раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Интуитивные определения

Шухов А.

Содержание

Предметом настоящего эссе избран хорошо знакомый возможной аудитории, но, на деле, редко осознаваемый предмет - способность построения интуитивных определений, скорее всего, столь же естественная, что и «способность говорить прозой». Вполне вероятной природой большей части принимаемых в повседневной жизни решений и следует понимать принадлежность группе заключений, отсылающих к действительности своего рода «интуитивных определений», хотя и непосредственно определяемые подобным способом предметы не обязательно могут представлять собой что-то отличающееся особенной сложностью.

В таком случае предположительным основным содержанием массива интуитивных определений и следует понимать надобностные констатации, некоторые решения, предопределяющие задание признака конкретного соответствия, например, простые заключения «мне подойдет» или, напротив, «не подходит». Как ни странно, но простота такого когнитивного акта вряд ли позволяет определение механизма совершения подобного акта «прозрачным» для представления внятного определения, что, однако, позволяет преодоление посредством предложения «контурного» определения. Более того, такое условное «определение» лучше адресовать образцу некоторого более сложного представления, нежели образцу нечто элементарной не более чем «констатации соответствия». Другими словами, в получении необходимого детального представления о предмете «интуитивного определения» нам скорее помогло бы исследование предмета некоей специфической констатации, достигающей столь существенного состояния сложности, нежели исследование простой ассоциации, чреватое введением в рассуждение некоторых не вполне очевидных оснований. И тогда, согласно нашему предположению, наиболее подобающим образцом такой необходимой нашему рассуждению «замысловатой» констатации и следует понимать форму «трансцендирующего заключения». Итак, начать настоящее рассуждение мы позволим себе рассмотрением необходимой нам иллюстрации, обеспечивающей, как и указывает отличающая нас интуиция, возможность образования представления о нечто, допускающем понимание непосредственно в качестве «интуитивного» определения.

Огл. Интуитивное определение согласно интуитивной квалификации

Направим тогда наше внимание на некую распространенную практику, по крайней мере, с большим трудом, если и не вовсе исключающую возможность формализации. Предметом подобного анализа и послужит складывающаяся в сознании некоего верующего идея наделения своего единоверца статусом «святого». Тогда настоящее рассмотрение и следует начать указанием на обстоятельство, что возможность принятия подобного решения и появляется благодаря образованию в сознании верующего работоспособного представления о столь любопытной специфике. Верующий в случае, конечно, добросовестного отношения, оперирует строгим различением «святой - грешник», в том числе отсеивая и вероятную подмену в ситуации ханжества. Однако при доступности для него непосредственно возможности подобного отождествления он, с одной стороны, практически не располагает способностью перевода подобной отличающей его интуиции в вербальную форму даже в виде пусть и не наделенного должной связностью утверждения. С другой стороны, подобная возможность так же недоступна и для нас самих в нашем положении условных «сторонних аналитиков», если мы, вслед за раскрытием некоторых интуиций выносящего подобное интуитивное определение человека предпримем попытку построения такого определения на началах возможности выделения «вербально отражаемой законченности» собственно и используемой построителем определения «формулы». Нам с куда большей вероятностью так и не посчастливится с подбором вербального выражения такого определяющего отношения, нежели повезет как-то исхитриться и представить формулировку подобной квалифицирующей ассоциации. Скорее всего, получения требуемого решения нам и не позволят характерные трудности, в том числе, связанные с неразрешимостью попытки перевода на формальный язык альтернатив, подобных порождающим двусмысленность вопросам «способен ли святой нанести ущерб по неосторожности», «совершить ошибку» и т.п.

Однако и условное «определение» святости, воспроизводимое в системе представлений верующего посредством интуитивных схем явно позволяет признание наделенным должной эффективностью, в частности, практически исключающим ошибку идентификации. Одновременно возможность построения обозначающей подобную квалифицирующую характеристику вербально выражаемой формализации, не обязательно принимающей вид логически непротиворечивой, но состоятельной на уровне фиксирующего подобное представления утверждения явно сохранит проблематичность. Причем подобную проблематичность следует понимать особенностью не только показанного нами специфического определения некоторой категории религиозной практики, но, в частности, и определения, относимого к широко известному понятию «мебель». Так некий конкретный предмет, на который и направлено определение понятия «мебель» (констатация его принадлежности данному классу) уже благодаря отличающей его многоаспектности и обращается порождающим существенные сложности для построения определяющего подобный предмет строгого утверждения. Однако, как оказывается, подобные сложности явно не препятствуют присущей простому человеку возможности располагать на интуитивном уровне недвусмысленной способностью различения, что именно и позволяет признание принадлежности, а что именно определенно исключает отнесение к категории «мебель».

Тогда если задаться вопросом о как таковой природе механизма реализации подобных «строгих», и, одновременно, отторгающих возможность описательной формализации представлений, то какие именно семантические формы будут допускать определение именно в качестве используемых подобного рода синтезом? Скорее всего, следует допустить, что любой «неудобный» в смысле вербальной формализации концепт способен представлять собой некоторый в известном отношении не «точечный», но непременно протяженный (объемный) корпус критериев, упорядочиваемых посредством комбинации семантически значимых элементов, адресуемой объектам, собственно и определяемым посредством приложения подобных критериев. В подобном отношении и выделение «конкретного, но, здесь же, далеко не простого» признака не будет означать образования какого-либо понимания, непременно замкнутого на некое непременно обозримое «укоренение», но явно будет допускать отождествление возможности в известном отношении «реализации фильтра» или селекции на основе применения комбинаций критериев. Или здесь допустимо и следующее определение, согласно которому нечто позволяющее выделение посредством интуитивного определения собственно и следует видеть нечто восходящим к обобщенному представлению, собственно и появляющемуся благодаря слиянию впечатлений, рождающихся посредством сведения воедино некоторого множества наблюдений.

Более того, реальные интуитивные определения фактически следует понимать своего рода «балансирующими» на грани обобщения и отдельного решения - что, в частности, и имеет место в таких заключениях, как «пища питательна, но лишена вкуса», «книга содержательна, но тяжело написана». Подобные определения легко допускают обретение на уровне интуитивной оценки, но одновременно создают и немалые сложности для реализации любой попытки построения утверждения на непременно формализованном и «членораздельном» языке.

Огл. Дуализм видов определения: интуитивный и контринтуитивный

Казалось бы, интуитивный уровень представления и следует квалифицировать как не более чем форму констатации: «да, мебелью допустимо признавать любой открыто расположенный в помещении предмет, за исключением штор, картин, люстр, ковров, ваз...» Здесь непосредственно принципы синтеза подобного рода «свободной» схемы и следует понимать определяющими возможность совершения акта новой интеграции - иными словами, как таковую возможность «нового включения» и следует видеть достаточным условием собственно возможности образования ассоциации. Или - спецификой всякого подобного «нового» включения и следует понимать в некотором отношении «двумерную» квалификацию особенного, - его уподобление множеству иных особенных одновременно с наделением рядом собственных особенностей. В таком случае существо подобной практики и не позволит нам пренебречь выделением того существенного условия, что исключает любую возможность использования в отношении такого синтеза любых отвечающих требованиям логики вербальных определений. Подбор таким интуитивным ассоциациям их вербального эквивалента и следует понимать невозможным по той очевидной причине, что устанавливаемый логикой порядок непременно и предполагает воспроизводство последовательности, собственно и выражающей отношение дедукции - «относящееся к относящемуся к относящемуся...»

Возможно, что достаточным ключом к пониманию предмета интуитивного определения и следует определять специфику такой возможности, как нечто «линейность проекции». Вполне достаточным образцом подобной специфики и следует понимать ту же адресованную власть имущим критику, предпринимаемую как бы «от лица» некоторых представителей общества. Собственно спецификой такой непременно следующей «от лица» критики и следует определять особенное «понимание правомерности» поступка определенного носителя полномочий как непременно определяемого присущими критикующему «лицу» интенциями, что, фактически, и позволяет пренебрежение тем многообразием проблематических посылок, что реально и подразумевают поступки носителя полномочий. Отсюда подобную критику и следует видеть нечто именно «реализацией интенции» или реализацией телеологии, развивающейся в отсутствие конфликта интенций или в ситуации устранения из поля зрения такого аспекта действительности как необходимость следования «многообразию установок».

Предложенные нами оценки и следует понимать достаточным основанием для формулировки следующего тезиса: собственно и выделяющей интуицию спецификой следует видеть обращение оперирования многозначностью в достаточно простую форму воспроизводства ассоциации или спекуляции. С другой стороны, уже то или иное перенесение подобной «редуцированной» многозначности на вербальный уровень непременно будет означать необходимость решения спекулятивно сложной задачи.

С другой стороны, особенностью как такового научного описания и следует понимать его в значительной степени чуждый интуиции характер. Как и определяют принципы научного описания, любую формализацию, предпринимаемую на диктуемых ими условиях и следует понимать обязанной предполагать введение в действие порядка фиксации значимости, категорически отличающегося от интуитивного. Присущий научному познанию порядок фиксации значимости можно определить как своего рода «раскрытие» или «перевод одной логической структуры в формат другой структуры или комплекса структур», строящийся не посредством порядка констатации, совмещающего регулярное и иррегулярное начала, но посредством введения узкопрофильных типов. Подобные типы нередко даже не располагают своим лексическим эквивалентом, но непременно удовлетворяют схеме «вытекающее из вытекающего из...».

Огл. Природа и предпосылки собственно возможности интуиции

Используя в качестве необходимого нам объема исходного опыта выполненный выше анализ, мы и предпримем попытку построения хотя бы условного определения предмета интуиции. В таком случае нам и следует прибегнуть к допущению, представляющему интуицию своего рода исключающим расчленение комплексом рецепторно-эффекторных зависимостей, построенных, конечно же, на основании наличия некоторого опыта, но предполагающего воспроизводство лишь на условиях проигрывания «целиком подобной гаммы». Иными словами, интуицию в смысле ее структурной специфики мы склонны рассматривать в некотором отношении аналогом птичьей трели, непременно проигрываемой от первого аккорда до последнего на условиях полного запрета каких-либо исключений. Отсюда и как таковое интуитивное определение будет допускать назначение и такой его возможной аналогии, как структура фразеологически выражаемого лексически не разлагаемого смысла (подробнее аспект соотношения содержательного и лексического начал рассмотрен здесь). Иными словами, присутствие в сложном понятии «интуитивное определения» особого определителя «интуитивное» и следует понимать только нечто «донором составляющей вербальной конструкции», но никак не непосредственно характеристикой подобной семантической формации.

Но если интуитивное определение и допускает признание комбинацией всего лишь формы вербальной структуры по имени «интуитивное» как бы «при» семантической формации «определение», то подобную зависимость и следует понимать обретением и для непосредственно рассмотрения подобного предмета такой перспективы, как задание данному предмету формата именно «бинарной» структуры. Фактически и проявляющийся здесь в некотором отношении «дуализм выразительных возможностей» непременно и следует понимать совмещением образных (рецепторно-эффекторных) средств формирования квалифицирующих признаков и вербальных средств задания подобному осознанию черт порядково-транспортной организации. Понимание подобных особенностей и позволяет нам продолжение настоящего рассуждения, теперь принимающего вид рассмотрения следующего тезиса:

Облекая свои мысли в речь, устную или письменную, человек словно начинает «видеть их со стороны» и, оговаривая условия применения определения - … - старается добиться максимальной его полноты и точности.

Представленную в цитируемом утверждении оценку и следует понимать предполагающей очевидный оксюморон, когда признак позволяет признание нечто существующим в некотором отношении в отрыве от своего носителя. Напротив, всякий объект в обладании некоторым комплексом признаков и следует понимать обладателем комплекса именно «собственных признаков», каким бы конкретно образом подобные признаки не закреплялись бы или не позволяли отождествление. Или, если предложить некую детализацию такой абстрактной формулы, то, как бы не рассуждали о некоторой специфике кухарка, теолог, поэт или инженер, они и будут выступать здесь построителями рассуждения о данной специфике именно на положении нечто недвусмысленно выделяемого денотата. И в отношении подобного денотата каждый из них сохраняет возможность недвусмысленного представления такого денотата любому из членов подобной разнородной группы участников коммуникации именно в качестве «денотата». Какими бы «своими словами» кухарка или теолог не показывали скалку, они все равно показывают скалку, а не, скажем, толкушку. Другое дело, что отличающая их речевая практика обнаруживает явно различную степень наполнения представлениями о конкретном предмете и описание толкушки кухаркой, скорее всего, даже в литературном отношении обнаружит больший объем стилистических достоинств, нежели описание теолога.

Данное рассуждение и позволяет предложение следующей оценки. Речевую практику и следует видеть предполагающей ту организацию, что включает в себя и «маяки» нечто непосредственно наделенного функционалом денотата и, одновременно, «пространства» некоторого содержания, лишь «прилегающего» к тому, что принимает на себя исполнение функции денотата. В таком случае и порядком недвусмысленности реализации акта коммуникации следует понимать положение, означающее наделение всякого исполняющего функцию денотата спецификой исключающего девальвацию в отношении условия его закрепления в тезаурусе. Какой бы обладатель характерной формы интеллекта не рассуждал о толкушке, будь то кухарка, поэт или отвлеченный мыслитель, все равно, возможность коммуникации таких носителей интеллекта и будет предполагать то основание, чем и следует понимать свободу не подрываемого угрозой выхода за границы тезауруса употребления понятия. Или - включение некоего представления в коммуникацию между различным образом ориентирующими собственное сознание носителями когниции и следует понимать возможным благодаря обращению понятийного начала некоторого представления непременно своего рода нечто «интертезаурусным» в отношении всякого рода «узких» тезаурусов. При этом уже в «узких» тезаурусах подобное понятие и будет позволять обряжение какими-либо специфическими характеристиками, но такое обряжение уже фактически исключает трансляцию в широкую коммуникацию. И тогда в подобном отношении вполне естественной и следует понимать, казалось бы, ту явно «неожиданную» особенность, что в тезаурусе кухарок понятие «толкушка» охватывает большее богатство ассоциаций, нежели в тезаурусе поэтов.

А далее из подобного пока отсутствующего в структурной лингвистике принципа и будет вытекать некий неожиданный производный принцип. Та интерденотативность, о которой мы и говорили выше, будет формироваться не только во внешней сознанию среде, но и непосредственно в сознании. То есть человек будет понимать некое конкретное понятие формирующим в его сознании не один, но именно два модуля концептуальности. Одним из данных «модулей» и следует понимать модуль, охватывающий все уже «твердо усвоенное» данным человеком в отношении конкретного денотата, спецификой другого и следует понимать функцию концентрации уже такого рода концептуальности, в отношении которой носитель сознания будет наделен сомнением в завершенности процесса формирования таких представлений. Для сознания «твердо усвоенное» в отношении определенного денотата будет представлять собой именно элемент условного «внутреннего» тезауруса, когда «нестрого связываемое» и будет выделяться непосредственно сознанием уже в качестве содержания его условного «внутреннего внешнего» тезауруса.

Отсюда и всякая мыслительная манипуляция будет представлять собой не просто, как предполагал Бартлетт, тривиальный акт фиксации некоего символизма, но именно акт структурированной фиксации инициирующей символики в его разделении на поступки фиксации как нечто «твердо усвоенного» модуля некоего содержания, так и «нестрого связываемого» пока неопределенного содержания. Тогда если дополнить данное рассуждение анализом собственно и предложенного Бартлеттом примера, показывающего значение дорожного знака, то и осознание определяемого знаком требования правил следует видеть допускающим построение далеко не в порядке единственной схемы. В том числе, конечно, и построение в соответствии со схемой, в которой собственно требования выражаемой знаком нормы будут позволять совмещение с шальной мыслью о возможности несоблюдения нормы в случае, попросту говоря, отсутствия на трассе полиции. Именно подобное понимание и позволяет нам переход к непосредственно предмету интуитивного мышления, понимаемого такого рода мышлением, в котором крайне ограничен объем «твердо усвоенного» опыта и легко практикуется пренебрежительное отношение к необходимости рассмотрения значительно более объемного массива «нестрого» связываемых дополнений.

В таком случае мы позволим себе предположение, что интуитивное мышление и следует понимать своего рода мышлением быстрого «скольжения» по ограниченному числу позиций некоего «основного» содержания. Одновременно подобное мышление следует видеть и допускающим своего рода практику лишь вынужденного принятия во внимания содержания, рассматриваемого носителем подобного мышления именно в качестве «пока неопределенного» содержания. В подобном отношении интуитивное мышление и есть эмиссия ограниченного «усвоенного», адресованная любому подлежащему осознанию «кандидату в допускающее обращение в денотат», реализуемая из понимания окружения средой, «чье разнообразие не выходит за рамки представления о привычном разнообразии». Поэтому в смысле достижения достоверности интуитивное мышление и представляет собой источник именно вероятностной, а не полной очевидности, и вероятность получения посредством интуитивного мышления достоверных решений возрастает в случае меньшего разнообразия адресуемой среды и, соответственно, сокращается в условиях наполнения окружения нерядовой спецификой.

Огл. Когнитивный рывок из потока интуиции в интуитивное определение

Понимание такого важного предмета, как природа интуитивного мышления и допускает признание основанием, позволяющим выделение особой ситуации интуитивной констатации неопределенности и, равно, разрешения подобной ситуации посредством построения не употребляющего вербальные носители интуитивного определения. Тогда начнем наш анализ с такого предмета, как фиксация носителем сознания в некоторой создающей ему стимулирующий фон среде ситуации «положения неопределенности».

Итак, ситуация интуитивного признания «положения неопределенности» или интуитивного признания некоторых распознаваемых источников побуждения на положении «не выделенных в отличающем их контуре» или неформализованных возникает, как мы позволим себе допустить, при наступлении следующих обстоятельств. В некоторых условиях, действие которых способно распространяться и на некое множество или комплекс распознанных или опознанных денотатов, обнаруживается и присутствие определенного наличия или только характеризующей такое наличие контрастно проявляющейся специфики, относительно которой у носителя когниции появляется мысль о необходимости в ее отношении непременно «включающего в ряд» отождествления. Другими словами таковой и следует понимать мысль об отождествлении нечто на положении принадлежащего некоему ряду или множеству. То есть здесь проявит себя случай образования положения, когда в сознании носителя когниции и зарождается мысль о необходимости позиционирования некоторого различаемого им наличия в виде его отождествления «в ряду» иных уподобляемых форм наличия. При этом непосредственно действительность подобного «первичного» различия, как правило, не будет предполагать возможности прямой идентификации, но будет допускать возможность выделения именно нескольких, начиная одним и заканчивая практически бесконечным числом, косвенных или вторичных признаков. Причем в подобных условиях допустимо и возникновение ситуации, когда некоторые основные особенности источника стимуляции могут быть искусственно переведены в подобного рода класс косвенных или вторичных. Хороший подобного рода пример - некто приносит себе в квартиру верстак или, скажем, мольберт. Тогда возможно ли понимание подобных предметов «мебелью» или нет?

В таком случае нам не помешает и представление основных особенностей ситуации, собственно и побуждающей к вынесению интуитивного определения. Поступок построения интуитивного определения носитель интуитивного мышления будет предпринимать именно в случае, когда некий стимулирующий фон и будет предполагать восприятие как содержащий лишь нечто косвенно опознаваемое, которое, тем не менее, заслуживает его осознания в качестве уже «принадлежащего числу входящих в ряд». Положим, первобытный человек встречает в природе некое новое растение или животное и пытается по некоторым признакам осознать его опасность или неопасность или какие-то иные свойства. Первобытный человек даже, возможно, не знает собственно вербально формализуемых понятий «опасное» и «неопасное», но понимает предмет (или специфику) собственно порядка обращения с подобным объектом - ловить или использовать, либо, напротив, отстраняться от именно данных растения или животного. По заданным нами условиям даже вне способностей вербализации, но именно посредством построения интуитивного определения носитель сознания и получает возможность выстраивания определенной проекции или распознания определенной специфики некоторого объекта.

Но тогда каким именно образом и могло бы строиться подобного рода «интуитивное определение»? Анализ подобной возможности и следует начать тем, что согласно нашему предположению интуиция представляет собой возможность образования ассоциации с нечто именно «твердо усвоенным». Однако, подобное «твердо» усвоенное не обязательно представляет собой нечто реализованное в объектуальной форме, для него не исключены формы и универсалий, и своего рода «остаточной раздражимости», и вообще оно допускает в некотором отношении «свободу порядка фиксации». Тогда интуитивное определение способно представлять собой образование новой или даже повторяющейся комбинации всевозможного «твердо» усвоенного, позволяющего и распространение на нечто необычное именно благодаря выделению идентичной косвенной стимуляции как таким необычным, так и традиционно усвоенным. При этом интуитивное определение, скорее всего, в силу необходимости выхода за рамки элементарной ассоциации также явно лишено возможности хотя бы того же спекулятивного синтеза и потому и исключает иную возможность построения, помимо связывания с тем «твердо» усвоенным, что в деятельностной проекции носителя когниции и наделено спецификой именно прямой функциональности. То есть интуитивное определение - это всегда не расширение твердо усвоенного, но его консервация как определенного корпуса притом, что непосредственно денотат здесь допускает отождествление несущественным «отличающим», а определяющая комбинация не обязательно будет требовать вербальной репрезентации, допуская употребление дейксической или моторной ассоциации.

Другими словами, интуитивное определение и следует понимать такого рода квалификацией, предназначением которой и следует понимать функцию «источника поступка», но, никоим образом, не средства синтеза того промежуточного гнозиса, который никоим образом не обращается подобным прямым «источником» поступка, но обращается лишь средством конфигурирования определяющей поступок телеологии. В таком случае и своего рода «фактическим агностицизмом» интуитивного определения следует признавать его непосредственную замкнутость на как таковую потребность в совершении действия, но не, как в случае науки, на селекцию условий, лишь сведение которых в особую конфигурацию и позволяет обретение уже «плана совершения» поступка. Интуитивное определение непременно обращается нечто «прямо рекомендательным», когда выработанное познавательной практикой определение именно и следует понимать только лишь адресованным выбору специфик, где исключительно лишь сведение комплекса характеристик в некую конкретную конфигурацию и означает образование своего рода «идеи возможности» поступка.

Огл. Реальность широкого применения интуитивных определений

Наше обсуждение проблемы интуитивных определений с некоторыми согласившимися принять в нем участие собеседниками и позволило выявить, что, опять-таки, согласно примерной оценке, интуитивные определения и допускают признание весьма распространенным явлением. Наиболее яркой иллюстрацией действительности непременного присутствия интуитивных определений в практическом мышлении следует признать свидетельство одного из наших собеседников:

Могу отметить только следующее.

1) Такого типа определения встречаются достаточно часто, в том числе и в так называемых «точных» науках. Причина, мне кажется, в том, что человеческое мышление употребляет не только языковую форму.

2) На мой взгляд, часто важнее понимание (понятие), чем определение. Т.е. важнее знать и уметь как с чем-то обращаться и что это такое, чем выразить это словами.

3) Исследовательские коллективы (да и прочие объединения людей на почве общей деятельности) часто говорят между собой на жутком жаргоне, но прекрасно понимают друг друга. Хотя вряд ли они способны дать определения всем употребляемым им в таком общении терминам. Как-то раз пришлось писать с коллегами научно-популярную статью, где приходилось не столько строго определять, сколько просто пояснять некоторые термины. Вот и возникли «муки творчества». То, что мы для себя считаем ясным и понятным, для читателя пришлось пояснять. Подходящие слова искали долго и мучительно.

4) Такого типа определения имеют тесную связь с образом. Человек способен это представить, вообразить, но с трудом облекает в языковую форму.

5) Способность работать с такими определениями (образными, интуитивными), прежде всего, связана с богатой практикой и опытом. (Конечно, при этом нужно обладать воображением, но оно необходимо почти для любого вида деятельности.)

Следует отметить, что в отличие от представленной нами модели, наш собеседник видит положение вещей как бы обнаруживающим принадлежность некоей «обратной» проекции. Существование интуитивных определений для него это не признаваемая нами инерция сохранения традиционных стереотипов, а своего рода поспешность, проявляемая именно сталкивающимися с некоторым образом «избыточно богатой» действительностью мышления, и торопящимися с фиксацией вербально еще не оформленных составляющих подобного многообразия. Именно подобное положение и следует понимать причиной появления проблемы установления подлинности или фиктивности подобного многообразия интерпретации, его принадлежности или нет лишь эпистемологической природе и т.п. Однако мы позволим себе не обращаться здесь к разрешению данной проблемы, поскольку она представляет собой проблему именно «полноты онтологии» и сложна для анализа в данном исследовании, по сути, и адресованного не более чем предмету способности мышления.

Скорее всего, генезис интуитивных определений следует связывать не с населенностью действительности ее неизбежным многообразием, но со спецификой стереотипа, избыточно локализованного на выделении именно конкретной деятельностно или моторно локализованной функции. Подобный стереотип именно и следует понимать представляющим собой референта непременно состояния локальной презентации или востребованности определенной сущности, а не как бы расширяемого в данную сферу схематизма некоторого типического порядка. Более того, подобный стереотип следует видеть предполагающим и такое основание, как конкретные очертания определенных форм бытования, но никоим образом не возможности конкретного класса подразумевать такую множественность специфик его экземпляров. Отсюда рождающий практику построения интуитивных определений стереотип и следует понимать стереотипом реализации когнитивной активности, основанным на принципе доминирования прагматики в противовес доминированию в смысле исходного его понимания Пифагором философского подхода, именно и основанного на созерцательном осмыслении. Существенным для прагматики и следует понимать нахождение объекта в положении «данного в качестве прямой и непосредственной данности» вне отличающей подобный объект способности уже в некотором спекулятивном представлении позволять воспроизводство именно в качестве частной проекции определенной общности.

Отсюда практику построения интуитивных определений и интуитивного мышления как такового мы позволим себе понимать практикой, вытекающей из условия самоориентации оператора когниции на поддержание собственного сознания в состоянии прагматической погруженности. Спецификой подобного оператора и следует определять осознание им высшей ценности в способности рассмотрения реального именно в специфической конкретным казусам структуре детализации, но никак не в виде воплощения таким реальным и некоторых организующих начал. Поэтому подобного рода построителю интерпретации и характерно стремление «удержания стереотипа» конкретного наполнения используемой им объектуальной рамки или изображения или - какой-либо иной структуры фиксирующей ассоциации на положении именно допускающей воспроизводство той же самой рамки. Одновременно подобное построение проекции непременно и подразумевает отождествление подобным образом реализуемой видимости и характерного ей отношения идентичности всякому элементу множества отдельных случаев лишь в его статусе раскрываемого в качестве некоторым образом «выделяющегося» или «смещенного». Для реализующего именно прагматический запрос познающего обязательно будут существовать нечто комплекс «ходовых» стереотипов, арсенал которых он и будет стремиться закрепить в статусе условного «фундамента» того же самого комплекса употребляемых им представлений.

Огл. Особенная схема ускоренной «стандартной» рефлексии

Предмет действительности интуитивного определения определенным образом связан и с наличием такой формы организации развитого интеллекта, как программа запроса стандартной рефлексии. Анализ такого рода формы когнитивной действительности явно и предлагает следующее рассуждение:

Мысли для понимания самой себя доступны «вставки» (тело и другие окружающие ее вещи) и «подсказки» («речь», то есть интонированные словесные протяженности со значимыми паузами), она обучилась ими пользоваться, но она – не есть именно набор данных инструментов. Поэтому можно сказать, что на деле мышление – это автоматическое письмо, использующее телесные вставки и словесные подсказки. Ему самому точность выражений, скорее всего, не нужна, чем нужна, ему, скорее, необходима привычность подобных инструментов, удобство их использования как разметки. Но именно поэтому и изложение подуманного для другого (да и для себя по прошествии какого-то времени) требует перевода. Но на какой язык? Предположительно общий тем, кто бывает в этих местах. А поскольку школьная терминология (не важно, какой школы, к тому же обычно она представляет собой «свободную» смесь) относится именно к индивидуальным привычкам помечать место мысли (одному привычен «субъект», другому «Я», третьему «некий человек» и т.д.), то это будет перевод на язык, свободный от школьной терминологии. В общем, перевод того, о чем мы думаем, требует простого языка, а для самой мысли это безразлично, лишь бы он, этот язык, успевал помечать проходимые мыслью места.

Таким образом, мышление, в чем мы позволим себе признать правоту автора приведенного выше утверждения, и позволяет понимание такого рода специфической практикой, что и позволяет обращение не только к непременно особенно сложной, но и к некоей своего рода «стандартной» рефлексии. Последнюю следует понимать как бы и «рефлексией же», но и, одновременно, рефлексией, совершаемой посредством употребления упрощенной «укороченной» схемы - лучше всего ее сопоставить с рефлексией переводчика, знающего конкретный лексический эквивалент, но проверяющего возможность его использования и нередко отказывающегося от такой возможности ради достижения стилистического соответствия. Подобную рефлексию невозможно понимать рефлексией выделения референта, но следует - рефлексией задания точности соответствия, рефлексией, скажем, оптимизации трансляции или оптимизации ассоциации, рефлексией, дополняющей очевидность картины очевидностью атрибуции.

В таком случае и непосредственно отождествляемое в роли денотата следует понимать допускающим ассоциацию с ним не одного, но множества референтов, но для определенной системы стереотипов не каждый из подобных денотатов следует понимать отражающим «стандартное» состояние. Подобное положение и обуславливает необходимость в совершении некоей последующей идентификации с тем, чтобы выделяемое на положении денотата было не просто представлено в мышлении, но представлено именно посредством задания ему стандартного для подобного мышления референта. В таком смысле понятие «вода» не будет представлять собой что-либо «говорящего» притом, что показательными в смысле понимания предмета «воды» и следует понимать понятия питьевой, морской, дождевой воды или даже сточных вод. Отсюда и настоящее рассуждение позволит признание квалифицирующим интуитивное определение ни в коем случае не совместной практикой синтеза образа и одновременной с ней практикой стилистической нормализации, но, в когнитивном смысле, именно ожидающей последующего развития нечто начальной стадией. Потому и собственно интуитивное определение, оказываясь состоявшимся, далее явно позволяет подразумевать необходимость перевода «того, о чем мы думаем» уже «на язык коммуникации». Всякий акт «подведения под стереотип» еще не следует рассматривать в качестве претерпевшего коммуникативную адаптацию, и потому интуитивные определения и предполагают реализацию непременно в качестве «внутренних структур» мышления, поступая в коммуникацию лишь претерпевшими рационализацию посредством доведения до вида «стандартной» рефлексии.

Огл. Феномен «внутренней истинности»

Формируя массив необходимого ему опыта, человек не только следует установкам некоторой проверяемой, «экстерналистской» верификации, но и прибегает к использованию особого механизма «внутренней истинности». Такая условная «истинность» и допускает понимание в некотором отношении «комплексом требований» достаточности представлений, условие которой и определяет прагматически значимая для данного человека практика, включая сюда, если составляющей чьей-либо конкретной практики также служит и научное познание, и соответствующие представления науки. Носитель когниции как бы устанавливает для себя, что именно допускает возможность отождествления с тем объемом данных, с которым у него и возникает необходимость «работать» при разрешении некоторых «практических» проблем, если толковать их в определенном здесь расширительном смысле.

Но что именно будет представлять собой непосредственно порядок действия описываемого выше механизма? В нашем понимании, здесь вполне допустимо предложение следующего принципа работы такого механизма: человек достигает «внутренней истинности» (мы не придаем здесь строгости этому нашему понятию), то есть убеждает себя в несомненной правомерности определенной оценки, формализуя ради этого определенный комплекс критериев, привязываемый к некоторой прагматике конкретной деятельности. Именно в подобном отношении он и определяет для себя возможным признание «мебелью» тех же мельчайших предметов детской мебели, как и обращается к приложению некоторых других критериев, благодаря чему и образует внутренне непротиворечивую (естественно, в требуемом ему смысле) схему определения признака идентичности.

В силу этого непременной особенностью такой «внутренней» истинности и возможно ее отождествление на положении в некотором отношении «следа», оставляемого в сознании такой формой сторонней когнитивной установки, как структура некоторых «постоянных» практических запросов. Лучший подобный пример - результаты получения образования; знакомясь в процессе получения образования с множеством теоретических и экспериментальных положений, человек, приходя с подобным багажом в сферу практической деятельности, фактически удерживает в памяти исключительно необходимую в реальной практике составляющую такого багажа. И оценивая тогда некоторую проблему со своего рода позиций «высоты опыта» он, фактически, исходит не из полученного благодаря образованию комплекса представлений, но из того редуцированного объема подобного комплекса, который и сохраняется в системе его представлений в качестве нечто постоянно «напоминающего» о себе комплекса квалификаций.

Отсюда и природой характерной носителю когниции «внутренней» истинности и следует видеть ее место в некотором смысле «следа» далеко не всех потенциально известных ему представлений, но видеть комплексом только тех представлений, что и допускают постоянную «активизацию» в силу интереса к решению лишь определенного круга задач. Природой «внутренней» истинности непременно и следует понимать природу когнитивной действительности той среды опыта, что и раскрывается носителю когниции в силу ее постоянного возобновления.

Огл. Заключение

По нашему предположению, достоинством выполненного здесь анализа и следует понимать представление сознания своего рода «сценой», используемой для постановки практически постоянного «заезженного» репертуара. На это и указывает избранный нами на роль основания интуитивного определения принцип «воспроизводства стереотипа». Тогда в силу действия как подобного фактора, так и условия ориентации поведения на результативный эффект поступка и коммуникацию следует понимать не генератором, но - только акцептором неких внешних для порядка поддержания коммуникации заключений. Именно это и обращает деятельность формирования предметных квалификаций непременной принадлежностью интуитивной сферы, а, по существу, практики построения ассоциаций, фактически не располагающих вербальной реализацией. Именно порядок формирования подобных ассоциаций, вызревающих в специфическом «вербально свободном» пространстве когниции и представлял собой предмет настоящего анализа.

05.2012 г.

Литература

1. Барлетт, Ф.Ч., Построение теории, гл. V монографии Мышление: экспериментальный и социальный анализ, 1958.
2. Муллиган, К., Как восприятие устанавливает соответствие, 1997.
4. Шухов, А., «Предмет семантики», 2007.
5. Шухов, А., «Теория здравосмысленных решений», 2004.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru