидуальному определению, и равновесие в противоборстве подобных сил допускает смещение как в одну, так и в другую сторону. Для нас же существенно не доминирование эмоциональной или регулятивной составляющей, но возможность отделения механизмов надэмоционального контроля от непосредственно автоматизма эмоциональных проявлений. Хотя, как мы видим, специфика «готовности» к подобным проявлениям каким-то образом допускает изменение и собственно индивидом.

Последней проблемой, непременно заслуживающей рассмотрения в рамках настоящего анализа, следует признать проблему влияния уровня эмоционального развития личности на содержание проявляемых данным человеком эмоций. Можно предположить, что человек, неспособный разнообразить цели своего поведения, и сводящий личностную телеологию к гедонистическому позитиву (низкоуровневым положительным эмоциям), и эмоциональную картину в целом будет сводить к бинарной оппозиции «плохое – хорошее». В данной оценке нас в некоторой степени поддерживает и Ю. Молгачев, склоняющийся к той оценке, что принцип «счастливого конца» свойственен кинофильмам по причине:

Чтобы продать их эмоционально обделенным. Не всякий может генерировать настоящую эмоцию, используя отражение собственных представлений... а хочется.

Но, в таком случае, каким именно образом специфика своего рода «монотонности» эмоциональной картины способна влиять на работу механизма эмоций рационального происхождения? Здесь нам придется вспомнить странную зависимость: благополучие жизни требует разнообразить ее острыми ощущениями; так относительно благополучные римляне и современные жители «сытой» Америки оказались любителями острых зрелищ: римляне – гладиаторских боев, американцы – фильмов ужасов (самый кассовый жанр в американском кинопрокате последних лет). На что же именно способна указывать подобного рода зависимость?

Возможно, подобного рода зависимость и позволяет признание свидетельством, подтверждающим необходимость поддержания некоего «нормального» состояния эмоционального климата посредством определенного баланса позитивных и негативных эмоций. В отсутствие определенного компонента подобной «эмоциональной экологии» и наступает перекос, в частности, предполагающий в случае негативного смещения баланса рост градуса эмоционального накала, и случае позитивного смещения баланса – предполагающий возникновение эмоциональной апатии. Иными словами, влияние эмоционального смещения баланса и следует связывать со смещением в ту или иную сторону специфики «остроты» реакции. Но, в таком случае, что же означает условие «остроты» реакции для интересующих нас эмоций «удивления» и «смущения»?

Скорее всего, повышение остроты реакции снижает уровень когнитивной осознанности побуждения, что выражается в возникновении такого положения, когда для эмоциональных людей присущие им эмоции рационального происхождения строятся в излишне быстрой и беспорядочной форме. У таких людей присущее им удивление или смущение, с одной стороны, «не слишком задерживается», и, с другой, требует как можно более быстрого завершения в получении ответа на волнующий вопрос. В этой связи мы допускаем, что ситуацию повышающего быстроту реакции избытка негативных впечатлений как раз и следует понимать почвой идущих от излишне эмоционального отношения к жизни массовых психозов. Эффект противоположного порядка, проявляющийся в снижении остроты реакции, и следует определять основанием для укоренения того рода особой «модальности» удивления, что, например, принимает вид резонерской интеллигентской рефлексии. Правы мы в своих оценках или нет, в любом случае следует согласиться, что градус эмоционального фона явно позволяет признание существенным фактором, определяющим собой содержательное наполнение эмоциональных реакций рационального происхождения.

В завершение настоящего анализа все же необходимо рассмотрение следующего, возможно и несколько наивного, риторического вопроса: а почему кошки не смеются? Один вероятный ответ на такой вопрос и следует видеть в признании факта, что в сознании животных не просто отсутствует разделение когнитивных и рефлекторных процессов, но, в дополнение к этому, там неизвестна и модуляция в трех модальностях времени при фактическом функциональном востребовании одних лишь рефлексов. И одновременно другим вариантом подобного ответа следует понимать отсутствие в психике животных рассматривавшихся здесь когнитивных форматов. Психику животных и следует понимать лишь «психикой активности», но никоим образом не психикой рефлексивной способности «понимания обыденного», и потому животные и неспособны, отталкиваясь от позиции «видения» к формированию оппозитного ему положения «несоответствия». А тогда именно потому, что обязательной почвы всякого комизма - эмоции удивления, - у них не образуется, то животные и не наделены склонностью к юмору. Прямая деятельностная нацеленность поведения и психики животных и не позволяет им формирования такого богатства эмоционального мира, что и порождало бы возможность проявления таких форм пост-эмоциональной одержимости, чем и следует понимать смех, явно ограничивая эмоциональный ряд животных, скорее всего, лишь гедонистическими формами реакций.

В таком случае, какое же значение отличает наш анализ предмета «эмоций рационального происхождения», если судить с точки зрения копилки философского опыта? Философия, наблюдая действительность феномена, что она и склонна обозначать посредством понятия «сознание», как мы можем судить, непременно и поспешает с началом собственных исследований природы данного предмета. Но она, как мы думаем, не уделяет должного внимания составляющей методологии своего аналитического метода, в любом случае нетривиального по причине именно сложности исследуемого предмета. Отсюда философия и разрождается различными схемами психической активности и психической способности, лишь примитивизирующими природу психического, собственно и строящимися либо посредством бинарной оппозиции, либо посредством выделения жестко локализованных функций или способностей, или посредством разного рода концепций как бы «простых» форм «продукта» сознания.

С другой стороны, если хотя бы прибегнуть к поверхностному обозрению анналов психологии, то какую именно картину изучения там проблематики эмоций, конечно, не рассматриваемых нами эмоций «рационального происхождения», но именно эмоций как таковых, и обнаружит подобный обзор? Допускает ли психология собственно возможность прямого переноса некоторой созданной ею модели эмоций на философскую почву и исследование с ее помощью все той же проблематики «сознания»?

Знакомство с психологической теорией эмоций приводит, увы, только к разочаровывающему результату: психология не содержит не только устойчивой структурной теории эмоций, но и не формулирует само по себе строгое представление о предмете «эмоций», относящееся хотя бы к наиболее простому здесь феноменологическому уровню. Прямо говоря, автор этих строк, столкнувшись с данным фактом, пережил непосредственно эмоциональное состояние «удивления». (Исключение здесь, пожалуй, составят ряд позднейших как непосредственно психологических, так и философских исследований эмоциональности [1].) Психологии, как оказалось, и по сей день в точности не удается установить, как же именно и следует рационализировать картину психической активности, определяемой понятием «эмоция»: описывать ли с помощью подобного понятия собственно проявления поведения или ограничивать объем данного понятия лишь функционалом настройки или задания тональности поведению.

Наш выбор между различными психологическими теориями эмоций в общем совпадает с выбором автора популярного учебника «Физиология высшей нервной деятельности и сенсорных систем» А. С. Батуева, понимающего эмоции не реакциями непосредственно уровня процесса поведения, но реакциями, образующими фон поведения. Наиболее близко, по его словам, к созданию соответствующей теории приблизилась гипотеза П. В. Симонова:

П. В. Симонов (1964, 1987) пытается объединить потребностно-мотивационый информационный факторы генеза эмоций, понимая под эмоциями отражение мозгом человека и животных какой-либо актуальной потребности (ее качества, величины) и вероятности (возможности) ее удовлетворения, которую субъект непроизвольно оценивает на основе генетического и ранее приобретенного индивидуального опыта.

Правило возникновения эмоции представляется в виде структурной формулы:

Э = П (ИН - ИС),

где Э — эмоция, ее степень, качество и знак; П — сила и качество актуальной потребности; (ИН — ИС) — оценка вероятности удовлетворения потребности на основе врожденного и приобретенного опыта; ИН — информация о средствах, необходимых для удовлетворения потребности; ИС — информация о существующих средствах, которыми реально располагает субъект. (А. С. Батуев, Указ. соч., с. 181-182)

В таком случае и философии следует ограничиться лишь собственным опытом, в попытке сохранить надежду и на последующий прогресс предметного направления познания «психология». Время детальных структурирующих теорий психических функций, по-видимому, пока еще не наступило.

Но исследование психических способностей человека все же следует понимать не философской, но именно психологической задачей. Философии же следует остановиться на стадии теоретического обобщения равно и конкретных результатов психологии точно так же, как и, с одной стороны, связи биологизма психики с миром в целом, так и, с другой, структуры психических продуктов с нормативностью сферы идеального. Прочей же проблематике – анализу процедурных особенностей, инструментария и возможностей функционирования психики – и следует составить собой предмет психологического исследования. Тогда и наш контурный анализ проблематики сложных эмоциональных реакций «удивления» и «смущения» всего лишь и позволяет вывод о связанности подобной способности с действительным «арсеналом» средств поддержания психической активности и проблематичности экспериментального исследования данной области психики. Нам лишь следует ограничиться выражением надежды, что найденные нами только контуры проблемы «эмоций рационального происхождения» все же привлекут внимание практических психологов и непосредственно к данной проблеме, так и побудят уделить внимание и проблеме сложности отношений физиологического и когнитивного механизма в психике.

06.2006 - 10.2016 г.

Литература

1. П.Э. Гриффитс, «Базисные эмоции, сложные эмоции, макиавеллистские эмоции», 2004.
2. А.С. Батуев, "Физиология высшей нервной деятельности и сенсорных систем", М., 2005.
3. П. Каррутерс, "Метапредставления у животных: мнение скептика", 2007.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru