Много и одно

Шухов А.

Содержание

Собственно повседневность и следует понимать тем ментором, что и прививает привычку к порядку, где и объект и, тем более, агент, и предполагает соотнесение с определенной коллекцией исполняемых им ролей, что и находит подтверждение в обобщении «красавица, спортсменка, комсомолка». Но теперь уже науку и следует признать объектом вполне оправданных подозрений в явном отвращении к практике «смешанного» синтеза формул, поскольку характерное науке тяготение к строгой формализации и обращается источником ее опасений, что подобные «смешанные» структуры и допускают признание источником возможной несовместимости с установкой на задание строгой формализации. Тем не менее, подобного рода несколько не вполне оправданное пристрастие науки к строгой формализации и обнаруживает специфику далеко не полной совместимости с собственно реальностью. Или, если позволить себе и несколько иную оценку подобного предмета, то пристрастие науки к заданию в предлагаемых ею оценках явлений непременно порядка «одномерности» и допускает объяснение в известном отношении «пристрастием» научного познания к идеализации, поскольку собственно явления и предполагают воспроизводство равно, что посредством одномерного, что многомерного построения. Особенно странный облик практика задания строго лишь одномерных форм и принимает в лингвистике, то есть в «науке о языке» или в науке о среде таких специфических когнитивных явлений, чьим началом и следует понимать функцию лишь достаточной, но далеко не безоговорочно строгой формализации условного «содержательного начала». Отсюда науку лингвистика и следует понимать тяготеющей к безусловному формализму и определенно не осознающей специфики лишь статистически превалирующей содержательной эквивалентности вербальных средств выражения содержания, и потому и пренебрегающей выбором должных оснований для выделения какой-либо содержательной «одномерности».

Собственно продуктом согласия с изложенными здесь соображениями и со своего рода «общей формулой» предпринятого ниже исследования анализа реальных уровней множественности лингвистического расслаивания и следует признать тот принцип, что и позволяет отождествление под именем «комплекса отношений контейнера и наполнения». Как таковые отношения «контейнера и наполнения» и следует понимать достаточно близким аналогом известных физике отношений «движущегося тела и системы отсчета», - что в структуре некоторой данной пары принимает на себя функцию «контейнера», а что «наполнения», что «движущегося тела», а что «начала отсчета», - характерно и исключает признания подлежащим однозначному определению. В частности, спецификой неких частных случаев очевидного действия подобного порядка и следует понимать саму действительность синонимов и омонимов, где одни из них и составляют собой варианты помещения одинакового содержания в разные фонетические контейнеры, а другие - помещения в единственный фонетический контейнер теперь уже различного содержания. Если по отношению основания в виде наличия комплекса содержания имеет место появление не употребляемого ранее фонетического образования, то оно и позволит признание непременно в качестве «фонетического наполнения» смыслового контейнера, а если фонетическая конструкция находит употребление в обозначении некоего следующего комплекса содержания, тогда фонетический контейнер замыкает собой и некий следующий смысл. Тем не менее, собственно предметом настоящего анализа все же будет избрано не рассмотрение условия по существу явной неоднозначности присущих вербальной сфере отношений «контейнер - наполнение». Наш анализ мы собственно и намерены обратить на любопытный предмет теперь уже условия несогласованности структурной сложности, выделяемой у элементов, образующих некую пару сторон отношения «контейнер – наполнение». Здесь чтобы не затруднять читателя попыткой самостоятельного поиска необходимой иллюстрации, мы и позволим себе предложение подобной иллюстрации уже в форме аналогии, когда такой характерный контейнер как обычная тара и обнаружит корреляцию между пригодностью для транспортировки определенного количества предметов и собственно габаритами перемещаемых предметов. Равным же образом и некоторая сложная система, к примеру, предмет мебели будет предполагать и транспортировку в нецелом виде в нескольких отдельных контейнерах, если и будет подготовлена для транспортировки в виде набора деталей. И подобные же правила или практики и обнаруживают справедливость и для вербального мира - если нам необходимо оперировать содержанием, не допускающим «вложения» в некоторую определенную фонему, то тогда мы и обращаемся к возможности передачи подобного содержания посредством речевого оборота. И равным же образом и отдельное слово будет допускать и наличие шлейфа «аппликативных» смыслов, что и очевидно из того же традиционно предвзятого употребления «разведчика» и «шпиона», «своего» и «чужого» и т.п. Однако подобные суждения все же и следует понимать лишь грубой оценкой имеющего место положения, а для нас непосредственно нашу задачу и составит задача прояснения природы подобного положения уже во всем комплексе собственно и свойственной ему сложности.

Огл. Мнимая «простота» одномерной пары «контейнер - наполнение»

Однако прежде чем предпринять анализ предмета «несогласованной структурной сложности» лингвистической пары «контейнер – наполнение», нам явно не помешает и поиск такого решения, как задание нормы, собственно и обозначающей полный спектр возможных вариантов реализации той условности, что и предполагает отождествление как «одномерное и согласованное» построение подобной пары. Тогда и следует начать с введения понятия о характерных лексической структуре «внутреннем» и «внешнем» объемах определимости, а также и о характерной подобной структуре способности ассоциации. Но еще до задания названных здесь понятий, или еще до во всей полноте определения характерных им «объемов», нам не избежать и формулировки правила нейтральности внешних объемов определимости и объемов способности ассоциации по отношению к внутренним. В частности, здесь определенно следует принять за данное, что на материале русской лексики слово «коса» и позволяет признание в качестве хрестоматийного образца омонимии; и одновременно само собой явление омонимии и будет предполагать признание как характерный лексической структуре порядок отношений «внешней» определимости. И тогда, какой бы объем омонимии не отличал некую фонетически постоянную лексическую единицу, мы будем думать, что в объеме ее отдельного смыслового «формата», положим, смысловой конструкции «орудие труда ‘коса’», это никак не помешает непременному исключению любого влияния, собственно и следующего из специфики близости тех понятий, что и определяются как «омонимы». Хотя реально подобное условие и противоречит этимологическим данным о соотнесении чуть ли не каждому случаю омонимии таких характерных первопричин как общая образная основа или общая история фонетической модификации, или даже оба данных условия, мы, невзирая на явное допущение, будем исходить из подобной установки и вот почему. Употребление носителем языка некоего слова в тех или иных характерных данному слову смысловом значении или произнесении и происходит далеко не в силу знания им лингвистической истории слова, но именно в силу проявления в сознании идеи функциональной целостности используемого словоупотребления. Рассуждая о косьбе, человек непременно и подразумевает «косу» – сельскохозяйственное орудие, и как таковой настоящий предмет его речи потому и не допускает признания связанным еще и с некоторыми другими также правомерными формами употребления данной фонетической формы. Поэтому равным образом и непосредственно говорящий, и, здесь же, следующий за ним настоящий анализ и склонны исходить из адресации предмету, собственно и подлежащему отождествлению посредством омонима, именно нечто «функциональной целостности» передаваемого словом «коса» понятия о «косе» – сельскохозяйственном инструменте, а не о чем-то ином. И тогда уже любое значение, связанное с подобным «другим» и следует определять как оставляемой за рамками обсуждения по причине действия условия сосредоточения речи на понятии. А далее собственно и определенное здесь понимание и позволит выведение проблемы подобного «другого» уже непременно за рамки постановки вопроса о нечто именно «данном значении». Таким образом, допускаемая нами изоляция внешней связи, - что бы и не составляло собой средство ее поддержания, и форма омонима, и форма синонима, - и устранит ее от какой бы то ни было возможности влияния на собственно картину «концентрации на понятии». Для подобной постановки вопроса и способность языка не исключать и практики далеко не единственной или нечеткой организации «концентрации на понятии» уже утратит всякое значение, поскольку подобная проблема – это явным образом никак не проблема «ситуации сосредоточения», но уже проблема отсекаемого нашим анализом многообразной разнонаправленной функциональности собственно средств речи.

Само собой принятие допущения, фиксирующего условие «сосредоточения на» понятии уже и позволяет определение правила образования «простой пары» контейнер – наполнение, собственно и предопределяемого действием условий «внутреннего» наполнения объема понятия, или же воздействием ситуации «сосредоточения речи» одновременно и на смысловом и на фонетическом начале определенности понятия. Иными словами, вне зависимости от доступной данным элементам возможности участия в построении тех или иных других «простых пар», при построении именно данной пары настоящая схема и будет предполагать их оценку непременно в качестве состоящих в ней на правах сингулярного вхождения. Или - в составе некоторой пары некий данный конкретный контейнер и будет предполагать понимание целостным в качестве контейнера и данное конкретное наполнение - в качестве наполнения. Тогда собственно характер задаваемых подобным порядком условий и будет означать исключение возможности для данного контейнера обладания любыми возможными «несколькими отсеками» («несколькими секциями»), и для данного наполнения возможности обращения любыми возможными «несколькими фракциями» наполнителя. В отличие от слова «сложноподчиненный» простая пара уже определенно будет исключать разделение того же слова «коса» на элементы отдельного фонетического генезиса «ко» и «са», и равно же и структура «смыслового объема» такого слова будет исключать и всякую возможность комбинационного порядка синтеза смысла. Для слова, собственно и замыкающего на себя условия «простой пары» и следует понимать невозможным всякое уподобление тому же смысловому началу слова «комбайн», или, если и позволить себе следующее обобщение подобной специфики, то и присутствие в нем такой смысловой формы как представление о сводимых воедино нескольких составляющих. И если фонетическая линия подобного синтеза и позволит признание характерно сложной, хотя, важно понимать, что буквальное следование требованиям фонетической простоты не допускает признания в качестве наделенного фонетической сингулярностью даже непосредственно слова «признание», то и саму по себе задачу «наделения сингулярностью» смысловых оснований и следует признать «не имеющей решения». Отсюда, скорее всего, как таковое конструирование «простой пары» и следует признать возможным лишь на условиях принятия определенных допущений, что также справедливо и для всякой попытки определения принципов, устанавливающих для некоторого смыслового начала возможность признания за ним формата «простого» смыслового контура. (Возможно, наша постановка задачи и будет предполагать лишь ненужное усложнение в силу применения традиционного для современной лингвистики сочетания «план выражения – план содержания».)

В таком случае как таковая большая простота выделения фонетической сингулярности и позволит нам избрание в качестве нашего первого шага именно попытки разрешения подобной проблемы. Тогда нам и следует прибегнуть к использованию принципа, собственно и определяющего, что фонетически сингулярным в объеме наших требований и возможно признание любой фонетической конструкции с наличием в составе слова только одного фонетического корня. Подобное условие непременно и будет предполагать действие запрета на внесение в списки фонетических сингулярностей абсолютно любого «чистокровно железобетонного», но, если следовать принятому нами допущению, никак не воспрепятствует наделению подобным статусом и того же «признания». Отсюда специфику «фонетической сингулярности» и следует понимать спецификой всякого такого построения слова, чей фонетический синтез определенно исключает прием объединения двух и более слов с самостоятельными фонетическими корнями, и, одновременно, данное решение наделяет качеством сингулярности и слова, для которых значение неотделимых элементов их фонетической структуры и отличает элементы согласования. Вхождение в постоянный фонетический состав слова «признание» приставки «при» явно не служит препятствием для отождествления данного слова именно в качестве «фонетически сингулярного».

Характерную особенность явно куда большей сложности тогда и следует предполагать уже за «анализом сингулярности» смыслового начала слова. Для той же «косы» или, положим, более характерного широкому опыту «гвоздя» образным источником представления о предмете и обращается условие собственно и выражающей предмет топологии – наличия острия, режущей кромки, петли насадки, шляпки, насечки и т.п., что и образует комплекс условий, определенно исключающих какое-либо представление о специфике однородности подобной «формы условности». Тогда возможным способом разрешения подобной «проблемы неоднородности» и возможно признание нечто особой модели объектуальной достаточности построения смысла на уровне образования т.н. «образного» паттерна. Собственно основой такого решения тогда и следует понимать нечто принцип «предъявления». Например, тот же «гвоздь» в процессе осмотра вовсе не предполагает предъявления в значении «изготовленный из некоторой марки стали», или, если на нем не указано, на определенном предприятии. Но гвоздь в процессе осмотра уже определенно будет предполагать предъявление в качестве предмета определенной геометрии, и, скажем, определенных же цвета и твердости. Но если мы характеризуем нечто «запертую шкатулку», в чьих недрах нечто неизвестное всего лишь «побрякивает», тогда и внутренности шкатулки, фиксируемые здесь в значении недоступных, а, следовательно, предполагающих и последующий, в любом случае, хотя бы и ожидаемый акт осмотра, уже определенно и позволят отсечение возможности признания выражающими специфику «сингулярного паттерна». Подобная квалификация также правомерна и в отношении такой сущности, что и составляет собой тот же «иллюстрированный текст», где исполнителем одной функции смыслового начала и обращается собственно повествование, когда положение некоей «параллельной» структуры источника смысла тогда и будет отличать визуальный образный ряд иллюстраций. Причем важно сознавать, что условие «многозначности комплекса источников смысла» не обязательно исходит из нечто «онтологической природы», но в любом случае и следует именно из условия «структуры паттерна». В частности, здесь относительно одного взятого за основу денотата и следует понимать возможным выражение и «пение под аккомпанемент», и выражение «концертный номер», причем употребление подобных характеристик может иметь место и вне всякого упоминания той режиссуры, что, собственно, и послужила источником порождения данных сущностей. Нам в точности таком же смысле также будет доступна и возможность указания и случая нашего просмотра картины Вероккьо «Крещение Христа», как и случая наблюдения нами на полотне «Крещения Христа» Вероккьо непременно лишь «фигуры ангела работы Леонардо». Понимание нами как возможности выделения, так и возможности неразличения «фигуры ангела работы Леонардо» уже будет представлять собой характеристику нашего паттерна, или характеристику отличающей нас практики синтеза образа именно как наблюдения нечто в качестве некоторого единого или разбиваемого на несколько образующих частей. За определяемой нами смысловой сингулярностью обязательно и скрывается характерная нам уверенность в доступной нам возможности целостного выражения синтезируемого нами образа, что и определяет направление нашего внимания на некий объем данных, отвлекаемых от определенной предъявляемой позиции. В современной философии подобную проблематику и рассматривает особая теория «формирования соотнесения» (референции), утверждающая, что в качестве первичного фактора возможно признание и отнюдь не истинностной, но именно референциальной достаточности, что и иллюстрирует хрестоматийный «пример С. Крипке». Согласно последнему, если некто держит в руках рюмку с напитком, и подобный признак предопределяет построение вопроса «кто это, держащий рюмку с Мартини?», то тогда истинностная полнота выделения признака в смысле построения вопроса явно и утрачивает существенность, например, если в рюмке и плещется не Мартини, но простой лимонад 1. Скорее всего, следует предполагать, что видом подобной референциальной достаточности и следует понимать достаточность способности источника паттерна служить основой целостного впечатления (образа). В таком случае если нами и правит интерес к творческому росту Леонардо, то тогда с особой тщательностью мы и предпочтем выделять «фигуру ангела», когда, по существу, «Крещение Христа» Вероккьо и будет обращено условностью в виде комбинации двух фрагментов – «фигуры ангела» и всех иных внешних такой фигуре сопряженных элементов композиции. Или, если и позволить себе представление теперь уже элементарного примера, то и некий образец косы тогда и будет предполагать возможность определения не более чем образцом правильной заточки лезвия, а не реальным инструментом для работы.

Отсюда и обобщающим определением той аналитической условности, чем и следует понимать собственно смысловую сторону «простой пары» нам и следует обозначить образуемую сознанием носителя языка «транспортабельную» форму смысловой репрезентации, собственно и отображающую сущность в контуре возможного «целостного» впечатления. Важно, что для носителя языка его впечатление и представляет собой нечто «неразмыкаемое», равно же, как и «не указывающее» на наличие какой-либо предполагаемой разомкнутости; отсюда и некая референция, выделяемая им относительно некоей сущности, и будет позволять понимание наделенной референциальной достаточностью уровня полной сомкнутости. Рассуждение военного мемуариста о действиях роты на поле сражения определенно допускает возможность включения в него вводимого на условиях «полной сомкнутости» паттерна «рота» несмотря на реальную картину участия в бою не то, что определенных отделений или огневых точек, но и вполне определенных военнослужащих.

Тогда и элементами комбинации «свободно ориентированной» (поскольку мы не знаем, что именно и следует признавать собственно «контейнером», а что «наполнением») «простой» пары и послужит, с одной стороны, любая располагающая не более одним корнем фонетическая словарная единица, и, с другой, еще и такой паттерн, чья референциальная достаточность соответствует уровню «полной сомкнутости». Но, скорее всего, подобного рода конструкцию в большей мере и следует определять как не более чем теоретическую идеализацию, чем понимать полноценным эмпирически точным образцом определенной лингвистической реальности. Тем не менее, уже собственно условие «предельности» подобной конструкции также вряд ли следует расценивать и в качестве помехи для ее способности исполнения функции того начала, что и обращается той необходимой стороной соотнесения, что и обеспечивает возможность образования образцов, теперь уже не до конца упорядоченных, но только тяготеющих к «идеальной упорядоченности». Отсюда и предлагаемое ниже рассмотрение проблемы комбинирования «контейнера» и «наполнения» явно не следует низводить к рассмотрению проблемы отмеченной здесь «неполноты» упорядоченности структуры участников «пары». На наш взгляд, собственно проблему комбинирования «контейнера» и «наполнения» и следует определять как проблему действительности если не нарочитого, то вынужденного введения в качестве элемента пары «контейнер – наполнение» и непременно экземпляра, в любом отношении составного в смысле показанной нами упорядоченности, какую бы из сторон пары ему бы не доводилось представлять. А начать данный анализ мы все же и позволим себе с несколько более простой проблематики «множественности на стороне фонетического члена пары».

Огл. Образование пары из единства смысла и многоместной фонемы

Проблема передачи единства смысла посредством «многоместного фонетического контейнера» куда более проста в ее соотнесении с обратной, проблемой присутствия единого фонетического обрамления сразу нескольких смысловых объемов. Данная проблема по сути своей элементарна, и просто сложно объяснить, почему же она занимает положение своего рода незаметного для лингвистического наблюдателя «слона», поскольку собственно и сводится к условию достаточно очевидного и легко предполагаемого недостатка фонетических средств для обозначения выделяемых смыслов. Не находя для выражения смысла нужной ему целостной лексической единицы, пользователь языка и прибегает к построению выражения, доносящего данный смысл уже не посредством слитного сочетания лексических элементов, но теперь уже посредством формируемого по принципу сведения в единую структуру «основания и нескольких расширений». Причем и за собственно природой подобного рода конструкций также вряд ли следует искать и какой-либо особенной онтологии, поскольку функционал подобного рода «основания» или «расширения» определенно и допускает отождествление едва ли не любой сущности или условности, вне зависимости от ее положения на «языковом поле» (вспомним то же характерное философское понятие «измы»).

Достаточно наглядной и очевидной в смысле принятого нами требования «полной» образной сомкнутости и следует понимать ситуацию в сфере звукоподражательной лексики. Русский язык, чей материал и служит для нас источником необходимых примеров, передает голоса животных посредством звукоподражательных лексем, от мурлыканья до мычания, но, тем не менее, очевидная на уровне паттерна смысловая идентификация звучания голоса определенных животных не обязательно находит выражение именно посредством лексических единиц, собственно и обеспечивающих уникальное отображение подобных явлений. Так, если задать поисковой машине запрос на выражение «голос попугая» (описана ситуация середины 2000-х) то выдачу и образуют ссылки на тексты о путешествиях, где авторы четко идентифицируют определенные звуки как «голоса попугаев», но фиксируют их не посредством особой лексемы, но используют составное выражение «крик попугая» или, чаще, «голос попугая». Более того, этот самый «голос» характерно окрашенного тембра предполагает и воспроизведение, что и следует из той же выдачи поисковых машин, и разного рода техническими устройствами, и, что любопытно, аналогично же предполагает описание не посредством употребления специального слова, но именно в виде выражения «голос попугая». То есть уровень паттерна не только позволяет непосредственно различение, но, более того, позволяет и различимую имитацию голоса попугая, однако фонетический синтез русской речи «недостаточно догадлив», чтобы трансформировать специфичность подобного паттерна в особую звукоподражательную лексему, подобную куда более привычным «кряканью» или «кудахтанью».

Структуру подобной конструкции тогда нам и следует рассмотреть на примере еще одного также идентифицирующего звучание выражения русской речи, а именно выражения «звук проходящего поезда». Вообразим ситуацию, отождествляющую некоего носителя речи построителем нечто непременно «образно сомкнутого» паттерна данного звучания, причем вообразим именно притом, что что-либо, возможно горные или речные преграды, не позволяют ему приближение к месту прокладки железной дороги, собственно и оглашающей этим звуком окрестность. Более того, если железная дорога еще и столь пунктуальна, что поддерживает движение строго по расписанию, это будет позволять нашему герою еще и коррекцию часов по звуку прохождения поезда; однако собственно визуальная недоступность железной дороги и не позволит ему осознание идеи источника данного звука в образе прохождения поезда. Хотя возможно, это лицо и догадается до способа сугубо фонетической передачи слышимого им звука посредством подражания «тух-тух-брынь-брынь-жик-жик», но он также не будет связывать данную фонетическую форму с какими-либо понятиями из области железнодорожного дела. С другой стороны, возможно, собственно какофонию подобного «грохота-лязга-скрежета-звона» и следует признать причиной практики знакомых с природой подобного звучания носителей речи не «мудрить» с выдумыванием характерного слова, но прибегать к употреблению выражения, где собственно признаки звукового паттерна и претерпевают замену на ссылку на наличие нечто «инструмента воспроизводства» звучания. Подобная ситуация явно нередка, и, скорее всего, точно таким же образом характеризует и выражение «звук спускаемой воды» в туалетном смыве. Далее, некоей ситуацией, фактически и восходящей к подобным же «началам ассоциации» и следует понимать выражение «закат в ветреный день», когда некий паттерн освещенности горизонта закатным солнцем собственно и предполагает передачу посредством указания на наличие обстоятельств, непосредственно и вызывающих подобную ситуацию.

В таком случае, если и обратиться к попытке рассмотрения особенностей «конструкции» подобных выражений, то и следует понимать, что любой акт диссоциации целостной конструкции «звук проходящего поезда» до состояния выделения отдельных элементов «звук», «проходящий» и «поезд» будет представлять собой операцию разбиения и будет предполагать устранение смысловой стороны или «начала» подобного выражения. Собственно причиной подобного рода события «устранения» или лишения смысла и следует понимать то условие, что смысловая сторона пары, если и строить (теперь уже, конечно, не простую) пару «смысл – фонетика», и будет предполагать отождествление собственно с выражением в целом, но ни в коем случае не с каким-либо из образующих элементов. Если, скажем, фонетический элемент данного выражения «звук» еще как-то и позволит отождествление с условием природы подобного паттерна («звучание»), то уже «поезд» и «проходящий» не будут выражать собой никаких ни звуковых, ни музыкальных оттенков. Данные два элемента рассматриваемого нами выражения и следует в подобном случае определять как собственно и выражающие не более чем отношение описательной подстановки, когда вместо характеристик собственно явления, речь прибегает к ссылке на существование продуцента обозначаемого явления. Для философского понимания практически незначима собственно специфика приемов подобной подстановки, это уже поле лингвистического анализа столь массового явления, например, стоит вспомнить «подовый хлеб» или «амбарный гвоздь», философское значение исключительно и составляет факт, что наличие подстановки и обращается причиной отказа от смыслового членения конструкции выражения в виде разбивки на отдельные слова. Отсюда и следует тот вывод, что прежде чем характеризовать речевую конструкцию «в облике фонетической структуры» именно в качестве допускающей «разбивку на…», непременно и следует определиться с непосредственно природой или спецификой образующих ее фонетических контейнеров. Технически же собственно отсутствие достаточного решения проблемы «анализа речи на предмет выявления структуры контейнеров» и следует понимать одним из наиболее существенных препятствий для развития систем машинного перевода.

Естественный процесс синтеза речевых форм фактически и следует понимать своего рода «средой сопротивления» его упорядочению какими бы то ни было нормами, и тогда собственно «стихийную» основу подобной «рационализации», скорее всего, и следует понимать связанной с практичностью произнесения образуемой конструкции. Собственно говоря, свидетельством именно подобного рода специфики и следует понимать те вероятные сложности, что и обнаруживает всякая попытка предложения альтернативного способа передачи смысла паттерна «звук проходящего поезда». Образованию фонетического эквивалента некоего «сомкнутого образа» непременно предшествуют исторически разнообразные и фактически слабо упорядочиваемые причины; трудно понять, почему один тип автомобиля современная речь называет при помощи слова «кроссовер», когда другой - используя многоместный контейнер «паркетный внедорожник». Трудно даже объяснить, почему такой же многоместный контейнер необходим «технологиям пиара» и лишь единственного слова достаточно для выражения смысла «пропаганды». Именно же в философском смысле здесь и следует предполагать признание существенным обстоятельства, что тот же «лексический максимализм», столь характерный для собственно и предлагаемых лингвистикой решений, все же следует определять как некое явно «неоправданно универсальное» допущение. Как, в частности, мы склонны полагать, тот же «Толковый словарь русского языка» С.И. Ожегова и заключает собой не «отдельные ошибки», но непременно и следует той ошибочной парадигме, что явно и предполагает порядок отождествление смысловых форм элементам фонетического каталога, хотя, как можно судить, подобное понимание не лишено и определенных проблем.

Огл. Формирование пары из коллекции смыслов и фонетического целого

Рассмотрение нами такой специфики как наложение комплекса из нескольких смысловых объемов на единственный фонетический контейнер и следует начать исследованием более простого и очевидного явления сцепления нескольких элементов паттерна через общую форму речевого (фонетического) донесения, что и находит выражение в составных словах наподобие «дровосек», «железобетон» или тавтологическом «многократное». Более того, подобный синтез способен удивлять и характерными примерами одновременно и речевой беспомощности, и завидной изобретательности, «склеивающей» единую фонему по существу из очевидных высказываний, что и подтверждает существование употребительного «пуленепробиваемый». Тем не менее, значение объектов исследования, более удобных в смысле интересующей нас задачи и следует отождествить формам именно скорее письменного, чем все же непростого в произнесении «инженерно-технического» языка, столь приверженного синтезу таких близких его сердцу гибридов, чем, к примеру, и следует понимать «глубоководный», «горнопроходческий» или «электрометаллургический». Сам собой настоящий анализ вряд ли следует понимать состоятельным и в отсутствие разъяснения причин, в силу которых и правомерен отказ подобного рода фонетическим образованиям в отождествлении свойством, собственно и определяющим характерную им смысловую основу как покоящуюся на «полностью сомкнутом» образном паттерне.

Как это и определено в собственно заголовке настоящей части, рассматриваемая здесь схема и позволяет отождествление как нечто «коллекция» смыслов, когда собственно содержанием подобного понятия тогда и возможно признание следующего. Подобная специфическая форма сцепления и позволяет признание свидетельством возможности выделения некоторой контурной локализации, где, положим, вслед заданию такого «контура» и следует ожидать задания точечной локализации. Именно в подобном отношении «глубоководный» в первую очередь и будет означать «водный», а именно, - предназначенный для выполнения определенных операций в водной среде, причем именно в среде, что далее и открывает характерное ей свойство неоднородности. Подобное свойство и следует понимать основанием для разбиения такой среды еще и на области, что, в частности, и включают в себя область больших глубин. Далее, очевидным отличием «пуленепробиваемого» от «взрывозащищенного» тогда и следует понимать возможность выделения, в первую очередь, функции защиты от опасной формы эмиссии, обстрела из стрелкового оружия или поражения миной или фугасом, и лишь далее условия сопротивляемости – защищенности от пробоя пулей или от поражающего действия взрывной волны. Конструкции типа «дровосек» или «вездеход», соединяющие активность и сферу ее проявления тогда и следует определять в качестве фонетических средств замещения выражений, наподобие выражения «проходимость по любой поверхности», когда «электрометаллургический» и следует видеть позволяющим выделение составляющей использование характерного способа выполнения определенной операции. «Бином», «полином» или «многозадачность» и следует определять как понятия, собственно и позволяющие задание определенного предмета через ее структурную специфику, когда уже «стекловата» или «водоэмульсионный» и будут указывать на образование определенной комбинации вещественной и пространственной форм. И, наконец, спецификой «железобетона» или «металлопласта» и следует определять состояние объединения двух реально равноправных вещественных начал и в некотором отношении и не вполне образцами «коллекции смыслов». Тем не менее, и такие характеристики также в известном отношении будет отличать и специфика «коллекции начал», поскольку уже собственно «симметрия» подобных начал и не позволит придания их объединению какой-либо «векторной» формы.

Итак, собственно смысловое наполнение представлений, непосредственно и реализуемых в порядке «коллекции смыслов» непременно и следует понимать образуемой двумя - «репрезентирующим» и «расширяющим» смыслами, или - образом создающей наружный покров бетонной массы и заключенной внутри этой массы металлической арматуры. Тогда собственно условие рациональности, явно и характерной образному синтезу подобного рода форм образного ряда и будет предполагать отождествление этого ряда непременно на положении суммы следующих форм: изначального опознания и метаопознаваемости. Если это так, то и фонетическую целостность подобного рода составных слов и следует определять как функцию нечто, уже не предполагающего охвата смысловыми отношениями пары «контейнер - наполнение». Отсюда источник подобного синтеза и составят не фонетические причины, поскольку к подобным конструкциям речь прибегает и при вынужденном написании через дефис, как в понятии «химико-технологический», но причины, собственно и определяемые потребностью в краткой форме обозначения для указания стереотипного сочетания. И именно поэтому фонетическое единство и не позволит признания собственно и отменяющим «суммарность» смысловой структуры еще и притом, что и саму такую референцию непременно способен отличать и нечто смысловой «вектор», непременное наличие и сочетания «источника развертывания» и нечто «подлежащего развертыванию». Если этого нет, и происходит образование нечто смыслового нонсенса наподобие «приятно-антагонистический» («абсолютное антислово»), то и важнейшим основанием для его признания несостоятельным и следует понимать совершенную невозможность констатации собственно возможности выделения состояния «суммы» форм.

Огл. Вариант «неустранимой конъюнкции» или «абсолютной параллели»

Возможно, что в понимании лингвистики условное «сущностное начало» единицы словарного корпуса и следует определять как равнозначное выражению, неважно, высказывания в объеме предложения или более, но «выражению» в смысле его построения как исключительно цепочки определяющих признаков, последовательно связанных в порядке «последующий с предыдущим». Наш анализ некоторых, и при этом весьма простых смысловых элементов пары «контейнер – наполнение» и обнаруживает явную невозможность ограничиться в их определении исключительно заданием подобного рода «элементарной схемы». Собственно основанием такого понимания тогда и следует определить принцип, согласно которому системы понятий и допускают отождествление не только предметным особенностям описываемых реалий, но еще и возможности выделения ситуативно обусловленной направленности их действия и вектора отличающей их «активности». Конечно, наша речь также явно способна предполагать и формирование понятий «отстраненного» плана, непременно и предназначенных для исполнения «сугубо описательной» функции, однако мы все же допустим предположение, что преобладающую часть лексического корпуса и образуют понятия, определенно и рисующие некие онтологизмы, непременно и допускающие понимание в контуре наделения непременно придаваемой им телеологией. Помимо совместимости, очевидной во «враге» или «друге», антропоморфной масштабности в «холме» или «горной вершине», речь и ту же простую «лужу» также не склонна выражать в разрезе отстраненного нейтралитета. Это не говоря уже о знакомом современной лингвистике присутствии в предметном адресе понятия и телеологической составляющей, когда речевое «плыть» не означает охвата его смыслом всего множества явлений, обусловленных реальностью воспроизводства физической нормы отождествляемой под именем «закона Архимеда». Речь, нередко и определяя некую сочетающуюся с предметом телеологию теперь уже посредством построения контекста, явно и признает возможным ограничиться для обозначения источника такой телеологии использованием одного и то же фонетического слова, и, более того, понимает подобное слово еще и объемлющим не только одну, но и множество вариантов подобной телеологии. Причем здесь следует говорить не о способности такой телеологии позволять и вытеснение или замещение в смысловых построениях в силу включения задающего ее слова или выражения в некий вполне определенный контекст. Подобное условие «контекста» тогда всего лишь и будет отличать возможность задания не более чем одного из возможных условий телеологии, придаваемой смысловому началу слова или выражения. Слово или выражение тогда не будут исключать и возможности задания им иной телеологии, но только не в данном вполне определенном контексте. Отсюда же и соответствующий определенному понятию смысловой компонент и следует определять как выражающий собой и нагруженность на представление о предмете еще и системы представлений о множестве допустимых для него вариантов телеологии, что как потенциально открытые подобному предмету определенно и не предполагают деассоциации с подобным предметом. Но тогда и отдельные предметы, представляя собой нечто способное избирать необходимый вариант телеологии, и находят свое определение именно через подобное множество сопряженных с ними расширяющих наложений. На практике же это и выглядит таким образом, что речь не содержит никакого смыслового определения «чистого предмета», собственно и включая в себя множество определений в формате «предмет в контуре характерной телеологии». Отсюда и будет следовать, что смысловые, а, вслед за ними, и «определения толкового словаря» некоторых слов образуются в форме конъюнктивного соединения нескольких определений.

Пусть в качестве подлежащего нашему рассмотрению предмета и послужит такое немудреное слово как глагол «жечь». Тогда если это слово, собственно и предстающее в некоем его определении в статусе паттерна, непременно и реализующего специфику «полной сомкнутости» и понимать как выражающее единый образ события сгорания, то наполнение подобного смысла телеологической нагруженностью и обращается устранением в подобном паттерне собственно специфики целостности. Так, взятое нами «жечь» и позволит обращение и средством отождествления действия «жечь – поддерживать» пламя, предположим, жечь костер, и, равно же, и средством отождествления действия «жечь – уничтожать» горючие предметы, например, жечь мусор. При этом реальность речевой практики определенно исходит из исключения всякой возможности разделения по признаку обращения понятия к предметной основе образного уровня: образ восприятия, паттерн, то есть сам несущий денотативную функцию феномен никоим образом и не предполагает какого-либо изменения. В подобном отношении уже собственно мы будем отождествлять такое явление еще и посредством дополнительного нагружения «необходимым нам» смыслом нами же и совершаемой операции: или огонь важен нам непосредственно в качестве «события горения», или интересует нас уже как средство уничтожения горючих предметов. Реальность подобного значимого для нас различия вовсе не обращается как таковым изменением специфики огня, но указывает на наше использование огня как бы не «вообще», но непременно с определенной целью. Такое рассуждение, практически идентичное в самой отличающей его последовательности, также будет позволять повторение в отношении, в частности, тех же «придумывать» или «растворять». Мы, с одной стороны, «придумываем» в силу, положим, наличия досуга и отсутствия другого занятия, или придумываем потому, что нам не известен ни один возможный выход из определенного положения. Цели – различны, но образ явления – одинаков. Это же относится к «растворять» как к либо «насыщать растворимым жидкость», что и образует новую субстанцию «раствор», так и - «переводить» растворяемое вещество в растворенное состояние, что и изменяет статус некоторой части его свойств из определяемых как потенциально возможное на определяемые как актуально реализованные. И из ряда существительных также вполне возможно указание тех или иных понятий, к примеру, аналогичных «банку» – одновременно месту и аккумулирования депозитов и выдачи кредитов, «назначению» – вступлению под начало и занятию должности, и «амфибии» как виду транспорта, сочетающего две возможности передвижения – по воде и посуху.

Тогда в силу признания правомерности подобной аргументации мы и позволим себе согласие с тем, что помимо последовательной формы смыслового единства, основанной на выделении «развертывающего и развертываемого», необходимым следует признать и введение представления о «параллельной форме» подобного единства. Собственно источником подобной специфики своего рода «централизации» ряда содержательных форм и следует понимать возможности существования множества форм телеологической и функциональной нагруженности, собственно и допускающих выделение относительно такой «позиции закрепления», как наделяемые подобной нагруженностью предмет или условность.

Огл. Пары, образующие отношение «ассоциации множеств»

После рассмотрения предмета парных структур зависимости «контейнер – наполнение», собственно и признаваемых нами «базисными» формами, нам следует рассмотреть и предмет такой специфической фигуры реализации подобного отношения, когда парой множественной форме смысла также оказывается и множественная фонетическая форма («выражение»). Примерами подобного рода характерных связей, в частности, и следует понимать, скорее всего, уже забытого «героя гражданской войны», современных «легенд российского скоростного бега» и «приемистость двигателя на низких оборотах». В данном случае, что же именно и следует понимать причиной устойчивых предпочтений речи оперировать подобными выражениями непременно в качестве «целостных» или неделимых структур? Скорее всего, значение подобной причины здесь и следует связывать с тем, что как таковой характер высказывания и порождает здесь условие доминирования акцента на определенном аспекте подлежащего выражению содержания. В смысле собственно героизма поступок героя гражданской войны мало отличается от поступка героя троянской, однако значение доминирующего рефрена пропаганды в известный период непременно и отличало аспект некоей вполне определенной мотивации. Задаче подобной пропаганды не просто, что не было нужды, но реально бы повредило упоминание такого мотива героизма, как воодушевление, приходящее по наущению мифологических богинь. Собственно осознание значения подобной специфики и позволяет вывод, что для смыслового синтеза, непосредственно и определяющего образование лексических связей те же предмет или условность, скажем, характер героев определенной войны или характер режима работы двигателя, непременно и допускают наделение спецификой «частных» и потому и предполагают признание достойными для воплощения в отдельном понятии. В то же время имеют место и ситуации понятийного закрепления комплексов локальных характеристик, известных нам по «гарибальдиец», «декабрист», «санкюлот», биржевых «быку» и «медведю» и т.п. Скорее всего, причиной характерного именно данным примерам понятийного закрепления и следует определять условие рациональности непосредственно употребления «предельно адресного» средства отождествления, что, в частности, и обнаруживают ситуации концентрации речи на определенных контекстах. Напротив, в других ситуациях, когда явно отсутствуют перспективы подобной концентрации и как непосредственно ситуация, так и контекст продолжают носить характер эпизодических, но при этом не теряющих жесткость присущего им контура, то тогда в речь и входит устойчиво употребляемая пара «много – много»: переносимое множественным контейнером множественное наполнение.

В отношении же рассматриваемой нами проблемы многообразия форм образования пар «контейнер - наполнение» специфическая возможность образования «ассоциации множеств» уже практически ничего не добавляет к уже показанным конструкциям «множественной стороны» пары, как в случае смысловой, так и фонетической расчлененности. Поэтому мы и позволим себе пренебрежение детальным исследованием подобной специфики.

Огл. Перенос смысла между речевыми практиками и машинный перевод

Наше рассуждение можно понимать одним из примеров критики, доказывающей недостаточность узко словарно-фонетических начал конструирования толкового словаря для выражения ассоциативного богатства речи. Как нам и удалось определить, смыслу может просто «не повезти» с подбором единичного лексического контейнера, и данное представление носителей языка и не позволит внесение в состав словаря, как и лексический контейнер даже для специально суженных нами контуров «смысловой концентрации» будет адресован не целостному паттерну, но определенной комбинации образов. И, что очевидно, из всего этого отнюдь не будет следовать и возможности сохранения за некими «параллельными» лексическими единицами в других языках именно таких же в точности смысловых начал. Хотя современные языки, обслуживающие общества высокой культуры и допускают заимствование понятий, не изменяющее смысловое начало и в языке-акцепторе, а равно и сами понятия, обращенные объектами подобного обмена, обнаруживают подверженность смыслов с одинаковой функцией их усреднению между разными языками, тем не менее, ничто не гарантирует и достижения состояния межъязыкового смыслового параллелизма. Например, автор нередко отмечал потерю смысловой адекватности перевода речей американских политиков, непременно и адресующихся образно простым смыслам, и потому всякий раз и предпочитающих употребление «believe», на, если и возможно такое определение, более манерный «высокий русский», где те же места и допускали в переводе замещение словами «убежден», «надеюсь» и т.п. В таком случае, если исходить из принципа, утверждающего в качестве предназначения речи именно донесение смыслов, а не фонетических форм, то следует обратиться к мысли о возможности соотнесения подобных форм уже через посредство лексико-фонетически нейтральной системы смыслового синтеза. То есть в подобной системе, вне зависимости от структуры и способов реализации определенного языка, уже следует сформировать не корпус фонетических контейнеров, но именно и следует собрать коллекцию смысловых образов, и именно ее содержимое и наделить функцией установления адекватности. Хотя здесь неизбежно и появление неких собственных трудностей, но они уже будут относиться к специфике бедности или богатства образной структуры, что практически автоматически будет подразумевать определенные приемы передачи такого содержания непременно уже посредством выбора характерного языку-акцептору фонетического контейнера. Хотя здесь, как водится, дело остается «за малым», за созданием «универсального языка формализации смыслов», но нам, все же, такая задача представляется отнюдь не «совершенно неразрешимой». В чем же именно тогда и следует видеть перспективу решения данной задачи?

Неким явно возможным методом построения «универсального языка смыслов» и следует понимать построение тех или иных онтологических моделей, что и составляет собой область научных интересов некоей «практически» ориентированной части современной философии. «Общесмысловую» структура непременно и следует понимать структурой той универсальной онтологии, что и рассматривает не только предметную сферу, но и как таковую предметную сферу теперь уже и в качестве предмета «когнитивного востребования». Наше предложение – ограничиться в построении подобной онтологии схемой «отношений и вхождения», что мы и реализовали в нашей работе «Общая теория анализа объектов» 3. Собственно построение смысловой схемы на основании подобных принципов, непременно и исходящих из того, что наделенный самодостаточностью объект концентрирует на себе и определенные отношения и присоединяется к чему-либо и объемлет собой некоторые вхождения, и следует признать вполне удовлетворяющим практически всем потребностям реализуемого лингвистическими методами смыслового синтеза. Во всяком случае, нас отличает та самая «вера» в достижимость подобного решения. Фонетические же контейнеры по отношению к смысловой основе будут представлять собой не более чем арсенал средств или «инструментарий», тогда уже определенно не претендующих на положение самоценностных начал подобного рода системы коммуникации. О существе подобного философского вывода пора бы задуматься и практической лингвистике, тем более что само ее развитие просто понуждает на совершение некоторых шагов в данном направлении.

Огл. Заключение

В наших заключительных словах мы определенно и позволим себе пренебрежение обобщением сделанных нами выводов. Нам представляется, что предложенные выводы значимы сами по себе, явно не требуя подкрепления каким-либо обобщением. Но для философии наше рассуждение, как нам представляется, преподносит и некий важный урок. Помимо собственно того, что философия еще со времен Канта отказалась следовать изоморфизму «понятие – явление», ей не следует и обманываться идеей целостности какой бы то ни было предметной картины. Последнюю, как мы увидели, и не следует понимать восходящей к глубине проникновения в предметные отношения, но именно и следует определять как исходящую из установки референциальной достаточности, собственно и оправдывающей введение некоторой смысловой позиции. Обсуждая предмет, человек явно обсуждает не полную во всей ее достаточности картину предметной природы, но именно и судит о возможности выделения того референциального основания, что и позволяет синтез определенной эффективной модели данного предметного единства. Именно поэтому философии и следует понимать способность моделирования как, прежде всего, удовлетворяющую запросу той моделирующей практики, для чего данное модельное представление и допускает признание как наделенное необходимой достаточностью. Практически именно в русле экстремизации подобной функциональности и протекает развитие любого из естественных языков, вводящее такие актуально оправданные смысловые категории (в роли «конкретной лексики»!) как, например, «крупное растение со съедобным стеблем, имеющее ядовитую разновидность». Язык – это отнюдь не осторожный творец взвешенных моделей, но экстремист, в представлениях которого уровень функциональности торжествует над взвешенностью предметной характеристики. А философия, все же, понимает себя «созерцательной» наукой, и ей для подтверждения данной репутации тогда уже определенно и не помешает своего рода освобождение от «экстремизма речи».

Еще одной связанной с показанным здесь положением вещей идеей и следует признать идея освобождения гуманитарного знания в целом от фокусировки на «дискретной» (арифметически-целочисленной) парадигме. Собственно, на это указывает и собственно название настоящего анализа: элемент конструкции и в отношении некоей условно «гуманитарной» тематики определенно не исключает и обращения той же нецелой частью.

03.2009 - 04.2017 г.

Литература

1. Муллиган, К., "Как восприятие устанавливает соответствие", англ. - Lahguage and Thought/Sprachen und Denken (1997), 123 – 138.
2. Смит, Б., "На основании сущностей, случайностей и универсалий. В защиту констуитивной онтологии", англ. - Philosophical papers, 27 (1997), 105 – 127.
3. Шухов, А., "Общая теория анализа объектов"
4. "Глаголы движения в воде: лексико-семантическая типология", М., 2007, ред. Т.А. Майсак, Е.В. Рахилина
5. Кюнне, В., "Гибридные имена собственные", англ. - "Hybrid proper names", Mind Vol. 101 No. 404 October 1992
6. Шухов, А., "Дегибридизационная модель возникновения естественного языка", 2007
7. Шухов, А., "Лексическая передача звука и фонетическая адаптация слова", 2005

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru