Фреймовая структура лингвистически
предназначенного смыслового номинатива

Шухов А.

Практическая лингвистика, обобщая свои коллекции подлежащих отдельному исследованию языковых смысловых номинативов, причем в подобном отношении непременно и наделяемых признаком «самостоятельных» смысловых форм, и приходит в этом к достаточно странной на взгляд стороннего наблюдателя идее «ускользания» смысла, его «размывания», «растворения» и «утраты». Еще в большей мере подобная идея наполняет и т.н. «философию языка», непременно и разделяющую представление о категорической недопустимости построения для зачастую весьма свободного в своих семантических «увлечениях» языка той же действительно адекватной, а, отсюда, и неизбежно «изощренной» классификации. Здесь даже следует согласиться с правомерностью допущения, что своего рода «убежденность» лингвистики в правильности ее принципов «строгой» классификационной редукции непременно и позволяет оценку, собственно и определяющую подобное видение проявлением убеждения в невозможности построения какой бы то ни было особой «таблицы элементов» смысла. Как можно полагать, и вытекающая отсюда полная невозможность «упорядочения смыслов» и мотивируется в лингвистике не просто представлением о невозможности определения смыслов как таковых, но и осознанием факта, что лингвистическая методология не в состоянии образовать формализм, служащий «знаком» (то же самое – носителем) элемента «сложного» смысла, собственно и позволяющего решение подобной задачи. Лингвистика и философия, столь преуспевающие в ограничении доступного для них поля опыта лишь рассмотрением предмета заведомо упрощенных структур смысла, пока не спешат с какими-либо предложениями еще и в части обретения способа построения (разбиения) этого поля, что и позволило бы его «население» и некими полиформатными «элементами смысла».

Следуя подобным посылкам, мы и позволим себе предположение, что образование модели «поля» языка, предназначаемого для наполнения «элементами смысла» и следует признать возможным на условии отсутствия обременения относящихся к подобному полю структур какими бы то ни было условиями стороннего нормирования. Структурирование «подсмыслового» поля на основании подобных принципов и означает согласие на использование в подобной модели смысловых нормативов непременно тех языковых конструкций, что определенно и не подчиняются нормированию со стороны лингвистических нормативов других «полей» языка, в частности, фонем, лексем, грамматических оборотов и т.п. Спецификой связи смысловых норм с прочими нормативными началами вербального синтеза или даже «строительства» потому и следует видеть практически полностью произвольный порядок построения, и мы в таком случае при определении общих принципов «поля» элементов смысла языка и откажемся от обязательства связывать себя условием выделения обязательно упорядоченного наличия таких связей. Связь смыслового и конструктивного полей языка, на наш взгляд, непременно и будет позволять определение в качестве отношения произвольного характера, но данная особенность вовсе не указывает на неупорядоченность самой по себе организации данных полей. Возможно, если модели смыслового и конструктивного полей языка все же будут построены, то и проблема создания модели связей, объединяющих два таких поля, найдет свое успешное разрешение.

Теперь уже переходя к стадии предметного анализа, мы и предпримем попытку рассмотрения следующей проблемы: позволяет ли предмет (смыслового начала) языка его понимание предметом системы, несущей признаки консервативности или революционности? И решением подобной проблемы мы и позволим себе согласие с оценкой, что и признает очевидную невозможность получения здесь «категорического» ответа. Конечно же, и для языка справедливо выделение таких естественно консервативных частей как грамматика и морфология, и такой традиционно лабильной части как лексика, но подобная оценка не претендует ни на какой статус, отличный от «статистического принципа». При преимущественной правильности выделения обычно консервативных и обычно неустойчивых элементов некоторые слова способны тысячелетиями не менять основных признаков, когда некоторые морфологические формы, что как бы «даже самой природой» предназначены к сохранению присущей им «стабильности» уже склонны мутировать даже за непродолжительный промежуток времени.

Собственно подобная неопределенность и позволит нам обойти стороной проблему морфологических и грамматических форматов языка как в общем и целом, в принципе, все же консервативных и потому хорошо осмысленных лингвистикой, и сосредоточиться на предмете смыслового начала отдельных элементов лексического корпуса – составляющих, как показывает практика, наиболее подвижную часть языка. И тогда продолжить данное рассуждение нам и следует представлением примера той самой «подвижности», о чем, собственно и идет речь.

Естественный путь поиска примеров лексической подвижности – это изучение истории употребления тех или иных слов. Мы выберем достаточно знакомый нам русский язык и довольно распространенное в прошлом слово «товарищ». Ему и довелось пройти путь достаточно длинный смысловой эволюции от призывного «товарищи!» и до вальяжного «дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев». Первоначально применяемое в качестве знакового обращения внутри маргинальной среды, слово «товарищ» по совершении некоторой эволюции и приняло на себя функцию официозной нормы величания. В подобном смысле справедливо отметить, что данное слово и претерпело практически полную смысловую инверсию.

Но сама по себе релятивность формализованных смысловых номинаций, конечно же, столь эластична, что ее трудно ограничить и пределами узкой смысловой относительности. Функция «обозначения» такова, что средством ее воплощения и следует понимать даже не объект, но, скорее, процесс порождения нечто обозначающим не просто элемента, но целого класса особенностей действий и употребления средства обозначения, откуда и конкретной операции наделения обозначением и остается лишь установление дифференциации по классу модальных признаков («вчера был» свежим). Если в продолжение данного примера предложить еще и дополнительный пример, то человек, догадавшийся уже в начальной стадии социальной истории использовать обозначение звуком для указания смысла, на более высоком этапе социальной истории реализовал и возможность употребления нотной записи для обозначения звучания. Изначально партийная принадлежность, например «социал-демократ», фактически и характеризовала лишь специфику наличия определенных убеждений, а далее потребности обслуживания функции обладания этими убеждениями и породили целый куст номинативов партийной принадлежности (от «сочувствующего» до «генерального секретаря»).

В результате нам и открывается возможность констатации такого явления, как теперь уже нечто «история развития» лингвистического смыслового отождествления, когда и собственно смыслы будут позволять и возможность такого рода связи, как «отношения очереди наследования». В системе отношений подобной очереди смысл «футболист» и обращается параопределением смысла «нападающий», а смысл «результативный игрок» – и принимает значение метаопределения основного для него «нападающего». Как мы видим, разнообразие смыслового моделирования столь широко, что, скорее всего, это уже в принципе будет исключать правомерность такой гипотезы, как идея устранения релятивности смысла. Следовательно, смысловое определение возможно не как онтологически полное определение, но только лишь как определение «узла связей», собственно и предполагающего совмещение с подобным смыслом. Подобного рода принцип «узла связей» смысла и будет ожидать здесь попытка его реализации в предлагаемой нами схеме фрейма.

«Фрейм», исследованию которого и будет посвящено последующее рассуждение, тогда и следует понимать очевидным образцом той особенной формы наследования, в отношении чего и возможно выделение специфики, означающей наличие отношения или сочетания «доминанта(-ы) – подчиненность». Фрейм допускает установление по отношению к историческому опыту практики языка, обнаруживающей тенденцию употребления данного смысла, и выделяющей в некоей группе смыслов, связанной с, например, данной лексемой, некую наиболее существенную часть. Например, словоупотребление «дом», исходно связанное с отдельной постройкой, уже в наше время претерпевает перенесение и на такую несамостоятельную структуру как «квартира», и перенесение именно благодаря тому, что с подобным словом в языке и ассоциирована доминирующая функция «выделенного замкнутого пространства, предназначенного для обитания».

Отсюда же мы и позволим себе задание и такого предмета нашего последующего анализа, чем и следует понимать выделение ряда отдельных фреймов и исследования характерной им «доступности для модификации».

Первое, уже собственно и принятые нами посылки и обязывают нас к пониманию слова, употребляемого носителям естественного языка в функции транспорта смысла, не просто тем или иным носителем некоего единственного смысла, но и непременно носителем хотя бы двух смыслов. Первый смысл всякого слова – это уже определенный нами смысл «фрейм» (рамочная структура, связанная с выведением данного смысла в коммуникативное обращение, что и представлена в языке различными структурами – от единичного слова вплоть до формата «слово + контекст»); а собственно «якорным» началом фрейма и следует понимать лексическую основу или, согласно лингвистике, «план выражения». Второй смысл всякого слова – это смысл «семантическая единица», или «сем», придающий всякому слову смысл интуитивного понятного указания или средства идентификации некоего элемента мира, выделенного посредством чувственных (лишь изначально, а далее – и рефлексивных) способностей человека. Раскрыть высказанные здесь лишь теоретически принципы и позволит нам представление определенных примеров.

В частности, представим себе положение, когда Михайло Ломоносов, «заняв» из родительской кубышки всего, как сказал бы наш современник, рубль, и возместил с его помощью все расходы в долгой дороге от Холмогор до Москвы; и подумаем о современном молодом человеке, увидевшем на тротуаре выпавший у кого-то рубль и подкинувшим монетку ногой. Пример показывает, что язык на протяжении продолжительного времени удерживает в своем составе то же самое средство выведения в коммуникацию – лексему «рубль», собственно и отождествляя посредством подобного инструмента в значительной мере несходные (собственно, в смысле «меры стоимости») формы смыслового наполнения. Мы просто принимаем за правило, что фрейм представляет собой локус схемы, о котором можно говорить, что несущая его схема равнозначна «коллекции» нескольких указательных смыслов (название «рубль» и представляет собой имеющийся в нашем примере локус, выделенный нами как «фрейм»).

Тогда, переходя к построению логической аргументации, мы и постараемся выяснить, какой же именно механизм причинно-следственного взаимодействия и следует понимать в определенном отношении средством или «механизмом» обслуживания фреймов естественного языка? Скорее всего, нечто в известном отношении «началом логики» фрейма и следует понимать тот или иной конвенционально понятный «оператор закрепления» указателя, что в смысле предмета указания, с чем ассоциированы и закрепленные в нем семы, принципиально не связан той жесткой связью, чья типология и предполагала бы отождествление уровню «вынесения определения». Отсюда и следует понимать, что для фрейма его смысловое определение, собственно и не выходящее за пределы функции не более чем задания объекта указания, просто и следует признавать само собой невозможным. Или - как таковой «контур фрейма» и следует характеризовать как непременно такого плана условность, что определенно и не допускает определения «рубля» в статусе денежной единицы, чья покупательная способность и соответствует тому-то.

Но что же именно тогда и следует понимать как таковой «природой» фрейма, и каким именно образом тогда и следует признать возможным уже построение фиксирующей «фрейм» конвенции? Равняется ли наше утратившее основную часть негативной экспрессии слово «спекулянт» лексически в точности такому же отрицательному обозначению советского времени? В действительности ли мы переняли здесь из прошлого лишь лексический знак или наш смысловой перенос распространяется и на что-то иное, что уже не относится к лексическим средствам? Скорее всего, фреймом и следует признать такой способ выполнения семантического переноса естественным языком, для которого характерно сохранение признаковой принадлежности картины внешнего мира («яркий» и «бледный» – все равно «цвет»), с одновременным же устранением и всякой значимости того условия, что и определяет собой теперь уже специфику вариативности признака. Но в чем именно тогда и следует видеть сходство или различие между такого рода условно «дискретной» структурой и математической сущностью «переменная», если подобные условности как бы сами собой напрашиваются на проведение сравнения? Если и характеризовать собственно переменную, то ее определенно и следует признать подразумевающей адекватность подстановки любого отождествляемого ею значения на ее место нахождения в выражении, а фрейм уже определенно не подразумевает ничего подобного. Фрейм и представляет собой такое исполнение указателя, в котором возможность подстановки координируется с внешним идентификатором, например, контекстом. Возьмем, например, «монету» – это не только физический предмет, обращенный в средство платежа, но и, как мы теперь знаем, в некоторых случаях еще и инструмент: «аккуратно сотрите монетой защитный слой». Конечно, как правило, и переменная также требует отдельного определения «условий подстановки», но поскольку она представляет собой математическую сущность, эти условия и определяются из неких общих условий; как правило, значениями переменных служат численные величины (например, «любое целое число») или, скажем, строковые выражения.

Для языка же смысловая координация локализованного фреймом норматива, конечно же, именно и предполагает ситуативное определение. Желающий добраться может ловить попутную «машину», и, в то же время, механик может принимать «машину» в ремонт. Теоретически это выглядит как многократная проекция условий окружения на смысловую связь. «Фрейм», таким образом, и отличается от «переменной» тем, что для нее задано конечное условие плеча проекции условий окружения – на нее проецируются лишь объекты, следующие алгебраическим правилам, а понимание лингвистической «переменной» определяет своего рода статус гиперпеременной – и собственно переменной, и – «переменной» в смысле нормы, задающей условия образования «конструкции переменности». Например, для признака «интересный» задано не только собственно существо выделенного здесь смыслового «адреса», но и тезаурусный смысл привязанности к фокусной группе людей, собственно и отличающихся наличием подобных интересов. Причем и примеры различия в сфере интереса столь многообразны, что даже вряд ли требуют представления.

Отсюда и сам собой естественный язык вряд ли позволит понимание какой-либо «статической сущностью», но, скорее всего, его в значении уже некоей характерной миру условности и следует понимать как систему или практику, собственно и предполагающую возможность введения в ее состав новых семантических переменных. Определяя язык как нечто семантическую среду синтеза смыслового наполнения, мы и позволим себе такую форму его отождествления, как собственно и присвоение ему несколько тяжеловесно звучащего имени системы переменнообразования. В таком случае, если язык, с точки зрения исполняемой им функции среды порождения смыслов и позволяет отождествление на положении «системы», то тогда нашей непременной обязанностью и следует признать предложение некоего способа упорядочения элементного наполнения подобной системы посредством подведения таких элементов под определенные позиции нечто «регулярной» классификации. Как мы и склонны определить, собственно «принципом построения» подобной классификации и следует признать использование фрейма как своего рода «центрального» типического элемента. Тогда по отношению к определенному фрейму возможно задание как «старших» элементов, к чему он и восходит и относительно чего и представляет собой переменное содержание, а также и «младших» элементов, в его отношении лишь указывающих на избыток смыслового разнообразия и лишь запрашивающих новое развитие условности, потенциальное в смысле образования следующего фрейма.

В части подобного рода элемента, «старшего» по отношению определенного фрейма и возможно выделение, скажем, нечто нормы мультизональности, например, случая омонимии, когда лексема на параллельной основе комбинирует несколько отдельных фреймообразующих словоупотреблений. Далее, если опуститься по типологической лестнице ступенькой ниже, на собственно «уровень фрейма», то здесь и следует понимать возможной ту же очевидную проблематичность столь желанной познанию функциональной однозначности. Наш любимый пример – «монета» – способна сформировать, по крайней мере, два фрейма – одним из них будет фрейм размера и материала монеты («медная м.»), а другим – тот, о котором мы говорили выше – фрейм инструментализма (функциональности) монеты; хороший пример - монета, принимаемая автоматом в стране с хождением другой валюты. В силу подобной специфики собственно уровень смыслового фрейма и следует определять как нечто уровень мультифреймовости. Выход же нашего познания теперь уже на уровень «смысловых образующих» собственно фрейма, когда язык лишь начинает свой «проект» некоей предполагаемой далее смысловой мутации, когда смысловое соответствие только-только и начинает указывать чуть больше число явлений, чем их число, закрепленное в нормативе речи, тогда и следует определить как состояние расширения связывания. Тогда и подобающим примером тенденции «расширения связывания» и следует признать случай, когда, в частности, «торжественность», уже утрачивая связь с «радостью» только-только и образует свое сопряжение с «официозностью».

Если мы все же допускаем, что нами уже и предложен некий метод построения классификации, то тогда от нас и следует ожидать представления теперь уже и примера приложения подобной методики к семантической структуре нечто «логического объекта». И первое, на что тогда и следует обратить внимание, это собственно положение фрейма в его качестве лишь «условно» определенной сущности; в части смыслового (нелексического, иллокутивного) определения фрейм определен всего лишь в качестве области, в которой имеет место нечто принадлежащее такой области. Если имеет место фрейм «лошадь», то здесь мы и говорим о домашнем животном, принадлежащим определенному биологическому виду, и выращиваемому ввиду ряда прагматических, но не обязательно утилитарных целей человека. Второе, что присутствует в предмете данного фрейма – это ряд позиций отсечения: от «лошади» обязательно отделен «жеребенок», а, например, от «рубля» – номинально именовавшиеся рублями «совзнаки» и «керенки» известного периода, от «дома» – «нежилая постройка» и т.д. Третье – это известные запреты на связи определения: если Наполеон напечатал, а я нарисовал некие пестрые бумажки и назвал их «рублями», то такая связь определения отвергнута в языке и переадресована к определениям «игрушечных» или «фальшивых» денег. Или – если ребенок запряг родителя в санки и называет его «лошадкой», то в данном случае и происходит выделение фрейма смыслового распространения (лингвистически правильно использовать термин «семантический перенос») того же самого слова на игровую роль «лошадь».

Итак, насколько мы можем судить, с точки зрения логической схемы фреймовую структуру и будут отличать, как минимум, три следующих вида признаков: признак 1-го рода - локализации условием области существования, признак 2-го рода - локализация указанием позиций отсечения и признак 3-го рода - локализация корректностью связей определения. Собственно наложение подобного нормирования и обращает фрейм комбинацией определенности по признаку 1-го рода, изменчивости 2-го рода и принадлежности закрытой форме 3-го рода. Но чем же тогда и следует определять фрейм уже в качестве некоего представленного в мире порядка или условности?

Собственно обрести понимание, что же такое и есть фрейм в его качестве некоего характерного миру содержания тогда и можно будет посредством представления двух следующих «объемов» отличающих его признаков: объема специфики фрейма в качестве существования и объема его специфики в качестве предопределения (причинности, комплекса причин). Тем не менее, все же следует понимать, что мы уже лишены возможности представления фрейма «в качестве существования», поскольку тот или иной фрейм именно в той части и «не предполагает определения», что никогда не отторгает перспективу последующего расширения или дополнения. Фрейм внутри себя может содержать всевозможные комбинации сущностных связей, в том числе и альтернативных, – например, под «режущим инструментом» можно подразумевать как привычные твердые резцы, так и высоконапорную струю воды (а типизирующее понятие «одежды» не исключает и экземпляр «фиговый листок»). Чтобы тогда не отвергать возможности охвата фреймом такой структурной зависимости как альтернативные исполнения, нам и следует обратиться к такой возможности его истолкования, как задание лишь в качестве комплекса причин, порождающих и некие несомненные следствия.

Таким образом, фрейм и позволит понимание никоим образом не группой «вариантов исполнения», но именно нечто функционально уподобленной группой условностей, опирающихся в моделирующем объединении на принцип схожего или аналогичного порядка завершения обслуживаемых (обеспечиваемых) ими случаев. В таком случае, «логику фрейма» и следует понимать логикой процедуры, но не самой процедуры в лице порядка воспроизводства ее процедурной последовательности, но логикой процедуры, как логикой неких порождаемых ею итогов. Подобную «логику» процедуры и следует понимать связанной с условиями распространения образующих процедуру связей (признак 2-го рода) и с условиями, скажем так, «мощности» (реальности) процедуры («ветерок» – он никак не позволяет его отождествления «ветру»). Отсюда и следует понимать возможным обретение лишь единственной определенности, – фрейм определенно исключает понимание в качестве нечто наделенного строгостью исполнения «объекта» одновременно же и допуская понимание уже в качестве групповой системы блокирования (интеграции) процедур, схожих по характерной им способности наложения на близкие или сходные случаи.

Итак, если подходить с позиций формальной логики, то язык, несколько пренебрегая ее принципами, и вводит в действие его собственную другую логику – ту, где «в жертву» стабильности процедур и приносится специфика стабильности объектов, собственно и подвергаемых таким процедурам. Хотя, с другой стороны, собственно специфику фрейма и следует определять как очевидное свидетельство недостаточности собственно логики, как правило, и подразумевающей неизменность предмета, но не уделяющей внимания тому, что сами собой отношения допускают и возможность порождения и от вовлечения в них и совершенно разных «пар» предметов. Похоже, что для логики явно невозможен тот способ проведения аналогии, что и имел место в случае построения «планетарной модели» атома. Тогда и как таковую «логику фрейма», в случае придания подобному представлению образной формы, и следует обозначить как логику «гиперглагола»: собственно фрейм и обращается объединением нескольких, рационально связанных как «близкие» смысловых употреблений (вариантов использования) имени.

Фактически этой нашей оценкой мы и призываем логику к обращению к такому предмету, чем и следует понимать комплексный анализ двух различных форм похожести: похожести условий (характеристик), что имеет место в традиционной логике, и похожести построения последовательной цепи вырождения, что имеет место во фреймовой модели смыслового локуса. (Рубль, хотя бы ломоносовский, хотя бы современный имеет смысл в части использования в расчетах, или аналогичным образом возможно и сопоставление тока жидкости с электрическим током.)

Если это так, то что же именно и способно следовать из предложенной нами концепции фреймовой модели уже непосредственно для лингвистики? Первое – это принцип непрямой функциональности языка. Язык открыт для собственного пользователя только в части его способности предлагать пользователю возможность опоры на уже знакомый опыт употребления той или иной лингвистической конструкции. Второе – то, что язык наделен и несколькими источниками развития, и один подобный источник и относится к возможности переноса на прежний корпус средств и вновь обретаемых форм смысловой ассоциации. Язык, таким образом, и следует видеть никак не нечто «объектом», но непременно процессом постоянной смысловой эрозии и смыслового членения и синтеза.

Более того, предложенная нами концепция «фрейма» требует и куда более тщательного отношения к предмету «элемента» языка. Элемент языка непременно и предполагает описание, проясняющее аспект характерной ему стабильности, – как правило, большей у специфических обозначений редких смыслов («уключина») и меньшей – у распространенных смыслов («окружность» или «железо», последнее теперь применяемое и в качестве имени сущности «схемные модули компьютера»). Иногда некие смыслы сами по себе уже куда реже находят употребление в своем исходном смысловом отождествлении («ярмо»), собственно и присутствуя в языке непременно в связях распространяющих отношений. Таким образом, обязательным первым шагом любого анализа какой бы то ни было лексической единицы и следует признать обобщение перечня привязываемых к данной единице фреймов. И только по выполнении подобного анализа и следует допускать возможность теперь уже обращения к непосредственно определению смыслового наполнения выделенных фреймов.

Логические последствия применения принципа фреймовой структуры в данном случае куда глубже лингвистических последствий. Проблема фрейма прямо ставит две вытекающие из нее проблемы: проблему глубины определения и проблему размаха вариативности сущности. Вопрос о глубине определения связан с тем, что действие вынесения определения связано с нашим пониманием нормативности признаков, собственно и допускающих применение при построении данной интерпретации. Например, образец достаточно медленного процесса и выводится в нашем понимании из доступного наблюдению порядка событийного членения и тогда «медленный» процесс и выключается нами из списка оснований унификации для построения на нем отношений «посредством» данного процесса. Примером здесь и следует признать известную в физике проблему отнесения стекол или смол к «жидкостям», а в социологии – неспешного восприятия обществом новой культуры в статусе «революции». Для проблемы вариативности сущности мы вновь воспользуемся монетарной иллюстрацией (просто эффективно наглядной, аналоги подобному представлению присущи и физическому миру). В период инфляции минимум покупательной способности денежной единицы соответствует, положим, миллионному номиналу. В отношении покупательной возможности меньший номинал, положим «сто тысяч», уже лишается платежного качества, и, при этом формально существует еще и денежный знак единичного номинала. Можно ли в данном смысле подойти к определению сущности «деньги» с функциональной точки зрения, с позиций возможности осуществления данным денежным символом платежной функции? Или, напротив, справедлива номиналистическая проекция – если некий материальный предмет или объект банковского учета обозначен как «денежная единица», то здесь и правомерно признание и за подобной условностью функции отождествления «мера стоимости»?

Таким образом, семантический статус сущности и следует понимать непременно и включающим в себя статус семантических пределов различимости, хотя при синтезе смысла данное условие зачастую и не открывается осознанию. Тогда какой именно вид и способно принять определение рациональности фактически выстраивающего естественный язык принципа как бы «постепенной» экспансии смыслового отождествления лексического номинатива?

То есть теми, кто, скорее всего, самыми первыми и додумался (на наш взгляд, самого собой не вполне рационального) до принципа «бритвы Оккама» именно и явились носители естественного языка. И первым нормативом, собственно и получившим применение в естественном языке и следует признать принцип идентификации вновь находимого смысла при помощи уже присутствующего в данной языковой традиции аппарата номинализации. Хотя, конечно же, здесь не следует и упрощать, и язык, помимо приема описания новой сущности уже существующими средствами располагает и другими приемами сущностного моделирования, например, в ряде возможных случаев таким альтернативным методом можно признать и то же звукоподражание (недавнее достижение последнего – слово «пинг-понг»).

Но и основной мыслью собственно и предложенного нами понимания предмета естественного языка и следует видеть идею того, что язык сам поддерживает себя в осуществлении своей функции «среды доминирования» функционально рационализирующего отношения к смыслам. Язык, построенный по модели фреймовой структуры смысловых полей лексических единиц, отбрасывает всякие условно совпадающие значения, и применяет только такие смысловые проекции, для которых он способен утверждать функциональную осмысленность их включения в данное смысловое единство. Например, явно языковая модель сущности «продукты питания» изолирует продукты, предназначенные для питания как такового от той части таких продуктов, что уже совмещают и процесс питания, и времяпровождение – «леденцы» и «семечки». Более того, в более примитивных языках, называемых «синтетическими», эта рационализация носит ультимативный характер, отображаясь в падежной и лексической структуре, а в более развитых – «аналитических» – связана с одной лишь спецификой смысловой адаптации, уже не отражаясь на лексических и грамматических формах.

Язык, собственно и претерпевая определенное усовершенствование по мере прохождения его исторического развития, и обнаруживает склонность к устранению в нем изначально животной основы в виде сигнальной системы и переходит к развитию уже в качестве метасигнальной системы, первоначально и замыкаясь на метод смысловой локации категорийной функциональности (например, посредством падежей). Далее уже собственно «логика» подобного развития и вынуждает отказ языка от подобной практики и переход к практике смысловой конвенции в отношении смысловых значений ассоциируемых элементов. Примеры подобного положения особенно и очевидны тогда, когда развитие лексического корпуса языка переходит на практику «получения поддержки» от такой символосинтезирующей системы как наука. Понятия, вносимые в корпус языка наукой, и представляют собой, во-первых, предмет строгого определения, и, во-вторых, их языковое обращение еще и предполагает обязательный контроль со стороны науки. Так, в частности, если понятие «геометрическое пространство» и позволяет признание как предполагающее дальнейшее расщепление, то наука и устанавливает отдельные лексические знаки для каждой сущности, собственно и выделяемой в подобном расщеплении («Евклидово», «нелинейное» и т.п.).

Отсюда же и фрейм в характерной ему способности присутствия в качестве смыслового идентификатора в лингвистическом обращении и следует определять как ту слабо рационализированную агрегацию, чье употребление и возможно лишь на условиях подкрепления смысловой идентичности со стороны нелингвистического опыта. И впрямь, человек, изучая иностранный язык, подкрепляет знание изучаемой лексики нелингвистическим опытом, соответствующим среде носителей его собственного языка. Как превосходно показал это Б. Малиновский (1), для языков, носители которых находятся на разных стадиях культурного прогресса, перенос смысловых агрегаций из одного языка в другой, как правило, теряет корректность. Перекрестное подкрепление некорректно даже и в случае отдельных словоупотреблений, относящихся к близким культурным средам, так, вряд ли иностранец так легко бы мог осознать употребительное в русском языке советского времени сочетание «выбросить товар».

Отсюда фреймовая схема смыслового отождествления лексики еще и позволяет признание непременно в качестве определенного «размывания» того же «контура» элементарной реализации смысловой формы. С одной стороны, принцип «фрейма» вряд ли позволит признание и полным отрицанием условия характерного «контура» смысловой формы, но, с другой, он равным же образом позволяет и то допущение, что истинной классификацией лексической формы и способна служить лишь классификация метауровня. Для человека, оперирующего словом «рубль» важно не то, какой жизненный смысл представляет для него подобная величина стоимости, но именно наличие определяемого вне самого человека востребования по имени «платежный оборот», нуждающегося в использовании такого национального средства обращения, чем и следует понимать «рубль».

В смысле действительности фреймовой модели мы уже не вполне готовы к признанию подхода Д. Остина, разделившего язык на лексическое и «иллокутивное» содержание. Такая классификация только приблизительна и забывает о том, что на «лексической» стороне могут иметь место прямые аллюзии типа звукоподражания, а на смысловой – сложные связи конкретизации лексем, становящиеся очевидными лишь в условиях «контекстов», «привязок», «включений» и т.п., в которых, более того, и сама «привязывающая» часть нередко наделена и функцией обратного влияния на лексическую конструкцию («видение» и «видение» или «не зависимо» и «независимо»). Более того, некоторые лексические элементы в разных условиях также будут позволять признание и в качестве располагающих статусом собственно лексического содержания, или, в смысловом аспекте, в качестве обладающих еще более низким статусом конструктивных элементов собственно смысловой лексической единицы (4).

Для семантики же реальность фреймовой структуры смысла порождает и проблему потребности в создании особой теории описания предмета методом «выделения элемента, связанного с …». Отсюда и следует, что единственно возможным приемом описания транспортирующих семантику форм и следует определить разделение семантических форм на подмножество конструкций, первое, соответствия знака прямой чувственной реакции, и, второе, редуцированного указания знака только в виде чувственно заданного репера неких ссылок, что только посредством сложного процесса и образуют полную чувственную картину «поля» подобного знака. Логике, оперирующей свидетельствами соответствия одного из приводимых условий другому, тогда и потребуется введение специальных механизмов устранения влияния семантических средств, используемых при идентификации данных условий. Особенно это существенно именно в отношении ссылочно задаваемых понятий, таких как «народ», «поверхность», «лес», «дождь» и т.п. Во всяком случае, предпринятый нами анализ парадоксов фреймовой модели языка и следует признать преподносящим следующий урок логике: не всякий позволяющий знаковое выделение объект и следует понимать допускающим прямое соотносительное использование.

Пока писалась наша работа, в рамках семинара ак. Ю.Д. Апресяна «Теоретическая семантика» состоялся доклад Анны А. Зализняк «О понятии семантического перехода». В нем докладчик представила одну из предметных задач характерного в целом для лингвистической семантики метода прямого эмпирического исследования смысловых связей лингвистических структур. В данном случае речь шла о подмене одного словоупотребления другим без изменения доминирующей части смысловой нагруженности, например, в таких семантических «переносах»: понимать – схватывать, обманывать – мутить. Феномен «семантического переноса», что естественно, не только потребовал изучения возможностей образования «смещенных понятий» но еще и выделения ограничений на приложение таких нормативных форм к конкретному лингвистическому материалу.

Что вызывало в авторе как в стороннем слушателе, несколько двойственное отношение, так это именно непосредственный эмпиризм методологии данного исследования. Вкратце следует сказать, что смысл исследования проблемы семантического «переноса» докладчик видела в составлении корпуса семантических переходов. Этому же адресована и сама специфика исследования – что допускает, а что, в силу разных причин не позволяет определять его как «семантический переход» или подпитывающий его «перенос». Вокруг проблемы подобных определений, тесно связанной с форматом самой нормы «семантический переход» и строилась основная интрига обсуждения доклада.

Если же уже судить собственно философски, то и ограниченно эмпирический метод исследования всякого явления следует понимать источником «изолированного вывода» и потому определять для такого рода трактовок еще и характерную перспективу их теоретического усвоения. Тот же принцип справедлив и в отношении рассматриваемого здесь предмета связи смысла и несущей этот смысл фонетической единицы, что, на наш взгляд, не просматривалось в лингвистической модели «семантического перехода». Тем не менее, попытка выработки подобной частной концепции вполне допустима, положим, что даже и на «наивном уровне».

Если же рассуждать теоретически, то, конечно же, изначально, формируя подобного рода теоретические отношения, и следует получить ответ на вопрос: для каких именно слов следует предполагать формат единственности «смысловой адресации» (примененное мной имя звучит для А.А. Зализняк как «план содержания», а для Г. Фреге как смысловой оппозит «денотата»)? Скорее всего, подобную специфику и следует отождествлять тем словесным формам, что и предполагают синтез именно в специализированной лексике (от технического «штуцера» до философской «апперцепции»). Универсальная лексика собственно потому и позволяет отождествление таким именем, что ее непременную особенность и составляет использование некоей неизменной фонетической части, как правило, во множестве предметно специфичных областей построения смысла. Собственно подобная специфика и создает препятствие для воцарения в такой «универсальной» лексике все тех же строгих смысловых планов.

В практике познания существует такой простой «метод борьбы» с многозначностью смысла, как построение качественных шкал. Так, если нельзя согласиться с правомерностью отождествления тех же стекла или смолы группам твердых или вязких тел, то это и предполагает введение особой градации по имени аморфное тело. Если же с подобных позиций предложить и нашу оценку положения в лингвистической теории, то здесь все же следует ожидать и формулировки концепции своего рода «шкалы размывания» смыслов.

Если же просто сопоставить уникальные смыслы и смыслы - «смысловые переносы», то в промежутке и возможна постановка группы «строгих» смыслов, что и позволяют отождествление как такого рода особенная ассоциация, где данная фонетическая конструкция (называемая в системе лингвистических понятий именем «план выражения») и соответствует не одному, но набору сгруппированных «невариативных» смыслов. В частности, то же слово «газировка» и будет позволять отнесение к целой коллекции смыслов – от сладких и ароматизированных разновидностей и вплоть до минеральных или просто насыщенных газом видов прохладительного напитка. И среди подобного рода вариантов, для которых групповой «план содержания» обязательно соответствует единичному «плану выражения» тогда уже и следует признать возможным проявление индивидуальных различий - начиная от просто группы смыслов и так и вплоть до «комбинации групп» смыслов.

Упомянутую же здесь характеристику «комбинация групп» тогда и следует отождествлять тому варианту репрезентации смысла, где в одних обстоятельствах некое содержание будет выражать собой консолидированную смысловую форму, когда в других - несколько не подлежащих смешению отдельных смыслов. В частности, именно подобная природа и отличает понятия, что одновременно в их смысловой «подоплеке» и подразумевают отождествление и в значении предмета производства, и, равно же, и предмета использования. Так, в частности, ту же «микстуру» и следует понимать равно и объектом труда фармацевта и - неким составом на жидкой основе, и, здесь же, и объектом приема больным и потому и неким снадобьем с наличием таких признаков, как дозировка и порядок приема.

Подобного рода типы, где, с одной стороны вроде бы и отсутствует смысловой «разброс» и, с другой, вроде бы он как и есть, и следует определять как нечто переходную форму между строгим вариантом ассоциации «содержание - выражение» и явной омонимией, и потому и определять как нечто «слабо» выраженную омонимию. Благодаря этому любая дефиниция смыслового формализма и позволит отождествление и «собственным местом»: язык содержит различного рода отношения «выражение – содержание», описываемые разными позициями качественной шкалы такого соответствия – от строго связанных пар (слов, выражающих уникальный смысл) и вплоть до омонимов.

Причем под именем такой «слабо выраженной» омонимии и возможно объединение практически любых смысловых разночтений, для которых отсутствуют основания для их представления в качестве омонимов. Сюда бы мы отнесли и просто сгруппированные смыслы, и ту форму соответствия «плана содержания» «плану выражения», где основу группировки и составляет (возможно, фиктивный) объектный смысл, распадающийся на непересекающиеся смысловые группы (птичье перо как часть тела и как инструмент для письма).

Возможно, что как таковое совершенное отсутствие тех классификаций, в основу которых и был бы положен принцип «смысловой шкалы» и следует понимать характерной картиной современного состояния лингвистической интерпретации смысловых «корней» естественного языка.

Собственно ряд результатов анализа, непосредственно и выполненного на основании предложенной нами концепции «фрейма» и следует понимать тем достаточным основанием, что и позволяет наделение данной концепции теперь уже и функцией некоего инструмента исследования как в области решений, уже предложенных лингвистической теорией, так и эмпирических языковедческих поисков. А.Б. Михалёв в его исследовании «Теория фоносемантического поля» вводит классификацию на основе модели двух нормативных типов семантических связей – сходства и смежности. По отношению к предложенной им идее мы и обратимся здесь к представлению пространной цитаты, собственно и определяющей существо предлагаемого им подхода, а далее и предпримем попытку ее рассмотрения уже с позиций предложенных нами решений. Как полагает А.Б. Михалёв:

Описанные выше когнитивные процессы, опирающиеся на физиологические основания ментальных свойств, оперируют прежде всего двумя сотрудничающими принципам интегрирования: выявлением сходства и смежности между различными объектами действительности. Сходство и смежность находят свое отражение не только в актах вторичной номинации - в виде метафоры и метонимии, - но, как мы убедились, в самом создании и развитии языка. Отношения интеграции, устанавливаемые между двумя и более ментальными образами объектов, могут иметь различные основания, тем не менее принципиально возможны только два типа операций, охватывающих все разнообразие объединяющих процедур. По своей сущности они соответствуют парадигматическим и синтагматическим отношениям, характеризующим сам язык. Греческое слово parádeigma, обозначающее "пример, образец", подчеркивает необходимость существования исходного эталона, с которым сравнивается иной объект, имеющий один или несколько признаков, общих с эталоном. Синтагматические отношения (греч. sýntagma - "порядок, расположение) предполагают совместную встречаемость объектов и заданную взаимозависимость. Таким образом, первые относятся к отношениям in absentia, связывающим разнопорядковые реалии (например, "желчь" - "золото" по общему основанию "желтый"), вторые же - к отношениям in presentia, вытекающим из актуальной последовательности элементов и эмпирического знания этой последовательности (например, "бить" - "ранить" - "смерть"). (2, с. 117)

Существует ли, в таком случае, какая-либо возможность анализа представленных в работе А.Б. Михалёва связей посредством предложенной нами схемы? Допуская возможность подобного анализа, нам все же приходится отметить, что объяснение и изложение подобной возможности не представляется нам элементарно простым, следовательно, его понимание невозможно и без развернутого пояснения. А последнее все же и следует начать с приведения поясняющей аналогии: положим, наш книжный шкаф заполнен разного рода изданиями. Стоящие рядом в нем учебник и задачник именно в качестве изданий на общую тему и представляют собой пример «сходства», в качестве же литературы определенного класса, как раз в своих функциях «учебника» и «задачника» – тогда их уже будет отличать свойство смежности. В таком случае, какие именно связи, собственно и выделенные посредством использования такой аналогии и позволят внесение уже в предложенную нами «теорию» фрейма? Фрейм, конечно же, определенно не позволяет признание ни выразителем условий «сходства», ни условий «смежности», но, тем не менее, куда большую близость к такой нормативной специфике, как «фрейм», собственно и обнаружит характеристика сходства. Связями «смежности», как это и обнаруживается в последующих материалах А. Б. Михалёва, выступают именно различные понятия. Связи «сходства» для А. Б. Михалёва – тоже связи различных понятий, но при том использующие основу связывания, позволяющую их взаимное замещение в выполнении одной и той же смысловой функции – так для «дерева» и «куста» существует некая область, в которой смысловое наполнение данных понятий и обнаруживает возможность взаимозаменимости.

Отсюда предложенную А. Б. Михалёвым модель сближения понятий по признаку «сходства» и следует характеризовать в качестве метода, в определенном отношении обратного предложенной нами схеме «фрейма». Согласно принципам, собственно и определяющим схему «сходства», понятия и следует понимать своего рода «конкурентами» за право несения смысловой функции, согласно условиям предложенной нами модели «фрейма» понятия выступают в роли самотождественного начала тех эластичных нормативов «охвата», что и обладают характерной способностью принятия смысловой «нагрузки».

В таком случае, что же именно и следует понимать более предпочтительным - или фиксацию понятий как жестких смыслов, что, в конце концов, и вынуждает к построению групп понятий или использование приема наложения эластичных «фреймов»? Если, все же, и позволить себе следование непосредственно за как таковым естественным языком, то его выбором непременно и оказывается выбор в пользу «фрейма». В таком случае и объектом нашего любопытства и следует избрать ту последовательность событий, что и будет иметь место в случае формирования комбинации группы признаков и наложения ее на различные сущности. Предположим нами и выделен признак «дерева» по толстому одеревеневшему стволу и размеру выше человеческого роста, и прилагаем его к разным сущностям. Тогда и достаточно зрелая акация попадает у нас в класс «деревьев», хотя она обычно и предполагает отнесение к кустарникам, но мы уже в отношении своей классификации как бы заведомо и ограничили себя использованием лишь одного жестко заданного определения.

Тогда оперирование строгими определениями и следует признать определенно проигрывающим перед оперированием фреймами, собственно и допускающим установление условий ограничения «если не» и условий распространения «некая аналогия» (хотя, как правило, и действующих в условиях некоторой неполноты отличающей семантические средства функции идентификации). «Если не» в отношении фрейма – это не более чем условие ограничения потерей значения, когда отсутствие снега лишает лыжи специфики «средства передвижения», хотя сами лыжи в виде физического объекта уже явно не претерпевают изменений. «Некая аналогия» – это уже рациональность переноса на некоторые сущности некоторого обозначения, когда биология, например, распространяет смысл «цветок» на любое соцветие, с эстетической точки зрения практически не позволяющее подобной оценки.

Подобные особенности, привлекательные в специфике фрейма для пользователей естественного языка, и отвращают от использования подобной модели те же более строгие понятийные системы, в частности, науку. Наука, формулируя как условно неопределенные некоторые базовые понятия, все свои прочие понятия и предпочитает формулировать посредством выведения из базовых, где, благодаря определению, и исключается позиционирование смысла в любой области существования и пользование им в порядке произвольного приравнивания.

И потому мы и допускаем риск утраты важной нам возможности отслеживания бесконечных нюансов вариативности смысла, присущей понятиям естественного языка, если все же и предпочтем построение наших смысловых моделей естественных языков уже на основе упорядоченно строгих, а не исходно эластичных нормативных форм. Отсюда же и следует понимать возможным и определение основного недостатка предложенной А. Б. Михалёвым схемы – лексема, представляющая собой мультисреду фреймов в его концепции и выглядит как строгая семантическая единица, конкретизированная своими связями, главным образом, «сходства», и, в дополнение, «смежности». В таком случае мы и вынуждены будем упустить из виду реально все же наблюдаемое в языке условие фреймовой многозначности лексических форм.

03.2006 - 04.2017 г.

Литература

1. Б. Малиновский, "Проблема значения в примитивных языках", Эпистемология и философия науки, №3, 2005, с. 199-233
2. А.Б. Михалёв, "Теория фоносемантического поля", Краснодар, 1995, фрагмент здесь
3. О. А. Корнилов, "Языковые картины мира как производные национальных менталитетов", М., 2003
4. А. Шухов, "Много и одно", 2009

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru