Многомерная аксиология - особое «не квалифицируемое» естество права

Шухов А.

Содержание

Право, совпадая в подобной специфике с любым иным известным онтологии порядком организации, не обязательно только с одним комплексом представлений познания, обнаруживает свидетельства следования условной «телеологии», собственно и обращающей право комплексом положений, обеспечивающих интересы правоустанавливающего субъекта или субъекта, выстраивающего источники права. Но помимо подобной телеологии другой особенностью права следует понимать условие специфической рационализации правовых построений, чем и следует определять положение, исключающее наделение некоего комплекса нормативных положений статусом «права» вплоть до момента воссоздания данного комплекса на таком основании как «начала построения» права. Тогда и образцами подобных начал следует определять, в частности, принципы верховенства права или презумпции невиновности. Тем не менее, праву дана и возможность воплощения следующей существенной специфики, любопытной именно когнитивному анализу, также свойственной не одному праву, но характерной любой системе, предназначенной для определения квалифицирующих характеристик, - сочетания во всяком положении права и, вслед за ним, в правовых актах, баланса оснований, определяющих подобные положения. Иными словами, право определенно исключает признание в качестве «линейного» порядка построения - оно непременно подразумевает соединение некоторых оснований, когда лишь единство подобных оснований и определяет нечто метаоснования, предопределяющие уже возможность вынесения правового вердикта, представляй собой подобный вердикт все равно, что конструкцию источников права, что случай правоприменения. То есть право в любом случае и следует определять системой задания определенным ценностям статуса или веса, и если рассматривать опыт человечества по правовому строительству в целом, то здесь правомерна констатация и отсутствия постоянства, а также и отсутствия определенных тенденций в обретении статуса и веса ценностей. Тем не менее, существенным следует определять не условие, что всякое правовое построение принимает форму комплекса или комбинации статусов, отличающихся по характеру генезиса, но существенное значение следует признавать за обстоятельством, что право и следует определять редкой практикой соизмерения значимости несоизмеримых начал, или, иначе, практикой сочетания оснований, каждое отсылающих к собственной мере.

Таким образом, право в присущей ему способности выстраивания оснований всякого выносимого вердикта - и нормотворчества, и применения нормы, - и следует определять когнитивным продуктом, чье основание и составляет собой отнюдь не прямая причинно-следственная связь, но нечто любопытное условие «мощности» воздействия конкретной причины или ее силы влияния на некоторую конфигурацию отношений. Причем построение правом подобной комбинации отношений именно и происходит посредством избрания центральной позиции, дополняемой всякого рода расширениями, - от положения в некоторой семье, до значимости некоторых социальных или институциональных условий, когда, положим, собственно структура правового вердикта и образуется из условия пресечения одних свобод при непременном поддержании некоторых других состояний свободы.

Иными словами, своего рода «почвой» правового решения и следует определять понимание социальной приемлемости определенного события в отношении такого условного начала, как «общественный порядок», то есть в некотором отношении нечто «внутренней» платформы вердикта, что, тем не менее, не предполагает и признания определяющим такой вердикт принципиально единственным условием. По отношению подобной «основной» платформы допустимо существование и дополнительной «платформы» в виде системы проекций, по отношению чего определенная возможность воспроизводства социальных отношений именно и определяется в качестве требующей или же, напротив, отвергающей обустройство посредством внесения в нее определенного наполнения. Или, следующий момент, один вероятный субъект правового вердикта будет допускать отождествление в качестве субъекта вовлечения в отношения «событийное начало - последствия» без какого-либо расширения подобной констатации еще и дополнительными условиями становления данного социальные взаимодействия, когда другой - в первую очередь предполагает отождествление именно характерной ему спецификой социального субъекта.

Причем и предметом определяемой здесь схемы не следует понимать нечто практику «несправедливого суда», но ее содержанием следует видеть указание на реализуемый корпусом права составляющий такой корпус структурный конфликт, когда само право и выводит из обихода условия единства субъекта приложения права. Или построение права и следует понимать предполагающим структуру, - и здесь практически невозможно предложение примера нарушения подобного принципа, допущенного хотя бы каким-либо корпусом правовых установлений, - чьи условия фактически бы предполагали абсолютную трактовку принципа «равенства перед законом».

В таком случае и совокупным представлением о каждом из вкратце обозначенных здесь предметов и следует понимать идею составной схемы, составленной как реализуемым в праве условием «субъекта правового вердикта», так и идеей практикуемого правом метода отождествления некоей «фактической картины» бытования социальных отношений, в среду которой и предполагается имплементация правового вердикта. Однако в данном отношении уже более разумной последовательностью прояснения подобного предмета и следует признать обращение к осознанию, чем именно следует видеть совмещение оснований, собственно и позволяющих наложение правовой квалификации на некий субъект приложения права, и, если пренебречь социальным обременением, что представляют собой обстоятельства, определяемые как позволяющие вынесение недвусмысленного правового вердикта?

Огл. «Предполье» правового вмешательства - условный образ «мира коллизии»

Правовые действия явно не предполагают признания нечто формой «естественного» продолжения происходящих событий, но непременно позволяют отождествление в качестве актов вмешательства в развитие событий. Тогда если правовые действия и понимать поступками вмешательства, то непосредственно данную квалификацию и следует видеть причиной рассмотрения специфики того характерного развитию событий несовершенства, что, собственно, и позволяет признание обстоятельствами, порождающими потребность в стороннем вмешательстве. Более того, если допустить несколько иное построение приведенной формулировки, то право и следует определять носителем или источником той сторонней активности, что и предполагает направление на некоторую другую активность, определяемую в качестве «основной» в случае, если развитие или итог такой «основной» активности позволяет идентификацию в качестве или потенциально или актуально неприемлемых. Причем следует отдавать отчет, что в случае невозможности модификации подобной активности, воздействие системы реализации права непременно перенаправляется с нацеленности на собственно проявления активности на результаты данной активности или на ее источник.

Однако если некоторая активность, какой именно она и не принимай облик в видении правовой интерпретации, все же допускает совершение, то она непременно будет предполагать и отождествление ей условия некоей мотивации, собственно и определяющей ее «в качестве активности». Если же такую активность вместе с определяющей ее мотивацией изолировать в условном собственном «коконе», то она вряд ли допустит представление еще и в качестве лишенной некоторого специфического обоснования или здесь возможна и следующая радикальная интерпретация, лишенной определения в качестве реализующей некоторую субъективную правоту. В частности, здесь определенно правомерно допущение, что вне рамок определенной общественной приемлемости некоторого поступка уже условие его эгоистической приемлемости и будет предполагать признание в качестве выражения некоей субъективной правоты, какой бы кощунственный смысл иногда не отличал бы подобную характеристику.

Если же положение адресата правовой квалификации будет допускать отождествление не поступку отдельного субъекта (индивида, коллектива), но будет отличать своего рода «естественное» течение событий, то в правовом смысле событие в дополнение к неприемлемости его воздействия будет располагать и спецификой особой, опять же, «коконной» рациональности присущей ему внутренней логики. Достаточность для наделения подобной квалификацией тогда будет отличать даже разнообразные стихийные явления, действия по неосторожности или, скажем, неспособность предвидения вероятных последствий. Но, как бы то ни было, и такую «внутреннюю логику» следует видеть хотя и условно, но, тем не менее, очевидно подобной логике, собственно и определяющей поступок субъекта или логики субъективной «правоты» мотивации.

Отсюда и собственно право позволит понимание практикой того необходимого вмешательства в течение событий, где некая субъективная правота мотивации не позволяет оправдания с позиций условной правоты мотивации как бы «большей силы». Или мы позволим себе здесь употребление следующей формулы - право фактически и следует видеть инструментом преобразования некоторой субъективной правоты мотивации к порядку той правоты мотивации, что именно и допускает отождествление в качестве правоты мотивации гиперсубъективного уровня. Право вовсе не отрицает субъективной правоты мотивации, более того, последняя даже определенно востребована правом при вынесении правовых квалификаций, например, при определении условия умышленности, но и собственно право представляет собой особую интерпретацию, уже обесценивающую значимость подобной субъективной правоты посредством соизмерения данной в смысле права «слабой» правоты с правотой наивысшего гиперсубъективного уровня.

Из этого и следует, что в собственно смысле правовой проекции течение событий и предполагает признание имеющим место «до» наступления момента или условий наложения правового арбитража. Отсюда право и следует видеть выступающим не более чем средством нормализации подобных отношений в части, где для подобных событий исключена возможность нормализации самое себя в силу необязательности для субъективной мотивации мотивов уже «высшего» порядка. В подобном смысле право и следует определять как бы в некотором отношении «напоминанием», что субъективная мотивация всегда представляет собой посыл, исходящий «из мотивирующего», но никак не из нечто «стоящего над» мотивирующим.

Огл. Аксиология «первого уровня» или «простота» идеи приемлемости

Хотя выше нам и посчастливилось выделить некоторый фундамент права в виде «гиперсубъективного уровня» мотивации, тем не менее, подобный успех не указывает на то, что в осознании многомерности аксиологического начала права необходимо следовать именно «прямым» путем. Осознание многомерности формата аксиологического начала права и следует начать конституированием условного, пусть и, всего лишь, теоретического «одномерного» права, собственно и исходящего из абсолютизации смыслов событий в прилагаемой к ним квалификации, что еще и предполагает подкрепление в отождествлении тем же событиям и столь же абсолютных определяющих событий «вершителей». Иными словами, условное «одномерное» право и следует понимать практикой, чей основной принцип собственно и составляет недвусмысленность отождествления признака допустимости или недопустимости, явно и следующая из возможности наложения меры, диктуемой нечто «высшим порядком». Подобного рода «одномерное» право и следует видеть тем порядком приложения правовой квалификации, для которого наличие определенного показателя определенно и видится влекущим определенный «категорический» вердикт - отождествление недвусмысленно определенной реальности некоторой непременно неопровержимо определяемой мере.

Итак, основным смыслом «одномерного» права и следует признать нечто специфическую «метрологию», что непременно ограничена наличием единственного средства тестирования, и чьей задачей и следует понимать безошибочное применение подобного средства при определении искомой квалификации. Однако, несмотря на очевидную четкость подобной установки, одномерному праву все равно не дано преуспеть в достижении некоторой «безусловной» четкости оценки, поскольку подлежащее оценке непременно характеризует и специфика различной чистоты его природы - одномерное право, как и любой иной измеритель, непременно представляет собой и препаратора, еще и исполняющего операцию изготовления «чистого препарата». Или, если такую формулу перевести на язык конкретных обстоятельств, то и одномерное право непременно сталкивается с необходимостью в различении наступления или «прихода» обстоятельств от той же волевой инициации события. И одновременно одномерное право склонно к построению своих квалификаций лишь на фундаменте соизмерения всякой картины с той условной шкалой, что в системе его представлений и допускает признание в качестве отождествляющей собой уровень именно гиперсубъекции.

Обращаясь теперь к применению построенной выше схемы, мы и позволим себе допущение, что в смысле очередности задач одномерного права «задачей первой очереди» и следует признать нечто «подбор осколков», что уже на следующей стадии поступка правовой нормализации и позволят отождествление в качестве состава синтетической комбинации «отблеска» определенного события или его ожидания. Тогда уже третьей задачей в последовательности такой «очереди» и следует определять задачу реконструкции события, непременно подобной процессу реконструкции формы кувшина, воссоздаваемого из осколков. И только на четвертой стадии предпринимаемого одномерным правом поступка правовой нормализации некая «целостность отзвука (или предчувствия), определенная в правах события» и будет позволять определение уже в качестве препарата, подлежащего процедуре тестирования. В таком случае и пятой задачей в последовательности данной очереди следует определить проведение тестирования, или приложения «изготовленного препарата» к используемой шкале уже для определения непосредственно квалифицирующей характеристики подобного воссозданного реконструкцией «препарата».

Иными словами, и одномерное право, если судить о нем как о некоторой функции идентификации, и следует определять как ту практику выделения случившегося, где такое случившееся и позволяет непротиворечивое воспроизводство в качестве того непрерывно протекающего развития событий, что, в дополнение, в этом своем течении и воспроизводит определенную неизменную телеологию. То есть одномерное право и позволяет признание практикой определения квалификации, непременно фокусируемой на определении случая, в отношении которого на основании констатации факта наступившего в нем изменения подобная практика и определяет специфику его непрерывного течения, и, в дополнение, и устраняет из подобного течения нечто стороннее, понимаемое не принадлежащим к выявленной телеологии. Одномерное право как определенный порядок идентификации и следует определить способом воспроизводства случая из отображающей случай фрагментации, где собственно воспроизводимый случай будет обнаруживать внутреннюю целостность по условиям непрерывности течения, и предполагать обособление от любого вносимого стороннего содержания по условиям принадлежности другой телеологии.

Огл. Концепт «череда случаев» и сложное «псевдоодномерное» право

Как ни странно, но телеология, собственно и позволяющая определение случая как нечто «особенного», именно она и исключает признание непременным атрибутом образа действий «вершителя» случая. Вершитель случая в любом случае располагает определенной свободой выбора приемлемого ему образа действий, и потому в качестве источника определенной ассоциации именно он и составляет собой единственный источник условия общности или целостности состава случая. Тем не менее, и в отношении подобной схемы «источника случая», если случай будет допускать признание продолжающим некоторый другой случай, также следует понимать, что сама собой данная ассоциация определенно исключает признание посылкой для задания нечто «обязательного порядка» наделения подверженного внешнему упорядочению случая спецификой принадлежности условно «естественной» ассоциации с неким другим случаем.

В таком отношении одномерное право и следует признать лишенным возможности задания иной формы или структуры ассоциации данного случая со всяким иным случаем, кроме той, что именно и указывается определяемому случаю в качестве нечто «назначенного» источника квалификации. Например, если допустить, что одномерное право все же наделено возможностью пренебрежения своей «одномерностью» и открыто и для признания возможности условия «нежесткости связи» между случаями, то и само по себе данное допущение устраняет в подобном формате реализации права возможность выделения отношения безусловной зависимости. В таком случае и настоящему анализу не избежать рассмотрения особого предмета «формата положения», когда некая упорядочивающая событие ассоциация, именно и признаваемая одномерным правом недвусмысленным источником прилагаемой к событию квалификации, собственно и инициируется своим вершителем в ответ на некое независимо имевшее место событие. То есть квалифицирующий вердикт одномерного права именно здесь и встречает возражение в виде собственно указания на условие очевидного отсутствия спонтанности в развертывании события, собственно и подлежащего квалификации.

Реакцией одномерного права на подобное положение, между тем, допускающей и простое отслеживание в собственно корпусе права, следует понимать введение неких общих оснований, непременно и допускающих признание нечто принципами, определяющими собой условия подлежащего квалификации события. Или, иначе, право, тяготея в этом присущем ему понимании к сохранению изначально приданной ему одномерности, выстраивает нечто онтологию событийности, оставляя «образ» события одномерным притом, что допускает для собственно события и возможность отождествления с комплексом обстоятельств, уже никак не связанных с течением подлежащего квалификации конкретного происшествия. Но и реализация в практике одномерного права подобного приема также предполагает еще и нечто «способ применения» такого приема на условиях предотвращения какой-либо деквалификации собственно одномерной конституции такого права.

Однако не во всех возможных ситуациях задание дополнительной составляющей условного «внешнего» или «общего» основания способно обеспечить удержание самой практики квалификации именно в пределах «одномерной» схемы права. Некоторые одна порождающая другую коллизии, например, мщение, уже явно требуют от одномерного права и некоторого особенного порядка представления подобных обстоятельств. Хотя одномерное право сохраняет и возможность преодоления такого парадокса посредством задания особой опции череды случаев, фиксируемой непосредственно на правах нераспространенного случая. Тем не менее, само по себе добавление правом в систему выстраиваемых им квалификаций еще и условия искусственной одномерности случая, непременно и порождает в подобном формате реализации права тот комплекс проблем, что и вынуждает данную форму права к прекращению использования фиксированных моделей квалифицируемых событий теперь уже в пользу построения комбинированных моделей.

Огл. Комбинированные схемы синтеза правовых квалификаций

Рано или поздно, но право приходит к пониманию того, что в нем происходит становление принципа «динамической рамки» события. Теперь в понимании права событие представляет собой не нечто буквальное обретение определенного результата посредством замещения обстоятельств в форме перехода от инициации к завершению, но именно и видится особым порождением инициирующего контура события. Подобное видение «особым порождением инициирующего контура» непременно и предполагает рассмотрение события уже в качестве такого процесса замещения обстоятельств, которое и лишено возможности предопределения своим будущим образованием какого-либо иного значения, помимо становления и развития условий, задаваемых в качестве «составивших инициирующую конкрецию». Именно для подобного рода порядка воспроизводства корпуса правовых установлений долговременное неисполнение нанимателем обязанности выплаты зарплаты и будет допускать признание правомерным поводом для объявления забастовки; такое право уже определенно отказывается от возможности какой-либо редуцирующей интерпретации подобной связи обстоятельств. Подобным же образом сложный формат реализации права будет строго следовать и принципу необходимости фиксации события посредством концентрации на моменте его совершения: объявление банкротства теперь непременно исключает понимание противоречащим положению, еще допускающему возможность прямого закрытия бизнеса с непосредственным определением убытка и определяемой таким решением продажей активов.

Этим самым право из тривиальной практики квалификации события и будет предполагать обращение практикой многоярусной квалификации - вначале замыкания собственно свидетельств в рамку «схематического порядка» события, и лишь далее подобным образом выстроенного события - в повод для собственно определения правовой квалификации. При этом ничто не препятствует построению и сложно-зависимых связей, когда некий шаг в развертывании события уже будет видеться позволяющим изменение квалификации условий, на некотором предыдущем шаге уже получивших отождествление в качестве инициировавших событие, а, тем более, тех, что когда-то ранее допускали отождествление в качестве финишной черты события. Если, в частности, рассматривается сделка, где одна сторона напрямую определяется изначально планировавший криминальный акт, и в ходе которой, вне всякой связи с подобным условием, где-то в середине ее исполнения и вторая сторона также избирает криминальный образ действий, то, вполне вероятно, подобное понимание и позволит квалификацию подобной сделки полностью противоречащей закону. Подобная практика тем более очевидна в отношении момента «финишной черты» события, когда некая не вполне корректная реакция на некие равным образом неправомерные действия может трактоваться если не собственно правомерной, то, тем не менее, уже простительной.

То есть сложное право непременно и следует видеть обретающим такую практику, для которой исходной точкой рассмотрения в праве подлежащих квалификации обстоятельств и определяется не незнание квалификации, но незнание порядка развертывания обстоятельств. И тогда свою квалифицирующую активность подобная форма права и открывает стадией реинституционализации - тривиальная построенная в свидетельствах простой онтологии картина течения событий переквалифицируется подобной формой права в условную подинтенциональную картину течения событий особой социоюридической онтологии. Здесь подобная форма права уже склонна оправдывать реакцию зрителей, зачастую вознаграждающих неудачного исполнителя испорченными яствами. Хотя в наше время носители административных полномочий прилагают немало усилий ради блокирования прав импульсивного проявления протеста, но фактически правомочность подобных реакций подразумевает собственно «конституция» современного права.

Иными словами, с точки зрения сложного права и собственно состояние «события» только тогда и будет допускать возможность отождествления в качестве «простого» либо «недособытия», когда оно же и определяется не нуждающимся в квалификации присущего ему характерного событийного «становления». Когда же правовой квалификации подлежат уже объекты наподобие случая убийства дружинником подростка в силу подозрения в преступном намерении, то в отношении подобных обстоятельств, прежде всего, будет отменен порядок исходного указания изначальности события, тогда требующего и отдельного воссоздания стадии инициации события. Потому и всякую построенную по комбинированной схеме правовую квалификацию и следует определять как непременно предпосланную реконструкцией по типу «связывания из связанности», уже автоматически предполагающей ревизию собственно отношения связанности. В отношении подобного видения событию уже никоим образом не позволено представать в качестве нечто «порядка недвусмысленной простоты», но оно в таком понимании всегда теперь будет означать возможность обращения нечто «прообразом» воссоздаваемой социальной интенции, лишь формируемой из фрагментов прямой физической онтологии. В комбинированной правовой квалификации право фактически и обращается комплексом принципов синтеза специализированной подинтенциональной онтологии, теперь лишь в характерных «интенционально проясненных» ситуациях предполагающей адресацию уже к элементам прямой физической онтологии.

Огл. Правовая квалификация по «схеме с ответвлением»

Настоящий этап нашего анализа непременно следует открыть пояснением предмета, что первоначально идею многомерности аксиологии, формируемой правовыми квалификациями, мы именно и связывали с наличием схем, допускающих ответвления. Или, другими словами, мы рассматривали право такого рода схемой, для которой событие на положении основания правовой квалификации представляло собой свою особую статью, когда, с другой стороны, виновник события в качестве обладателя персональных отличий уже обращался нечто субъектом квалификации согласно некоторой «следующей» статье. То есть изначальной идеей данного анализа мы видели понимание права в качестве средства, предполагающего скачок из состояния, которое уже определено здесь как «одномерное право» к состоянию условной многофакторной комбинации, где собственно субъект квалификации позволял обращение одним из факторов, определяющих собой условную «окончательную квалификацию».

Кроме того, изначально мы следовали пониманию, характеризующему субъект квалификации - событие социальной действительности - и «одним из» факторов, и, одновременно, и однородным фактором, когда дополнительные факторы, в зависимости от характера обстоятельств, мы видели комплексом факторов, в том числе иногда и равномощным единичному фактору. Теперь, поскольку и нечто порождающее право востребующее юридическую квалификацию начало мы определили ни в коем случае ни в качестве заданного в одномерном формате, то и «сопутствующие факторы» правовой квалификации мы также вынуждены определять на положении условного «адресата» некоторого приведения. Или, иначе, исходи выносящая вердикт структура решение из учета путь даже единственного сопутствующего условия, все равно, и такое единственное обстоятельство уже следует определять в статусе условно «репрезентативно множественного».

Тогда в порядке очереди нам следует определиться с тем, что, собственно, и допускает включение в число оснований выносимого вердикта и условий, предполагающих понимание не иначе как образующими «ответвление» в отношении уже собственно квалифицирующих условий. Такими условиями и следует понимать нечто «аксиологические основания» - скажем, некое «социальное равновесие» куда более отличает тяготение к таким условиям выражающего такое равновесие баланса, что определяют для некоторого субъекта правового вердикта некоторые другие условия социальной интеграции, нежели условия, прямо следующие из наложения правовой квалификации. В таком случае и осуждаемым будет назначаться наказание не в объеме полной тяжести, и потерпевшим не будет присуждено адекватное возмещение потому, что как полный объем воздаяния, так и полнота возмещение непременно и будут предполагать признание источниками «смещения» существующего «социального равновесия».

Основываясь на данной оценке, мы и позволим себе пренебрежение анализом условий, фиксирующих ответвительные включения правовых квалификаций именно на положении условных «отдельных» факторов, но позволим себе отождествление подобных условий именно в качестве различного рода форм репрезентации «гиперначала». Та же «многодетная мать» непременно предполагает понимание нечто определенной «значимой» социальной условностью, что нередко и составляет собой причину блокирования адресуемого ей воздаяния, если именно данное лицо и признается виновником правонарушения. С другой стороны, и сам по себе социальный статус «мать» непременно требует и определенного порядка его поддержания, и тогда и некоторый комплекс нарушений или проступков и будет позволять признание основанием, конечно, не биологического, но правового «лишения права материнства».

Обобщая приведенные здесь посылки, мы и позволим себе построение такой схемы пересечения квалификаций, что не только определяет специфику оцениваемого в праве события, но и репрезентирует составляющую условий социального равновесия. Наложение подобных условий мы и позволим себе истолковать в качестве нечто «переплетения» или «вплетения», и на подобном основании и позволим допущение, что для права социальная реальность предполагает обращение как бы «бинарным трендом», где имеют место как собственно течение событий, так и, одновременно, - и динамически организованная ситуация поддержания социального равновесия. Если поддержание социального равновесия обращается практикой конвенционального «выхода за рамки привычного правового поля», то право и задает такие ограничения уже непосредственно своему квалифицирующему функционалу, в чем оно и лишает самоё себя некоторого числа прерогатив. В подобной схеме и всякий частный случай введения условия, составляющего собой определенное «ответвление», и следует понимать условной «игрой» в добровольное снятие с себя правом ряда некоторых присущих ему прерогатив.

Огл. «Мембрана» - формат конституции права

Традиция правоведения следует осознанию права, определяющему последнее на положении принципа, допускающего формальное употребление права, или, иначе, в качестве нечто, отождествляемого под именем «торжество буквы закона». Но на деле, как нам удалось понять, право следует видеть разновидностью «фильтра», или, лучше использовать следующее определение, разновидностью своего рода «мембраны», характерного механизма обмена с внешним миром двумя видами маркеров - событийными маркерами физической онтологии и балансными маркерами «социального равновесия». Именно поэтому право и позволяет понимание нечто средством расширения картины события элементами социального равновесия и, напротив, обременения социального равновесия условиями поддержания его стабильности, нарушаемой не вытекающей из подобной стабильности «логикой событий».

Таким образом, собственно природа права и будет позволять понимание природой средства или оператора «коммуницирования» событийного мира и условного начала социального равновесия. Если это так, то нам следует понять, что именно способна представлять собой непосредственно «логика» подобного коммуницирования? Например, если характеризовать событие в качестве просто состоявшегося и не наделенного востребованием, то альтернативой такому решению и следует понимать задание определяемому событию такой конфигурации и таких желаемых условий социального равновесия, что и следует возводить к некоторому востребованию. Отсюда и предметом совокупной функции права непременно и следует понимать нечто две совершаемые им манипуляции. Одна из них - исполняемая правом функция основания нечто акта задания конфигурации события, потенциально вовлекаемого в какую-либо процедуру поддержания социального равновесия, и другая - способность права составлять собой особый источник или средство мотивации направленных на поддержание социального равновесия реакций, строящихся согласно некоторой доминирующей в обществе концепции подобного равновесия. Или, иначе, по отношению события, но не события как такового, а события как источника нашей аналитической интенции право и следует определять как нечто специализированную аналитическую платформу, а по отношению социального равновесия - в конечном счете, платформу для воспроизводства некоторой активности, на деле именно некоторую аналитически-деятельностную платформу.

Тогда уже по отношению развернутой здесь картины и формат «мембранной» реализации права следует понимать в определенном отношении воплощением нечто «действительности обмена» аналитическими концептами между деятельностью по конфигурированию событий и деятельностью по синтезу интенций, определяющих поддержание социального равновесия. Подобный обмен в смысле порядка деятельности и следует видеть нечто практикой обмена исполнительными и служебными поступками, если подобные поступки именно и определять лишь «с позиций анализа». То есть, скажем, сфера задания картине мира некоей аналитически определяемой конфигурации и будет впитывать в себя через подобную «мембрану» некоторые характеристики собственно контура событий, и признавать в качестве таковых некие формы социальной деятельности; напротив, в направлении от права к сфере интенций социального равновесия уже будут перетекать элементы конкретного построения интенций. А если прогресс правосознания дозреет и до дополнения самоё себя и составляющей анализа правоприменения, то и в сферу социального равновесия через подобную «мембрану» начнут поступать и элементы будущей принципиальной структуры интенций социального равновесия.

В нашем смысле нам важно отнюдь не понимание того, какие элементы и каким образом обеспечивают пополнение и той, и другой сферы, но то, чем именно следует определять право в несении им функции подобной «мембраны». Естественно, что с позиций предложенного здесь понимания право и позволит признание и специфическим, наделенным специфической «проницаемостью» фильтром по отбору аналитически-ситуативных конструктов, и - оно же и выступит в качестве специального механизма конфигурирования условной «исполнительной» активности, исходящей от нечто «инициаторов» активности. С одной стороны, право обнаружит в себе способность наполнения специфическими адресными концептами тех сред, что именно и требуют подобного вспомоществования, включая и ограниченные «ситуативные» концепты, и, с другой, оно обнаружит и способность обогащения неких пространств ведения активности нечто представлениями о собственно функционале подобной активности. Основываясь на подобном представлении, и следует признать существенным, какими же агрегациями и оперирует право, и каким именно образом оно и предполагает реализацию акта пропуска определенного содержания в ту или иную сторону, то есть, каким именно образом право и обеспечивает инициацию подобного акта, и что именно оно понимает моментом его завершения.

Тогда право в исполнении функции средства транзита ситуативных концептов, как это и происходит в используемом в современном праве эмпирическом формате, и обращается системой условностей, напоминающей детскую игру «конструктор фигурных деталей». Или, иначе, право фиксирует определенный ситуативный концепт, например, некое административное нарушение, как принадлежащее своему классу, и дальше отбирает его таким образом, чтобы некая конкретная ситуативная форма уже позволяла бы выделение умысла, признание пострадавшим, фиксацию события преступления и т.п. Практически подобным же образом и выстроенный «контур события» поступает в сферу выстраивания социального равновесия как отождествленный определенным положениям кодекса, дополняемый необходимыми уточнениями, сопровождаемый еще и некими процедурными условиями, совмещаемый с теми или иным ценностными измерениями и т.п. Но здесь и сфера социального равновесия не отказывает себе в праве непризнания подобного заимствования «позитивным» в смысле именно «логики» выстраивания социального равновесия, допуская определение и не более чем условного наказания или подведение под амнистию.

Подобным же образом и работа криминалиста или, напротив, стража порядка и определяется подобной «мембраной» именно в качестве поступка развития некоторой активности, наделенной некоей «заданной» направленностью. Криминалисты не просто осознают себя в совершаемом поступке исполнителями некоторой процедуры, но осознают себя операторами последовательного процесса вначале сбора, далее - отбора коллекции артефактов, что, собственно, и позволяет признание в качестве комплекса специфик нечто комбинации, обещающей перспективу обращения своего состава уже условиями события. На деле это и означает воспроизводство последовательности реконструкции события непременно в согласии с установкой на продление заведомо выделенного промежуточного или даже конечного результата, например, в направлении противоположном течению времени. Образцом этого и следует понимать такую процедуру, как, например, определение «заказчика преступления». Напротив, организация деятельности структуры исполнения вердикта будет предусматривать следование условной установке на «опережение» момента наступления нечто «блокируемого» события, что и предопределит необходимость воссоздания комбинации условий, от которых и могло бы исходить некоторое достаточно близко прогнозируемое развитие событий с определенно ожидаемым исходом. Соответственно и условная структура «мембраны» будет пропускать в направлении расследования некие установки возможного выстраивания ретроспективы, когда в сторону исполнения - установки возможного определения перспективы.

Огл. Место аксиологии в праве или место права в аксиологии?

Если тогда позволить себе руководствоваться всей выстроенной выше логикой, то какие ценностные схемы и следует определять предметом в некотором отношении «реализации» самим правом его специфики особенной системы межплатформенной трансляции «нарушение социального равновесия - инициация реставрационного процесса - специфическая когниция - действия квалификации - запуск механизма реставрации»? Допускают ли подобные ценности определение как нечто специфические когнитивные формы или их следует понимать ценностями «прямого обращения», и в какой мере подобные ценности представляют собой ценности «собственной» природы, некие именно порождения принципа «верховенства права» и в какой - ценности среды бытования, определяемой нами уже в качестве «действительности социального компромисса»? В какой именно степени право следует признавать представляющим собой практику следования ценностным установкам, и в какой степени оно будет позволять определение в качестве само собой «практики порождения» ценностей? Следует ли соглашаться с пониманием, что поступление в «оборот» права даровано лишь нечто вечным ценностям, или, напротив, субстратом подобного оборота и следует определять своего рода «активы», соответствующие условной «котировке» на воображаемой бирже? Скорее всего, право явно не следует сводить ни к одному, ни к другому, но предмет права следует видеть в некотором отношении материей характерного компромисса, но, все же, именно компромисса, основой которого и следует понимать одни лишь специфические ценности, проективно «претендующие на статус ценностей, не подверженных девальвации».

Скорее всего, право и следует определять практикой утверждения некоторых ценностей, что далее, в качестве «субъектов утверждения в качестве ценностей» и способны обнаружить достаточность в части поверки на предмет социально утверждаемого ценностного «предпочтения». Да, действительно, праву дана возможность декларирования определенных ценностей как «высших», но одновременно сфера социального компромисса явно не всегда готова признавать подобные ценности уже «безусловными» ценностями. Отсюда и право, каким оно и предстает на деле, и обращается практикой социального компромисса, но и, одновременно, такого компромисса, по условиям которого собственно «материя» данного компромисса непременно предполагает наследование ее статуса неоспоримого начала от одной из сторон заключаемого компромисса, а именно, от стороны «вечных ценностей». Но и собственно событие принятия подобных принципов также следует понимать невозможным и без последующего углубления в собственно развитие события, а именно, определения условия, каким же образом материя компромисса собственно и обращается безусловной ценностью, скажем, каким образом демократия допускает признание в качестве непременно единственного начала общественного устройства? Но, несмотря на существенность подобной постановки вопроса, мы понимаем, что предмет нашего интереса здесь составляет нечто иное.

В нашем понимании, принципиальное значение и отличает ответ на вопрос: что такое действительность права в смысле его аксиологической квалификации? Конечно, право следует понимать материей нечто протяженной или конвенциональной аксиологии, но при этом и комплексом содержания такой аксиологической схемы, в которой в качестве функционального начала действует принцип абсолютности ценностного выбора. Иными словами, право и позволяет понимание нечто специфической и, одновременно, сложной наделенной характерными правилами игрой в абсолютные ценности, определение которых «в качестве абсолютных» и позволяет состояться функционально основному в практике права «запуску механизма реставрации».

Однако и сама собой подобная абсолютизация никоим образом не позволяет понимания предельной; в тени подобной абсолютизации непременно расположена и нечто особая организация «тонкой игры», и на кон данной игры ее участники и ставят условие своего рода ситуативного подтверждения абсолютного статуса установок права. И подобного рода игра и предполагает завершение в случае выбора обществом другого начала социального компромисса, что, собственно и означает революцию. Однако в подобном отношении существенно и сознание следующего момента - революцию не обязательно следует понимать социальным изменением, протекающим в форме бунта, хотя именно бунт и позволяет признание основным способом совершения революции. Великолепной иллюстрацией данного тезиса следует видеть недавний исторический пример - по сути, не представлявшее собой бунта бегство граждан ГДР в направлении другой части Германии. Смысл революции и следует видеть в придании спекулянту взамен статуса негодяя статуса уже добродетельного человека, или, наоборот, вознаграждения демагога правом олицетворения добродетели. Праву же в качестве специфической формы пока явно неизвестен подобного рода концепт казуса «легализации» материи социального компромисса, по крайней мере, в характерном на сегодняшний день праву формате репрезентации корпуса или начал права, и здесь право и следует видеть разделяющим своего рода правила «воспроизводства права как мистификации».

Или, если исходной позицией для оценки права непременно и понимать аксиологию, то, можно сказать, что «современное право» и следует определять необходимой мистификацией необходимой абсолютной ценностной схемы, которая «как схема» и объединяет в ситуативном установлении условные абсолютные установки своего общего фундамента и также условные абсолютизированные мерки некоей реально многозначной событийной онтологии. То есть предметом права и следует определять воплощение в мистифицируемом абсолютном отождествлении и, с одной стороны, практики социального компромисса «как практики» и, с другой, и действительности конституирования и квалификации события как «конституирования и квалификации». Именно в подобном смысле право, мы пренебрежем здесь непосредственно уточнением объема подобной характеристики, и следует определять выходящим на определенный уровень условием многомерности пространства развертывания, по существу, в некотором отношении «комплексной коллекцией» установок, собственно и определяющих предмет права.

Огл. Заключение

Значение наиболее важного вывода настоящего анализа и следует отождествить выводу, определяющему право, знающего себя в качестве комплекса квалификаций одновременно и не знающим себя в качестве особого порядка синтеза данного комплекса квалификаций. Или, иначе, в той ситуации, что и наблюдается на сегодняшний день, положения права непременно предполагают приложение к ним любого возможного варианта упорядочения, но никоим образом не теоретически продуманного порядка синтеза в качестве квалификаций. В таком случае и возможным средством, позволяющим включение в корпус права и некоторого детерминированного порядка синтеза правовых квалификаций, и следует видеть лишь аксиологическое осознание предмета права - его понимание комбинацией всевозможных ценностных установок, - сверхдолговременных, просто долговременных и даже всего лишь ситуативных установок. Существенный смысл данной оценки и следует связывать с пониманием, что без введения такой модели невозможно предположение и никакой перспективы теоретизации права.

Более того, своим определенным значением здесь также следует наделять и понимание, согласно которому прогресс познания рано или поздно вынудит к преобразованию корпуса права из просто системы квалификаций в определенным образом функциональную систему квалификаций. И единственным основанием подобного преобразования и следует понимать разработку специфической аксиологической концепции правового строительства.

09.2013 - 06.2016г.

Литература

1. Смит, Б., "Социальные объекты", 1998
2. Шухов, А., «Семантическая природа доказательной проекции», 2007
3. Шухов, А., «Очевидное и извлекаемое», 2012

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru