раздел «Философия сознания»

Эссе раздела


Сознание в статусе «надформы» интеллекта


 

Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции


 

Теория здравосмысленных решений


 

Онтологический статус психики и его оценка академической философией


 

Психика или сознание? Карта позиций по проблеме когнитивного процесса


 

Феноменология образа


 

Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции


 

Эмоции рационального происхождения


 

Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания»


 

Сознание


 

Тройная миссия сознания


 

Моделирование субъективной реальности


 

Единство «пространства понимания»


 

Понятие «мышление» в свете функциональной нагруженности


 

Чувство прекрасного


 

Эпический кретинизм


 

Навык прочтения - напрасный дар познания


 

Метапредставления у животных: мнение скептика


 

Материя и сознание


 

Первичность материи и вторичность сознания


 

Сознание в статусе «надформы» интеллекта

Шухов А.

Характерная философскому материализму трактовка феномена психического определенно не требует приложения к ней такого порядка построения как развитие особой системы категорий, описывающей разные формы функционирования психики. Тогда уже в противовес подобной «простоте» некоторые близкие философскому идеализму спекулятивные методы исследования равно и психической активности, и персонализации опираются на использование особенных категорий, очевидным образом неизбежных в реализации таких решений. Отсюда предметом настоящего анализа и следует определить условие или предмет обязательного стандарта одной подобного рода категории, а именно категории «сознания», когда лишь обязательное соблюдение требований данного стандарта и позволяет обращение такой категории своего рода «рационально обоснованной нормой».

Собственно характер поставленной задачи и предполагает избрание его начальным этапом рассмотрение проблемы соотношения «мира психического» или, другими словами, мира или сферы биологического интеллекта и отличающих подобный мир характеристик сложности. Не просто в научном, но и в повседневном опыте наше наблюдение фиксирует такие образцы по существу именно структурного разнообразия, как прозрачное и непрозрачное стекло, а также стекло, в массиве которого присутствует пузырек, и, тем более, стекло, армированное помещаемой в его массив металлической сеткой. Настоящий пример тогда и позволит то обобщенное или «абстрактное» понимание, согласно которому мир обыденных феноменов и следует определять миром структурно своеобразных, например, монотонных и немонотонных формаций, но и не только «просто» немонотонных, но и особым образом «специфически» немонотонных. Но допускает ли тогда подобная типология ее наложение и теперь уже на «мир психического»? Скорее всего, психическое и следует определять как допускающее различную организацию, и в его отношении уместно и предположение о существовании форм психики, склонных к единообразной реакции на раздражитель, равно и предположение о существовании иной психики, что, так или иначе, но обладает способностью уже не однообразной реакции на тот же раздражитель. Отсюда мы и позволим себе следующую постановку некоторой первой подлежащей нашему решению задачи, - какую типологию и следует характеризовать как основание, собственно и позволяющее сущностную квалификацию психического - типологическую форму структура или типологическую форму функция?

Положим, мы сравниваем два разных физических тела - одно образованное в виде объема, заполненного однородным субстратом, и другое, представляющего собой комбинацию разных видов наполнения. Тогда если оба тела и позволяют признание как функционально идентичные, то правомерно ли их отождествление и в качестве «фактически идентичных» формаций или условностей? Характер ответа на подобный вопрос и определяет такое любопытное условие, как собственно глубина детализации функциональности. Положим, по удельной калорийности мучной пирог и шашлык полностью идентичны, но, естественно, они различаются по составу. Если нам необходимы калории, то нам, по существу, не так значим выбор определенного блюда, но если нас беспокоит проблема компенсации физиологических ресурсов организма, то такой выбор тогда и обращается в существенный. Некоторая аналогия здесь прослеживается и в отношении характерного психике функционала. Положим, гигантский кальмар располагает функцией цветного зрения, недоступной и некоторым позвоночным, включая и животных, наделенных сложной нейрофизиологией, таких как домашняя собака. Но позволяет ли функционал цветного зрения гигантского кальмара создание им тех сложных картин, что и формируются сознанием высших млекопитающих, или же зрение кальмара и вознаграждает его только таким потенциалом, как различение характеристик палитры одних только крупных фрагментов зрительных образов? Насколько именно характерная кальмару способность различения цвета и позволяет совмещение с характерной лишь высшим формам психики способностью квазистатического зрения? В нашем последующем анализе мы и позволим себе следование допущению, определяющему как незначимое наличие не сопрягаемой с развитой сознательностью некоторой не более чем узконаправленной психической функции; напротив, в нашем понимании «мерой эффективности» психической функции и следует определять ее «открытость для взаимодействия» с другими специализированными психическими функциями.

Итак, собственно характеристика «сложности» организации психики это непременно и есть характеристика «характерной формы» сложности, и если некоторая модель сознания и предполагает его понимание вне слияния в нем и определенного «букета» сложных специализированных форм организации психики, то тогда она и определяет сознание всего лишь специфической функцией. Функцию же в любом случае и следует определять в качестве как бы «сервильной» составляющей или «привходящей» некоторой сложной формации, собственно и «способной к чему-либо» благодаря употреблению данной функции. Но если в следовании подобной логике сознание и позволяет понимание нечто «определяющим самое себя» или таким источником активности, что практически полностью и мотивируется внутренне вызревающими побуждениями, то тогда оно и позволяет наделение качеством в некотором отношении принципиально антиредуцентного. Но если уже в последующем развитии подобной «логики» сознание и получает определение в качестве индифферентного по отношению адресата проявляемой им активности, поскольку оно, в таком случае, и позволяет признание ограниченным рамками в известном отношении «поддержки» некоей способности, то тогда оно и обращается нечто «простым», допускающим и размещение на «простом» носителе. И одновременно согласно той же «логике» сознание и утрачивает какую-либо значимость в смысле отличающей его специфики самодостаточного источника прихотливой реакции на внешнее окружение. Таков логический парадокс, собственно и образующийся в отношении любой из проекций, собственно и предполагающих понимание сознания источником, началом или «корнем» неразнообразного содержания. Рассуждающих в формате подобного рода «реализма» странным образом и выделяет курьезная «логика» несомненного логического парадокса, собственно и определяющего сознание наделенным такой странной спецификой, как признак «интересности по причине сложности, воплощенной в несложности».

Настоящий парадокс собственно и позволяет признание специфической характеристикой всякой схемы, прибегающей к «нераспространенной» трактовке сознания, однако далеко не каждую подобную схему будет отличать такая черта, как низведение образующего ее рассуждения к столь утрированной логической несовместимости. Предпринимая любые попытки ухода от прямых способов непременно парадоксальной реализации, подобные схемы и предпринимают множество мер маскировки составляющих их парадоксов некоторым развитием определяющих их принципов, собственно и устанавливающим некоторые ограничения «по достаточности». Подобного рода замаскированные парадоксы и обращаются представлением сознания не просто «не более чем функцией», но и модифицируют данное истолкование сознания до уровня некоторой комплексной способности психики представлять собой внутренне обусловленную практику контроля и управления проявлениями поведенческой активности. Подобная точка зрения непременно и допускает наличие сознания не у окончательно примитивных, но уже у животных с достаточно сложной биологией, наподобие рыб или земноводных. Если живое существо обладает способностью формирования субъективных качеств или, на языке новейшей философии, «квалиа», то оно в данном представлении и отождествляется в качестве обладающего сознанием. Казалось бы, формирование образа, составляющего собой нечто «бытующее переживание» определенно не следует понимать признаком не более чем «векторной» схемы воспроизводства некоторой функции, но, тем не менее, и такую способность не следует определять обеспечивающей объем возможностей, равноценный потенциалу, достаточному для порождения такого признака способности сознания как мета-способность «внутренне обуславливаемой» сложности отклика. Если для некоторой организации психики формация «образа» и сохраняет значение не более чем средства, обеспечивающего, благодаря соотнесению с другими образами, не более чем задание статусной очередности проявления реакции, то здесь и следует констатировать всего лишь условие подчинения некоторой функции управлению со стороны некоторой другой функции. Подобного рода психика, хотя она и обнаруживает сложный порядок вызова реакции, но, тем не менее, сохраняет в качестве источника подобного порядка всего лишь формальную последовательность вызова реакции, собственно и предполагающую лишь процедуру опроса неких «псевдоравновеликих» раздражителей. Более того, возможностей подобного состояния «предсознания», если и попытаться реконструировать систему связей выходящего на это предсознание «пространства раздражителей», достаточно и для воспроизводства каждой из множества функций, замкнутых на настоящего носителя «генеральной» психической функциональности, собственно и подлежащих вызову согласно придаваемого им статуса, считываемого посредством приложения некоего формального алгоритма. Отсюда и следует понимать возможным вывод, что и не более чем способность синтеза образа еще никак не позволяет обнаружение за исполняющей такой синтез психикой какого-либо отличающего ее сложного начала самодостаточности. В случае подобного «предсознания» и следует понимать возможным лишь наличие некоторой фикции внутренней сложности, собственно и порождающей в наблюдателе иллюзию ее подлинной сложности по причине наличия в данной системе уже некоего «непростого» порядка реализации алгоритма вызова реакции. В данном случае сложность проявления отклика фактически вряд ли придает какое-либо иное качество подобной системе, всего лишь «немного улучшенной» в сравнении с системами, отличающимися функционалом лишь простейших «изолированных» или отдельных реакций. Сложные реакции данной системы так и продолжают сохранять специфику простейших форм реакции, но, в таком случае, лишь подлежащих исполнению посредством приложения сложного алгоритма «отбора функции».

Некоторой другой возможностью в известном отношении «прямолинейного» истолкования предмета «сознания» и следует понимать представление о нем как о нечто, открывающемся посредством элементарной констатации его «феноменального присутствия». В некотором отношении основанием подобного представления и следует понимать не просто идею способности формирования некоторой реакции, но еще и такой специфической редукции подобной способности, что и низводит самоё подобную способность к тому примитивному самопроецированию, что и допускает отождествление последнего спецификой «самоуглубления». Согласно подобной трактовке простейший «клубок» эмоций непременно и следует определять в качестве выводящего на уровень «осознанности», что и низводит сознание пусть и не до уровня психических способностей холоднокровных представителей фауны, но до уровня, наблюдаемого у разъяренного быка. Бык непременно «сознает» себя или обиженным, или потерявшим права доминирования на некоей территории, и подобные характерные его психике качества такая точка зрения, если и допускать возможность логического продления обосновывающих ее посылок, и позволяет признавать равнозначными формату «сознания». Конечно, принимаемые в подобной схеме установки уже и предполагают не какой-либо порядок «прямой логики» действия подобной системы, но уже нечто порядок действия «логики пределов», отделяющих сложный, но все еще формальный алгоритм возбуждаемой психической реакции и исходящее именно изнутри самоощущение. Быка непременно и отличает способность осознания самоё себя «как себя», включая сюда и отождествление самого себя субъектом зреющего конфликта, но представляет ли собой подобная ситуативно порождаемая субъектность источник уже ассоциативно независимого постоянного отождествления себя в своем субъектном качестве? Как мы склонны понимать, проблему непременного несовпадения актуальной формы субъектности и субъектности вообще и следует определять как очевидным образом сложную проблему. Но если опыт и позволяет выявление связи разъяренного состояния быка и всего лишь набора привходящих обстоятельств, то и здесь и следует констатировать случай следования алгоритму, пусть и необычайно сложному, но непременно и предполагающему функционал формальной стимуляции.

И в точности те же квалификации и следует определять как допускающие распространение и на собственно человека. Если у некоторого человека его понимание самоё себя именно и коренится в комплексе представлений о привходящих обстоятельствах, то он на фоне соответствия подобному уровню способностей и не будет позволять признания истинным обладателем самосознания. Вряд ли характерное человеку осознание собственных успехов или просчетов и следует определять как источник глубинного и самовыделяющего самоотождествления.

Некоторую другую возможность укоренения сознания в чем-то непременно элементарном и следует определять исходящей из комбинации, что и предполагает соотнесение осознания с занятием эгоистической позиции, в том числе, и таких позиций как «потерпевший» и, как ее и закрепляет в нашей речи новояз, позиции «выгодоприобретатель». Предполагаемый подобным отношением подход и приравнивает сознание способности распределения содержания случая согласно запросу или установке эгоистического «внутреннего». И тогда логической ошибкой подобного рода принципа «изначальности эгоизма» и следует понимать некоторое условие, непременно и «лежащее на поверхности». Если не следовать обиходной ориентации на «мир незамысловатого случая», и относить к числу подлежащих данной схеме и вариант сложной ситуации, когда участнику событий не очевидно условие выгодности, например, когда он сталкивается с фактом его же неспособности предсказания последствий, то это и создает препятствия в определении им приоритетной стратегии поведения. Данный человек в своем видении подобной ситуации и предпочитает отказ от ее оценки сквозь призму эгоистической проекции, с заменой на определение такой ситуации как элементарно «неинтересной». Казалось бы, подобный пример и следует понимать свидетельством практически полной культурной зависимости эгоизма, но справедливость подобного вывода исключительно и распространяется на специфический формат событий, собственно и определяемых эгоизмом заинтересованности, и не охватывает собой обстоятельства теперь уже проявления «эгоизма нейтралитета». Собственно проекцию или интенцию «мне все равно» и не следует определять просто проекцией «все равно», но непременно и следует определять в качестве проекции «все равно» «для меня». И именно в подобном отношении и следует признавать существенным то условие, что исключительно в случае выбора уже не внешней установки или задачи, но, напротив, теперь уже некоей «фигуры эгоизма» субъект и позволяет обращение собственно субъектом, то есть носителем активности, непременно наделенным способностью задания себе же и специфики субъектных начал самоутверждения. Отсюда «эгоизм нейтралитета» и следует определять в качестве одного из адресатов выбора одной фигуры или порядка самоутверждения в ущерб другой; «эгоизм нейтралитета» как таковой и состоятелен лишь в его способности расчистки дороги эгоизму активной позиции, но, в таком случае, и он, но не прямо, также позволяет обращение культурной производной. Именно поэтому и отождествление способности «сознания» с функцией выражения эгоизма следует понимать ошибочным в силу ее специфики позволять задание посредством некоторой предустановки.

В таком случае, если мы и склонны признавать совершенную неприемлемость всякого рода упрощенных трактовок природы сознательности, то что именно и следует видеть некими «сложными способами» определения такой природы? Тогда удовлетворяющим нас исходным пунктом отождествления «сознания» в его качестве проявления сложно выраженной интеллектуальности мы и позволим себе определить способность, чьим средством обозначения и следует определить особое имя межситуативный перенос. Собственно смыслом такой условности и следует понимать придание интеллекту способности оперировать не только некоторой актуальной заданностью, но и опытом «в широком смысле», связями, не только относящимися к регистрируемому в настоящий момент потоку воздействия, но и связями, в известном отношении «расширяющими» «ассоциативное пространство» подобного потока.

Для точного понимания вводимой нами условности нам никак не обойтись без построения формального определения. Тогда под межситуативным переносом мы и позволим себе понимать способность, проявляющуюся у некоторого агента, вовлеченного в некоторую текущую ситуацию, к его же самоотождествлению и в статусе действующего лица некоторой прошлой ситуации. Альтернативой такого рода отождествлению или «узнаванию», или, другими словами, неким еще «досознательным» форматом интеллектуальности мы тогда и определим функцию полной очистки памяти от удержания отличительных черт случившегося, непременно и завершающую собой любой случай вовлечения некоего участника во всякую «текущую ситуацию».

Реализованный в принятом нами определении принцип фактически утверждает, что живых существ, еще не наделенных способностями межситуативного переноса, и следует понимать вовлекаемыми в их жизненные ситуации лишь непременно в пределах этой текущей ситуации. Если некоторое животное, положим, змея, бросается на кого-либо наступившего ей на хвост, то такие действия для нее не означают некоей склонности к проявлению удвоенной злобы в случае, если случай угрозы ее хвосту уже будет представлять собой повторный. Для змеи определенно безразлично, как и в каких отношениях и состоял с ней угрожающий ей некто, поскольку ее психика полностью исключает возможность обращения к картине ранее происходивших с ней событий. Мы здесь откажемся уточнять, характерна ли подобная специфика именно змее, хотя известно, что «короткая память» и есть характерная специфика земноводных, нам лишь существенно, что психика, даже при достаточном развитии способностей перцепции, пока она не обретает способности удержания в памяти картины прошлых ситуаций, определенно и исключает признание несущей функционал сознания. Как именно память прошлых ситуаций представлена в психике тех или иных животных - это уже не проблема философского анализа, но проблема конкретной биологии.

Далее в связи с данным нами определением нам и следует предпринять попытку условного подъема «вверх по лестнице» животной интеллектуальности. В частности, здесь явно возможна постановка на некий уровень развития сознания, очевидно «следующий» по сравнении с уже описанным, и такого хорошо известного животного как лошадь. Психика лошади явно и вознаграждает ее способностью запоминания, даже «заучивания» команд управления, но при этом лошадь все еще странным образом «путается» в проявляемых «привязанностях». Подобная особенность лошади и обращает ее столь привлекательной конокрадам, поскольку лошадь явно лишена способности различения хозяина от всякого взбирающегося на нее седока. Лошадь, если и позволить себе подобное предположение, отличает лишь память на собственно и используемые для сигнализации раздражители, но у нее явно отсутствует способность выделения обстоятельств подачи таких сигналов и различения конкретных источников сигналов. Аналогично и характерную лошади способность различения сигналов выделяет и специфическое состояние «абстрактности» подобного различения, что и обнаруживает эффект «использования просодии», когда подаваемая лошади привычная команда в виде нецензурной брани и позволяет замену неким тонально-музыкальным аналогом (пример И.А. Мельчука).

Тогда дабы избежать ненужной с философской точки зрения детализации, вполне вероятно, что и минуя посредством подобного шага несколько ступеней развития психики, мы уже позволим себе обращение к анализу поведения собаки. Естественно, что собаку, в сравнении с более примитивным биологическим интеллектом, отличает и более дифференцированная и сложная функция «памяти на ситуации». Собака уже явно обнаруживает неоднозначную мотивацию совершаемого поступка, и, поскольку, с одной стороны, ее поведение отчасти остается подобным поведению лошади, сохраняя черты «автоматизма» реализации памяти (узнавания) в виде нередких случаев неразборчивости, то с другой стороны ее способен отличать и «кумулятивный» функционал узнавания, когда она постепенно привыкает к признанию чужого «своим». Тогда мы позволим себе пренебрежение углублением в предмет, возможны ли точные научные дефиниции указываемых нами психических способностей, но художественная литература содержит великолепный пример, говорящий о дифференцированном характере характерной собаке способности межситуативной переносимости. Конечно, здесь следует прибегнуть к иллюстрации в виде сюжета одного из «мытарств» прославленного Швейка, а именно кражи собаки у полковника. Украденный Макс сначала рычал и сердился, но потом привык и признал своих новых хозяев, признав за собой и новую кличку Рекс. Но уже при случайной встрече на площади со старым хозяином полковником собака таки вырвалась из рук поручика Лукаша. Вполне вероятно, что отличительным признаком психики собаки и следует определять такую специфику, как «глубина закрепления ассоциации», влияющую не только на устойчивость, но и на «тонкость» воспроизведения, тем или иным образом собственно и закрепляющего межситуативный перенос, откуда по заданным нами критериям собачью психику и следует определять как наполненную «сознанием».

Далее мы предпочтем перешагнуть еще несколько ступеней условной «лестнице» развития психики и представить наше понимание характерных черт психики приматов. Здесь мы позволим себе ограничиться принятием постулата, из которого следует, что приматам уже в ограниченной степени характерна способность к фактически полномасштабному межситуативному переносу. Но характерной особенностью приматов все же следует понимать и в известном отношении избирательное использование данной функции, что, например, и следует из их способности к притворству, когда вместо злобы они внешне готовы обнаруживать признаки безразличия или холодности, что никак не характерно собакам, куда более прямолинейным в отличающей их моторности. Но приматы, запоминая обиду при удобном случае способны отомстить обидчику. В отличие от приматов, собаке все же свойственно построение в ее психике именно формализованной, а не динамической иерархии: если она и признает кого-либо доминирующей особью, то она практически в любом случае следует тактике покорности.

Но на подобных, вряд ли необходимо полных соображениях мы, все же, позволим себе оборвать рассмотрение предмета интеллектуальных способностей «братьев наших меньших» и перейти к предмету человеческого интеллекта. Человеческую психику тогда и следует понимать не просто вознаграждающей возможностью межситуативного переноса, но и предоставляющей такую существенную возможность, чем и следует понимать селективное или предполагающее наложение неких правил использование подобной функции. Человека явно отличает возможность ведения внешне кажущейся приятной беседы с неприятным собеседником, и действительный характер его отношения к данному собеседнику и позволяет выявление лишь при помощи сложного исследования прямо не раскрывающихся реакций, например неискренности, натянутости и т.п. У человека имеет место не просто некое узнавание, но уже «управляемая» форма узнавания, способность не просто отслеживания фактуры ситуации, но и вторичной фактуры «специфики вовлечения» в развитие ситуации. Человек уже наделен способностью поиска возможностей не просто использования некоторых данных о данной группе выстраиваемых им отношений, но и наложения на непосредственно подобное использование формализованной трактовки собственно условия «межситуативного переноса». Человек наделен еще и способностью удержания в памяти не только некоего знания, но и случавшихся с ним ситуаций употребления такого знания. Человек помнит ситуации своего удачного или неудачного извлечения известного ему знания в случае совершения поступка, трансляции в коммуникацию или каких-либо иных вероятных употреблениях.

Отсюда человека и следует понимать не просто носителем «опирающегося на ресурс памяти» интеллекта - качество обладателя подобного рода интеллекта отличало и животных, - но и обладателем функционала памяти, позволяющего удержание не просто контура поступка, но еще и контура применения собственного интеллекта. Если животных и следует определять «сознательными» в части осознания неких фактов собственной биографии, то человека и следует понимать сознательным не просто в части способности осознания фактов биографии, но и в части построения собственной когнитивной летописи. Если животных тогда и следует понимать ограниченными в их интеллектуальной способности качествами осознания наличия, предъявляемого им действительностью, то уже человек благодаря осознанию им качества решений и обращает собственный интеллект своего рода системой «моделирования наличия». Если животное очевидным образом ограничивается лишь осознанием собственного эгоизма, то человек уже некоторым образом осознает и специфику собственной психики, как и ограниченность характерных ему эгоистических устремлений в части некой «дозировки» всякой проекции, собственно и обращаемой им на внешний мир. Отсюда и следует понимать возможным предложение некоторого существенного числа далеко идущих выводов, в том числе и определения в качестве условного «истока» этики нечто способности определения истинной цены эгоистических интересов. Однако и рассмотрение подобных предметов явно будет обращать наш анализ уже на некую смежную проблему, и нам тогда вновь следует продолжить продвижение в его магистральном направлении.

Как мы позволим себе определить, результатом настоящего анализа и следует понимать построение шкалы, где одна из ее позиций, а именно возникновение способности к «межситуативному переносу», и предполагает отождествление в качестве того существенного основания, откуда и берет начало развитие способности наложения на поведение некоторой сугубо внутренней проекции. Именно данная способность и позволяет признание в качестве того устойчивого признака, что, собственно, и позволяет признание свидетельством наличия сознания. Однако подобное представление следует понимать не исключающим и известного недостатка - практической невозможности проведения на такой основе далеко идущего логического анализа понятийных практик, связываемых с употреблением понятия «сознания» в повседневной, научной и философской коммуникации.

08.2010 - 09.2016 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru