раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Идиотия нарратива

Шухов А.

Содержание

Хотя и по сегодняшний день человечеству не посчастливилось с подбором иного, помимо нарратива, простого способа изъяснения пространной интерпретации, данное положение вряд ли означает, что такой закрепившийся в нашей практике способ и отличают такие далеко не мешающие ему качества, как рациональность и совершенство. С некоторой точки зрения нарратив и позволяет признание не только нерациональной или несовершенной практикой представления развернутой интерпретации, но и, по существу, в некотором отношении даже вряд ли разумным способом построения структуры содержания. В таком случае, что именно и следует определять в качестве основания подобной достаточно жесткой оценки?

Явным источником подобного отношения, скорее всего, и следует видеть ту характерную реакцию, что и следует предполагать в ситуации наблюдения недвусмысленной ограниченности нарратива собственно и присущей ему «логикой» преобладания повествовательной стороны изложения над содержательной. Именно специфические особенности «логики построения» и придают нарративу «аромат» специфического способа развертывания картины само собой структурно организованного мира, обращающейся представлением наполняющего мир содержания непременно чередой последовательно организованного, и, что немаловажно, развернутого высказывания, фактически искажающего действительную структуру отображаемой реальности. Но именно такое непроизвольное, в некотором отношении «технологическое» искажение реальности и следует понимать своего рода «содержательной предпосылкой» иррациональности нарратива, который, напротив, непременно и требует понимания объединением содержательной составляющей и коммуникативно-технического построения. Речевое взаимодействие, а подобному обстоятельству даже довелось удостоиться и внимания лингвистики, именно и реализуется на фундаменте разнообразных «инерций» и «умолчаний» - причем, необходимо уточнить - здесь мы рассматриваем исключительно «повествовательный» текст, а не многослойные в структурном отношении формы аллюзии, - построения, явно обращающего восприятие текста своеобразным синтезом смысловых обратных зависимостей или «циркуляций». То есть нарратив потому и позволяет понимание непременно иррациональной практикой представления содержания, что, с одной стороны, явно предполагает искажение структуры содержания, чуть ли не придавая ей специфику полной дезадаптации к возможности реконструкции в форму разветвленной структуры. И, с другой стороны, повествование следует понимать и нечто непременным обременением некоего адресата, собственно и вынужденного воспринимать некоторое содержание в форме повествования, обязанностью обращения к особой практике модифицирующей реконструкции, казалось бы, «ясно» раскрываемого перед ним содержания.

Несколько слов следует сказать и о собственно источнике настоящих размышлений. В действительности прямой причиной появления настоящего эссе и послужила предпринятая автором попытка структурирования массивов текстовой информации, что, собственно, и формируются сугубо повествовательными источниками, наподобие популярных текстов по психологии или учебников инженерного дела. Несмотря на то, что как таковой посыл исследованных нами текстов и не превышал пределов задачи придания такого рода повести своего рода «посконной» простоты и доступности, на деле структурирование выделяемого из подобного текста содержания, реализуемое на условиях отождествления его принадлежности неким формальным градациям, фактически и обращалось необходимостью преодоления определенных трудностей. Как ни удивительно, но, казалось бы, изложение, непременно тяготеющее к предельному упрощению непосредственно способа донесения излагаемого предмета, несмотря ни на что также обнаружило подверженность странного рода запутанности и избыточному усложнению. Разбиение содержания и порядков подобного, казалось бы, нарочито «просто» организованного нарратива фактически представляло собой процесс разгадки в известном смысле «головоломки» в виде клубка непосредственно и образующих подобное повествование отношений и связей.

Поскольку в семантическом смысле коммуникативную функцию по отношению функции образования массива данных и следует понимать вспомогательной, то и последовательное построение настоящего анализа и следует начать рассмотрением предмета особых средств, инструментов или, лучше, транспортирующих контент специфических контейнеров. Или если нарратив и следует определять в качестве некоторой непременно «модульной структуры», то и собственно порядок выделения подобного рода модулей будет подразумевать, что по отношению некоторого конкретного модуля его «цементирующее начало» и составляет собой некоторая комбинация содержания. В частности, если исполнение некоторого действия и представляет собой акт последовательного совершения некоторых операций, то тогда по отношению к такой именно форме структурной организации и последовательно представляющий элементы ее содержания рассказ непременно и следует понимать нечто «прямой возможностью» воспроизводства такого содержания.

Огл. Иррациональный порядок наполнения контентом

Характерную нам приверженность той оценке предмета «содержательной компоновки» повествования, что и определяет такую компоновку именно нечто повествовательно обустраиваемым размещением модулей содержания, никоим образом не следует понимать препятствием для помещения в начало данного анализа не рассмотрения предмета подобных модулей, но рассмотрение в некотором отношении «статистики», фиксирующей наполнение повествования «структурами контента». Или, проще, мы и предпримем здесь попытку предложения нашей оценки той любопытной особенности, когда из условного множества ассоциаций, и образующих собой нечто «содержательные истоки» повествования, непосредственно повествование в силу некоторых внутренних причин странным образом и концентрируется на использовании только части подобного рода форм.

Однако и начальной стадией теперь уже «первого этапа» такого анализа мы предпочтем избрать не собственно рассмотрение интересующей нас статистики, но краткое изложение обстоятельств, собственно и обусловивших образование подобного массива исходных данных. Дело в том, что мы, основываясь на концепции, сформулированной в нашей работе «Общая теория анализа объектов», и предприняли попытку извлечения качественных данных из некоторых текстовых источников, в точности следуя заданной в нашей концепции модели, содержащей в себе 16 отдельных предметных позиций. И подобная, по существу «практическая» ситуация и обнаружила ту странную особенность текста, когда распределение его содержания, из всех определяемых в нашей модели предметных позиций процентов на 70 и обратилось наличием именно четырех позиций из шестнадцати возможных. А именно, «как показал эксперимент», доминирующими в корпусе исследованного текста и оказались предметные позиции, фиксирующие условия «проективных равенств» - равенства востребования, ресурса, заполнения и равенства потенциала. Или - исследуемые нами тексты явно и следует понимать либо повествующими о некоторой необходимости, либо о наличии у некоторых предметов некоторой субстантности, либо такой текст передает специфику некоторого заполнения либо расстановки, либо же он обращается к фиксации некоторого соотносительного преимущества (недостатка). Именно подобного рода комплекс видов содержания, а не какие-либо иные формы и образовал собой тот основной массив содержания, что в данном конкретном случае и предопределил основное наполнение объема простого изъяснительного повествования.

В таком случае, какие последствия и определяет собой неожиданно обнаруженная «благодаря эксперименту» ситуация «смещения центра тяжести» условной «содержательной проекции»? Скорее всего, отличительной чертой подобной ситуации и следует видеть раскрытие той характерной особенности контента, что и позволяет определение именно как предполагающего построение непременно посредством задающей ему основное предназначение «оценочной» доминанты. Если подобную специфику распространить и на повествовательное изъяснение вообще, то объемный контент в основном и следует понимать в некотором отношении коллекцией рекомендаций в отношении своего рода «возможностей употребления» (возможностей использования) тех предметных форм, чьи референты и образуют собой наибольшую часть присущего повествованию массива содержания. Иную специфику массива содержания, возможно, и следовало бы, в частности, отождествлять повествованию, раскрывающему теперь картину событийного ряда.

Если признать правомерность предложенной выше оценки, то ориентированный на банальное изложение нарратив в содержательном плане и следует квалифицировать в качестве воплощающего собой некоторую руководящую рассказчиком «телеологию». Отсюда нарратив и будет позволять понимание своего рода «воплощением» идеи некоторого особенного построения потока передаваемого содержания, отличающегося характерной формой задаваемого ему условия «концентрации».

Второй возможностью модификации картины действительности собственно «формой повествования» следует понимать выравнивание или линеаризацию структуры мира. Отличающей мир действительной структурой именно и следует понимать структуру «фрактала» или - структуру в любом случае непременно существенного количества ветвлений, на что нарратив и налагает характерную ему установку придания любой доносимой картине уже формата «последовательного» построения изложения. В частности, здесь следует привести пример вытекающего из некоторой характеристики ее структурного расширения, когда в подобном расширении данная характеристика будет предполагать воспроизведение как в качестве причинного условия по отношению некоторого следствия, так и в качестве начала для образования коллекции элементов объединяемого ею состава. Скажем, спортивный вариант конструкции автомобиля позволяет его представление и в качестве средства передвижения на повышенной скорости, так и, естественно, представление в качестве общего комплекса определенной коллекции технических систем.

Определяющая же собственно природу нарратива линейность именно в подобной ситуации и допускает обращение началом, принуждающим к воспроизводству некоторой последовательности или «логики» изложения, заменяя использованием подобной структуры ту же подлинную организацию ветвления, что непременно и следует из собственно необходимости выделения всякой особенной позиции (или специфики). Или, иначе, именно в подобном отношении нарратив и позволяет понимание непременно в качестве специфической «афрактальной» структуры, собственно и вынуждающей, если преследуется цель именно как можно более добросовестного представления определенного содержания, на того рода умножение линейности, что и обеспечивало бы «отображение фрактала в целом». Нарратив именно и предполагает обращение построением, неизбежно страдающим синдромом утраты повествовательной «стройности», если задачей повествования и избирается задача всеобъемлющего донесения, донесения во всех характерных деталях некоторого передаваемого содержания.

Еще одной подставляемой со стороны повествования «подножкой» полноте донесения содержания и следует понимать условие такого совмещения проекций, реализация которого явно игнорирует непременно отличающие элементы содержания статусные специфики. Если противопоставить повествованию некоторое условное графическое схематическое отображение определенного сложного содержания, то оно непременно подразумевает разнесение своих элементов по неким уровням, объединяющим собой примерно равномощные модули. Повествование же в характерном ему размещении элементов содержания следует принципу своего рода «удобства компактности», подразумевающего сведение в модуль описания именно всего, допускающего отнесение к некоему конкретному контуру ситуативного выявления.

Тяготение нарратива к линейности и обращается тогда своеобразным эффектом «перенасыщения картины» представляемых повествованием «сцен», где и происходит объединение всех возможных принадлежащих различным видам природы составляющих, лишь бы обеспечивалась возможность создания представления обо всем том, что, собственно и предполагает принадлежность подобному контуру. Или, иначе, при построении структуры составляющего его модуля нарратив непременно и отбрасывает порядок развития сюжетной линии, сменяя его решением задачи подчеркивания целостности акта или объекта или достоверного выражения результативного завершения события. Или, если в другом случае для некоего повествования условным «основанием сюжета» и способно служить именно описание связей «принадлежности», то в таком случае повествованию явно и приходится прибегать к приему представления вспомогательных линий развития сюжета. И тогда, если и позволить себе следующую метафору, нарратив и допускает понимание непременно лавирующим между двумя «рифами» в виде, с одной стороны, картины принадлежности и, с другой, картины целостности акта. Собственно необходимость в подобном лавировании и порождает своего рода уклоны, нередко выводя повествование и на перепутье в известном отношении невозможности выделения ценностного основания, уже позволяющего совершение конкретного выбора. В нашем понимании повествование и следует видеть заведомо лишенным возможности выбора такого рода тактики, что и придавала бы ему способность становления в качестве полноценного заместителя той полноты расширений некоего фрактала, что именно и допускает возможность замещения некоторым содержанием.

Огл. «Конфликт влияний» - обобщения и разобщения

Обращаясь теперь к предмету стилистических или, точнее, коммуникативных специфик иррациональности нарратива, мы начнем настоящее рассмотрение анализом проблемы очевидной неспособности продолжительного повествования совладать с предметом «поддержания равномерного темпа описания». Последовательно, один за одним, описывая различные предметы, повествование и предпочитает в ситуации смены картины допускать и изменение темпа изложения, переходя от концентрации на одном из предметов к написанию грубого наброска некоторого следующего комплекса содержания. В определенных ситуациях истоком такой практики и следует понимать включение в основное изложение вспомогательного материала, главным образом, либо в случае расчета на недостаточную осведомленность, либо, напротив, на ясное понимание распространенного предмета. Но, в статистическом смысле, куда большим источником подобного дисбаланса и следует понимать отличающие автора представления о предмете, с одной стороны, понимаемого им очевидным, и, с другой, - осознаваемого в качестве сложного для понимания.

Именно подобным образом тот или иной автор нередко и позволяет себе углубление в описание конструкции модуля, игнорируя предмет специфики составляющих модуль элементов, или, напротив, углубление в рассуждение о конструкции неких значимых элементов, не приводя никаких оценок собственно модуля. Или - описание обращается представлением именно конструктивной специфики некоего узла, игнорируя технологическую составляющую, или, напротив, концентрируется на определенном действии, игнорируя проблему рациональности выбора именно подобного образа действий. Вне всякой связи с тем, что именно и как могло бы представлять собой объект подобного распределения, повествование предпочитает концентрацию на нечто «требующем» пристального внимания, и лишь вкратце оговаривает нечто «незначительное», хотя и то, и другое в реальном масштабе подробности нередко предполагают практически идентичный уровень сложности.

Тогда не настроенный в резонанс с пониманием автора читатель явно будет отмечать недвусмысленный диссонанс подобного стиля изложения, когда ему без излишних затруднений окажется понятным все, чему собственно автор и уделяет избыточное внимание, при очевидном непонимании той части содержания, что подобное повествование и приводит посредством в некотором отношении «перечисления». Одновременно и настроенному в резонанс с авторским пониманием читателю и дано будет увидеть в подобном изложении своего рода «гармонию», поскольку объяснение будет привлекать внимание к требующим освещения предметам и не отвлекать на банальности. Или, иначе, для нарратива обретение повествовательной результативности, так или иначе, но связано именно с развитием такого способа преподнесения «излагаемого», чей характер и не обращался бы обременением предмета подобного повествования тем избыточным «банальным», что и представляется таковым собственно основному составу целевой аудитории.

Подобное качество, которое мы и позволим себе признать своего рода качеством «аудиторной зависимости» нарратива и наделяет повествование телеологией не как таковой предметной привязки структуры описания, но ориентацией на определенный стереотип восприятия. Причем автор не обязательно осмысленно наделяет собственную повесть подобным качеством, иногда лишь случайно или по спонтанным внутренним мотивам останавливаясь на одном, и одновременно скупо вознаграждая другое не более чем «поверхностным» представлением. Отсюда нарратив и следует видеть в некотором отношении «перепадами давления», сочетанием промежутков разряжения, углубления в детали, и, напротив, промежутков концентрации, иными словами, формой изложения, ограниченного упоминанием, перечислением или приведением отсылок.

Огл. Феномен стилистически-сущностной чересполосицы

Наполнением корпуса речи следует понимать не одни повествовательные формы, но формы, грубым определением которых и следует определять понятие «фигура речи». Причем любопытно, что в качестве «фигур речи» вряд ли будет правильным рассматривать фиксированный или, лучше прибегнуть к следующему понятию, «устоявшийся» набор выражений, но сюда же следует относить и выражения, что в зависимости от контекста позволяют их представление как структурами с повествовательной функциональностью, так и фигурами речи. Подобного рода примеры буквально «путаются под ногами», как и собственно употребленное нами выражение, где особенностью равно, что данного, равно, что ряда иных выражений и следует понимать наличие как фигуративного, так и буквального смысла. Подобным же образом и употребление подавляющим большинством повествований оборота «вы посмотрите» склонно придавать ему больше фигуративный смысл, что не означает, что подобное значение способно отличать данное выражение и при употреблении в тексте, повествующем, в частности, о совершении путешествия.

В таком случае, каким же именно образом наличие подобного толка «разновспомогательных» объектов собственно и предопределяет собой эффект очевидной дезинтеграции функционального назначения повествования? Следует понимать, что функцией фигуративных выражений фактически и следует понимать функцию образования связок или, здесь куда более уместным представляется использование следующей характеристики, средств подключения, отключения, переключения. В силу этого и восприятию подобного повествования неизбежно и приходится настраивать себя на различение непосредственно преподносимого - либо некое выражение и допускает отождествление в качестве характеристики предмета, либо его предназначением и оказывается контроль инерции, ранее определявшей восприятие повествования. Устранение или, напротив, поддержание инерции восприятия необходимо именно ради восстановления или разрыва связи с прошлыми в подобном повествовании, ожидаемыми в нем или некими привносимыми со стороны фрагментами.

Тогда на основании подобных посылок мы и «позволим себе отметить» «что после того, как окончательно определена» характерная повествованию практика синтеза структуры посредством задания общего порядка разнородным формам адресации, то повествование и будет исключать иное понимание, помимо отождествления в некотором отношении «прямым перетоком» массива доносимого содержания непосредственно в структуру памяти получателя. И тогда как таковую подобную структуру нарратива явно и следует понимать обременяющей читателя обязанностью исполнения определенных манипуляций, служащих цели реконструкции структуры содержания, когда лишь по результатам подобного упорядочения предметное содержание и обретает состояние некоторой адаптации, собственно и открывающей для него возможность фиксации в памяти.

Или, иначе, достаточно придания нарративу хотя бы некоторых элементов «литературной формы», и только благодаря этому повествование в качестве корпуса содержания и принимает форму массива данных, допускающего понимание исключительно благодаря обращению на него и некоторой специфической «реконструирующей деятельности». Или - нарратив в том виде, в котором он и предполагает образование посредством используемой на сегодня практики, никоим образом не подразумевает возможности «прямого перенесения» передаваемых им данных в содержание памяти получателя. В таком случае нарратив - это непременный полуфабрикат, собственно и фабрикуемый в расчете на специфическую активность по реконструкции его повествовательного наполнения. Нарратив даже в случае предельной прагматической редукции это в большей степени стимул, нежели корпус некоего позитивного содержания, что именно и предполагает порядок его прямого перенесения в память.

Огл. Понятия - общность стандартных компактов и быстрых агломератов

В некотором отношении буквально «бедой» лингвистики и следует понимать взятый ею на вооружение принцип уравнивания понятия и слова; так и собственно «неизвестное лингвистике понятие» вряд ли предполагает отождествление непосредственно трем отдельным словам, когда вполне определенно в отличающей его целостности подразумевает тождественность именно смыслу единичного понятия. Отсюда никакое повествование и не допускает представления на положении образуемого собственно «корпусом лексики» или «образуемого словесно», но непременно представляет собой и ту характерную структуру, где собственно словам и уготована возможность обращения и напрямую смысловыми модулями, и, равно, обращения лишь частями построенных в форме агломератов модулей содержания.

Конечно, подобная практика практически не характерна бытовой речи, пусть на 70 процентов, но обходящейся компактами, но когда мы обращаемся к предметам научных или специфических практических (отраслевых) дисциплин, то здесь речевая практика в виде непременного образования агломератов занимает фактически доминирующее положение, чуть ли не полностью вытесняя употребление компактов. На деле большинство образуемых в практике отраслевых дисциплин понятий представляют собой именно агломераты, где формат каждого в той или степени подобен формату названий болезни «катар верхних дыхательных путей» или «вялотекущая шизофрения». Компакты, если они и находят применение в числе лексических средств практических дисциплин, то, по большей части, в качестве имен классов или имен неких «исключительно известных» предметов. Или иной, уже современный путь образования компактов в любой специальной области - это, скажем, еще и отдельный «маркетинговый» синтез товарных именований, успешно обращающий «аспирином» тяжелую в смысле запроса упрощенного восприятия ацетилсалициловую кислоту. Еще одним способом образования компактов в ориентированных на специальные сферы деятельности системах понятий и следует понимать образование словоформ профессионального жаргона.

Подобная специфика и обуславливает положение, в силу которого нарратив непременно исключает возможность прочтения именно в качестве условной «прямой» панорамы событийного мира; нарратив, в понятийном смысле, это нечто непременно «иррегулярный шифр», где соседними модулями корпуса элементов повествования способны обращаться как событийная, так и понятийная проекция. Отсюда и собственно рациональным методом восприятия нарратива и следует понимать такой порядок осознания доносимого нарративом содержания, как специфическая деятельность по «перевариванию» понятийных модулей с задачей вывода результирующей картины на уровень единообразного «развития сюжета».

Причем именно в отношении подобного рода функции «вторичного синтеза» содержания нарратива и непосредственно функция понятийного синтеза способна обнаружить за собой и одно весьма любопытное свойство «поддельности», «мимикрии» под синтез сюжета. Казалось бы, явно именно «сюжетное» построение определенной фразы на деле обращается всего лишь смыслом образования специфической ассоциации, причем еще и такой, что иной раз позволяет пренебрежение таким важнейшим фокусным началом, как «основание смыслового тяготения». Например, фраза «для определения полного количества необходимо умножение указанных в таблице 92-100 времен на соответствующее количество изменений перестановок, переходов или проходов» именно и представляет собой лишь заявление о наличии вычисляемого значения. Хотя формально построение такой фразы именно и воспроизводит картину совершения действия - «необходимо умножение». Или, пример, заимствованный в том же источнике, предложение «правильная оценка связана с большими затруднениями, так как у нас до сих пор не имеется однообразия в разделении» явно представляет собой простую констатацию отсутствия необходимой классификации, одновременно порождая и впечатление представления подобным высказыванием в некотором отношении «фрагмента сюжета».

Отсюда и собственно положение нарратива в качестве определенного «источника дискомфорта» для восприятия передаваемого в подобной форме содержания, как очевидно не позволяющего приведения используемого арсенала понятий к состоянию типологического единообразия, неизбежно и обращает его читателя или своего рода «оператором декодирования» смысла или уже оператором «функции нормализации» потока данных. Одновременно читатель принуждается и к определенному выбору, на каком уровне ему и следует предпринимать построение рисующейся его восприятию картины, и, мы позволим себе добавить такую кощунственную идею, прибегать ли ему к использованию именно вербальных средств. В любом случае, отличающую понятийную среду неравномерность масштаба и следует понимать свидетельством невозможности отождествления нарратива в качестве какого-либо «прямого потока» прагматически востребованных данных.

Огл. Конструктивная функция «парадокса прикрепления»

Положим, нашему решению подлежит практическая задача построения утверждения о полезности, в частности, посредством развития утверждения «фрукты и овощи полезны для здоровья» при помощи дополнения подобного тезиса надлежащей аргументацией. В этом нам и открывается как возможность условного представления нечто «прямого опыта», что и показывает способность употребления фруктов и овощей оказывать положительное воздействие на наше здоровье, так и альтернативная возможность образования иной, в существенной степени диверсифицированной картины. Изложение нами такой диверсифицированной схемы и будет представлять собой изложение свидетельств о выделении наукой присутствующих в составе овощей и фруктов компонент по имени «витамины», употребление которых и способствует нашему здоровью. На простом же уровне перед нами открывается возможность как ограничения некоторого утверждения простой характеристикой «хранение вещей в шкафу», так и включения в состав высказывания картины распределения предметов по имеющимся там полкам, или, далее, нам дана возможность и просто «чтения книги», и - чтения же привлекающих нас фрагментов содержания и т.п.

Иными словами, собственно и определяющая построение нарратива культура речи не предполагает никаких требований, позволяющих установление нечто строгого порядка включения свидетельства о проявленной реакции в изложение проблематики характерного источника такой реакции. Нам, в частности, дана возможность приписывания функционала такой деятельности, как глажение белья и утюгу в целом, и - лишь содержащейся в составе его частей гладящей поверхности. Мы совершенно свободны в нашей способности построения утверждения, выбирая в качестве позиции прикрепления как собственно объект, так и определенный аспект, формирующий собой лишь некий комплекс специфик данного объекта. Подобный парадокс особенно остро воспринимается в случае, когда мы начинаем разбираться в предмете, что, в частности, следует понимать причиной некоторого требующего нашего внимания обстоятельства - рабочего как такового или лишь некоторую случайно допущенную им оплошность.

Но если юстиция вводит тогда несколько необходимых для разрешения подобных коллизий категорий, то нарратив в подобном отношении не обременяет себя никакими формальными правилами. В отличие от юстиции, практика речевого синтеза и видит положение вещей таким, каким оно фактически и формируется в стихийной последовательности, собственно и вынуждая потребителя сообщаемого им содержания, в лучшем случае, на построение картины явления, далекой от возможности наделения спецификой предметно-понятийного усреднения. Особенностями подобного весьма «далекого от однородности» построения и следует определять либо перенесение фокуса внимания на объектные формы, либо, напротив, - сокрытие объектных форм в тени выделяемых объектов или свойств и т.п.

Или - если позволить себе вольность использования одной превосходной метафоры, то парадокс прикрепления и следует понимать нечто обращающим нарратив той самой «кроватью факира», где лежать доводится лишь на остриях гвоздей, и допускать, что и промежутки допускают определенное наполнение, пусть подобное наполнение и позволяет признание хоть как-то позволяющим обнаружение. То есть уже не прочтение следует понимать некоторой деятельностью «декодирования смысла», но и собственно употребление извлеченных данных следует понимать особой деятельностью либо привязки и проективного сопоставления, либо - практикой придания большей однородности ложащемуся в память массиву данных. И именно все такие особенности в совокупности и следует понимать непременным источником порождения путаницы - что же именно и следует определять в качестве отличающего данные обстоятельства существенного условия - либо как таковой объект, либо же - некоторое типически отличающее объект свойство, собственно и позволяющее возложение на любой подобного рода объект.

Огл. Добавляющая неопределенности возвратность

Положим, совершенно очевидным, простым и понятным утверждением и следует понимать простое утверждение, собственно и образованное последовательной комбинацией следующих слов: «дети требуют внимания». Это однозначное и, вероятнее всего, категорически векторизованное утверждение явно исключает возможность применения к нему условия обратимости; инверсное утверждение «внимание требует детей» обычный человек явно склонен видеть очевидным оксюмороном. Но именно так может позволить себе думать исключительно человек, на удивление мало сведущий в изумительных «трюкаческих способностях» нарратива; достаточно подобное инверсное предложение построить посредством несколько измененной комбинации, и оно успешно найдет воплощение и в нормализованной форме - «наше внимание следует направлять на детей». Хотя представленную здесь в качестве примера конструкцию и не следует понимать придающей данной инверсии специфику «полноты» выполненного обращения, но ее же следует понимать в такой степени изменяющей доминанту, что предмет по имени «внимание» уже предполагает наделение значением в некотором отношении «самоопределяющейся» формации. Подобного рода эффект «обмена ролевыми установками», замещения активной позиции пассивной и обращения пассивного условия действующим мы и обозначим понятием «возвратности» и рассмотрим здесь некоторый более «четкий» пример перемещения доминанты именно в положение страдательной стороны.

Положим, в некоем рассуждении мы видим следующим образом звучащее предложение «металлоконструкции требуют защиты от коррозии». Следует заметить, что сами собой металлоконструкции не наделены способностью формирования никакой отличающей их телеологии, собственно им как таковым абсолютно безразлично, ржаветь ли на открытом воздухе или располагать защитой от разрушительного воздействия. Это непосредственно человек с его рациональными методами ведения деятельности и ставит перед собой задачу длительного поддержания целостности металлоконструкций посредством защиты от коррозии. Но и некоторым утверждениям излагаемого же человеком повествования он также явно предпочитает придание именно такого характера возвратных, когда телеология поддержания целостности исходит не от использующих сооружения людей, но как бы непосредственно от изготовленных человеком металлоконструкций.

Таким образом, человек и позволяет себе вольность «выделения субъекта», а роль подобного «субъекта» способны принимать на себя и объекты и формы ведения деятельности, которые он и наделяет качеством «способности востребования», в действительности отличающего его самого в силу характерных ожиданий, обусловленных человеческими потребностями и распространяемых на объекты и формы ведения деятельности. Отсюда и для восприятия подобного рода насыщающих нарратив возвратных форм именно и открывается возможность выбора двух вариантов образа действий: либо нормализация данных, что весьма затратно и сложно, либо - воссоздание своего рода «мистерии», наполняемой уже всякого рода искусственными носителями телеологии. Здесь практически куда более эффективным выбором восприятия и следует понимать именно предпочтение второго варианта - создание из всякого рода нейтрального к фактору «судьбы» субстрата, положим, неживой природы, всевозможных ролевых форм. Или, примером чему и следует понимать ситуацию проявления внимания, собственно и предназначенного для направления на нечто, расширительного рассмотрения подобного функционала, собственно и предполагающего внесение непосредственно в как таковой функционал уже условий всевозможных установок или всякого рода целеполагания.

Отсюда нарратив, если принимать во внимание и определенную практику формирования модулей, собственно и составляющих «содержательную канву» повествования, и следует видеть обращающимся источником реакции мистифицирующего прочтения, источником в некотором отношении «спектакля смысла». Именно подобный нарратив и обращается к приему выведения на первый план металлоконструкций и всевозможных иных сверл и насосов вкупе с такими функциями, как внимание и сосредоточенность, показывая их преследующими собственные цели и задачи и определяющими для себя «рубежи свершений». Однако мы откажем себе в удовольствии углубления в развитие такого сюжета, поскольку интерес для нас представляет именно используемое при воспроизведении повествования начальное средство реализации подобного конструирования, а именно возвратность, а непосредственно предопределяемая ее существованием проблематика «борьбы добра и зла», это уже не предмет когнитивной теории, но, скорее, когнитивной психологии.

Огл. Эффект «монументального характера» утверждения

Присущее нам видение некоторых особенностей нарратива позволяет признание за ним и специфического качества «отторжения расщепления», которое мы позволим себе представить в некотором отношении тягой к монументальности или просто «монументальностью». Другими словами, повествование отличает и приверженность манере обрамления всякого модуля смысла непременно контуром завершенной фразы. Напротив, если и понимать подобную склонность с позиций приоритета содержательного начала, то тогда вряд ли следует признавать важным, в каком именно порядке определенное дополнение сопровождает некое утверждение, и, скорее, куда правильнее отображение расширяющей предметную характеристику консистентной характеристики формулировать именно посредством отдельного утверждения. Однако если на роль принципа организации некоторого представления данных и избирается в некотором отношении «идеология нарратива», то здесь уже действует иной принцип - исключение всяческого расщепления, и основную форму конструкции фразы здесь образует «монументальное» высказывание или высказывание, предполагающее «полноту охвата» предмета посредством единственного утверждения.

В таком случае и следует предпринять попытку извлечения смысла, что некий автор приводимого ниже высказывания и понимает существенным в отношении непосредственно возможности прагматической трансляции данных. Интересующее нас высказывание сообщает следующее:

Затраты времени на мытье рук, одевание и снятие спецодежды не должны включаться в дополнительное время, так как эти манипуляции рабочий обязан совершать в нерабочее время (до или после гудка), точно так же не включается сюда и время на получение зарплаты.

Здесь, на наш взгляд, в первую очередь следует обратить внимание на устоявшуюся в практике коммуникации привычку к заклинательному порядку воспроизведения тезиса. Монументальная конструкция фразы и приобретает в подобном отношении тот очевидный смысл, что данное утверждение и в любых последующих представлениях будет требовать воспроизводства посредством именно подобной формы, непременно исключающей всяческое разделение. Или, иначе, собственно и задающий специфику «монументальности» «стандарт» синтеза утвердительных констатаций и оборачивается порождением того рода препятствий квалифицирующей селекции и распределению поступающих данных, что и вынуждает потребителя информации к порядку усвоения подобных данных именно посредством модулей своего рода «помпезно» построенных высказываний.

Отсюда и в некотором отношении «предназначением» монументальности и следует понимать вытеснение порядка фиксации данных в виде замещения его именно порядком фиксации утверждений. Подобная стилистика нарратива и обращается тогда образованием далеко не среды свободно комбинируемых и доступных для образования функциональных и адаптивных структур данных, но именно среды своего рода «массива» или, точнее, коллекции утверждений, что непосредственно в качестве экземпляров подобной коллекции и подразумевают лишь недвусмысленно нераздельную возможность заимствования. То есть, как мы и позволим себе оценить, именно в отношении информационной функциональности «монументальность» и следует понимать неким непременно асинтетическим посылом построения нарратива.

Огл. Дар литературного процесса «пестрота именования»

Собственно в литературном отношении синонимия и представляет собой средство стилистического улучшения повествования, однако в качестве того же самого средства она еще и существенно нарушает систематическую целостность теперь уже содержательной стороны повествования. Поскольку функцию имен в нашем представлении исполняют не только компакты (отдельные слова), но и агломераты (выражения), мы в связи с проблемой систематического хаоса не ограничимся здесь влиянием синонимии, но включим в объем подобной проблемы и предмет влияния редукционизма именования. Настоящее имя и будет означать свойство текста, изначально определяющего «специальную технику для горнопроходческих работ» позволять последующее представление подобного элемента содержания уже посредством краткого имени «специальная техника». Хотя подобный прием и следует понимать обеспечивающим некую рациональность, но нельзя не обратить внимания, что непосредственно его использование и предполагает приведение в действие такого фактора, как «инерция фокусирующей позиции».

В действительности мы именно и намерены привлечь внимание к той довольно любопытной особенности, когда наполнение нарратива стилистическими ухищрениями обуславливает и необходимость постоянного воспроизводства такой специфической активности, как «пересев» (обновление, повторное заполнение) пространства или поля именования. Если раньше в анализе названной нами «монументальностью» особенности нарратива нас интересовал предмет содействия со стороны подобной особенности порядку фиксации данных именно посредством формирования структуры утверждений, то именовательная пестрота еще более усиливает такую тенденцию в некотором отношении «закрепления структуры» повествования. Наличие именовательной пестроты фактически и вынуждает к запоминанию получаемой информации непременно в качестве «последовательности изложения».

Отсюда именовательную пестроту и следует видеть непременным признаком следования тому любопытному принципу, что еще и народная мудрость определяет поговоркой «из песни слова не выкинешь». В противовес жесткости структуры поэтического строя именно восприятие данных как структурированной информации и следует понимать невозможным в отсутствие свободы извлечения отдельного модуля содержания и облегчения возможности его присоединения ко всякой иной необходимой конструкции. В этом собственно и следует видеть наиболее существенную специфику формульной записи выражений - любой принадлежащий определенной формуле сомножитель или слагаемое допускает беспрепятственный перенос в любую другую формулу. В данном случае, практике упоминания повествованием определенного «единообразного предмета под различными именами» не существенно, используется ли здесь синонимия или допускается возможность приведения именной формы к другому порядковому виду, поскольку содержательную избыточность всякого дублирования и следует понимать порождающей и необходимость определенной селекции.

Если, в частности, некий нарратив, описывая определенное многостадийное сложение, и обозначает его отдельные стадии различно звучащими именами «сложение» и «суммирование», то неизбежным для прагматического понимания подобного содержания и следует понимать приведение описания к единообразию набора понятий. А именно, в смысле уже задачи осознания некоего содержания пестрота именования и обращается необходимостью в своеобразной «расчистке» массива описательных данных от засорения элементами стилистической избыточности. Стилистическая изысканность, содействуя «заглатыванию» текста в его реализации в форме повествования, в существенной части обращается препятствием теперь уже закреплению выделяемых данных. Если же оказываемое стилистической пестротой сопротивление достигает и существенной величины, то получатель информации вынужден будет усваивать подобное повествование если не в качестве целиком сюжетно-фабульного единства, то явно в качестве комплекса составляющих его фрагментов.

Огл. Специфический эффект «дистанционного» подлежащего

В настоящем рассуждении именем «подлежащее», как ни странно, будет обозначено именно «смысловое подлежащее», то есть предмет, специфика которого собственно и позволяет прояснение посредством представления некоторого комплекса утверждений. Например, обычное «линейно» организованное повествование описывает некое сложное устройство, одновременно обозначаемое и замысловатым названием. В таком случае подобный непросто именуемый предмет исключительно в пределах некоторого начального или открывающего описание высказывания и предполагает обозначение посредством полного имени, когда на протяжении цепочки следующих фраз его обозначают либо местоименные формы или ссылочные указатели «здесь», «настоящая система», «предоставляемые возможности» и т.п.

В таком случае непосредственно получатель подобного сообщения непременно и обращается к совершению поступка обработки доставляемых ему данных, чем и следует понимать идентификацию некоторых вербальных структур именно в качестве ссылочных указателей. Другими словами, здесь следует говорить о своеобразном «динамическом» методе формирования имен, когда один и тот же предмет обозначают несколько имен, но не синонимы, как и имело место в одной из описанных выше ситуаций, но уже временно исполняющие подобную функцию формы, допускающие отождествление в качестве нечто «вербальных указателей». Причем задачу читателя усложняет здесь и неизбежная необходимость в собственно удостоверении указываемого вербальным указателем адресата, например, ссылается ли некий указатель на определенный адрес или - подразумевает нечто иное.

Именно в силу подобной особенности инструментарий «дистанционного подлежащего» и обращает нарратив причудливым переплетением прямых видимых фактур и лишь отражаемых ими «бликов». Подобное «подлежащее», хотя и не прямым образом, но «освобождает» повествование от явно украшающей его в смысле прагматического понимания концентрической специфики, нагружая содержательный синтез далеко не способствующим ему вспомогательным синтезом форм выражения. Этим повествование как бы утрачивает качество явно способствующей восприятию присущего ему содержательного начала «фокусировки» на выделении более существенных позиций и удаления на задний план разнообразного вспомогательного содержания.

Огл. Повествовательный модуль «сюжетная шивера»

Шивера - если части читателей никогда не доводилось слышать подобное имя, - это прерывающая спокойное течение реки каменистая стремнина. Если тогда слово «шивера» и положить в основание некоторой служащей развитию рассуждения метафоры, то значением такой метафоры и следует понимать ситуацию быстрого «нанизывания» и подключения обстоятельств к непродолжительному именно в отношении объема речевой деятельности наполнению. «Шивера» - это ситуация, при которой наше осознание в смысле содержательной составляющей вынуждается к такому порядку прохождения определенной «части дистанции», когда оно испытывает едва ли не переполнение от сверхмерно поспешного внесения новых ассоциаций в имеющийся у него корпус представлений. Тогда уже в практическом смысле специфику «сюжетной шиверы» и следует отождествлять с той необъяснимой экономией объема изложения, где некоторое синтетическое единство комплекса содержания непременно и пытаются наделить спецификой непосредственно предложения (фразы).

В таком случае и подтверждением правомерности предложенных нами квалифицирующих характеристик следует понимать представление практического примера некоего утверждения. В частности, качество «сюжетной шиверы» явно отличает следующее утверждение:

Скорость ведущего круга, которая является вместе с тем и окружной скоростью изделия и выбирается в пределах от 25 до 60 метров в минуту.

Пусть представленное здесь предложение и не следует квалифицировать в качестве столь уж значительного повествовательного «прогона», но оно же явно допускает понимание достаточным для подтверждения предложенных нами оценок. На его примере мы, собственно, и наблюдаем ту отличающую отдельные описания особенность, по причине чего они вместо сосредоточения на некоторой отдельной связи предпринимают своего рода «пробежку» по калейдоскопу замкнутого на некую содержательную конкрецию вспомогательного содержания. Или - описание некоей особенной реалии и обращается здесь нечто реализуемой в порядке простого описательного перечисления попыткой своего рода замыкания на определенную позицию всего того, что ей и дана возможность объединять, например, замыкания на нее в целом перечня характерных дополнений.

Именно в подобном отношении и следует отдавать отчет в тех непременных последствиях, наступления которых и следует ожидать от привычки обращения к излишне «сжатой» манере изложения. В подобном смысле, конечно же, или читателю следует создавать возможность запоминания подобных высказываний в неизменной «заклинательной» форме, или, все же, - того же читателя следует обременять и необходимостью обработки фиксируемых выражений, их рассредоточения на отдельные позиции, и отождествления именно в качестве специфических адресных утверждений. Хотя, конечно, в последнем случае читатель и подвергает себя опасности нарушения в некотором отношении «логики», непосредственно и определяющей структуру сообщаемых ему данных.

Но и всякую провокацию условно «самостоятельного» отождествления или «углубленного прочтения» данных непременно и следует понимать побуждением получателя информации к преобразованию исходного нарратива в не тождественный изначальному изложению внутренний метатекст, что и исключает понимание собственно повествования в качестве нечто добротно структурированного комплекса данных. В таком случае в некотором отношении и следует говорить о вытеснении структуры отношений содержания структурой порядка изложения. Подобного рода рассказчика и следует понимать предпочитающим наделение повествования спецификой вряд ли оправданной поспешности, собственно и указывающей на характерное ему непонимание смысла функции, исполняемой непосредственно порядком воспроизводства отношений содержания.

Огл. Возможная концепция «прагматической оптимизации» нарратива

Вначале мы позволим себе предложение идеи некоего принципиального основания такого способа организация повествования, чью функциональность и следует определять отвечающей правильному способу представления некоего доносимого содержания. Согласно отличающему нас пониманию, подобного рода «правильному» повествованию непременно и следует предполагать построение по принципу, который мы позволим себе определить как нечто «структура развертывания», по условиям которой именно содержательной составляющей и следует определять, каким именно образом перед некой следующей стадией изложения и открывается возможность уточнения предшествующей ей стадии.

Иначе говоря, подлежащей нашему решению задачей мы именно и видим задачу определения условий, позволяющих непосредственно содержанию и создавать возможность задания позиции, собственно и определяющей собой уже показатель достаточного объема содержания, собственно и позволяющего повествованию предполагать последующее построение в порядке именно развертывания подобного объема. Данный принцип равным же образом способен действовать и в отношении предполагаемой в последующем редукции объема содержания. Точно таким же образом он позволяет распространение и на преобразовательную манипуляцию, и на действия интеграции обстоятельств в определенный комплекс, и на переход от уровня целостности к уровню наполнения и т.п. То есть, в нашем понимании, «правильный» нарратив в его «сюжетной линии» - это именно полный и послушный вассал содержания, всегда готовый к услужению «описательным сервисом» тому определенному повороту, что и определяет собственно «развитие логики» содержания.

То есть всякому «инструктивному тексту», а предмет настоящего анализа именно и составляет собой рассмотрение подобного рода структур повествования, и следует исходить из интенции в некотором отношении «полной лояльности» содержанию. И, соответственно, для всякой подобного рода прагматически рационализированной инструкции и следует понимать обязательной способность непременной «разгадки» всякой возможной «интриги содержания», без которой, собственно, и следует понимать невозможной подобного рода лояльность. Но такое предполагаемое здесь качество также следует понимать весьма и весьма редким, и умение написания осмысленного «инструктивного текста» по сложному предмету - удел немногих, наделенных, одновременно, и даром изложения, и даром глубокого проникновения в собственно связи излагаемого предмета.

Поэтому если пренебречь собственно «поиском идеала», то реальный инструктивный текст и следует понимать достаточно далеким от некоей весьма желательной для него условной повествовательной «прозрачности». Иначе говоря, удачный учебник или обстоятельная монография - это непременно редкие вещи; на деле, основную «изюминку» распространенного рода повествований прагматического толка и следует видеть в специфике «богатства содержания», собственно и маскирующего реальную неспособность изложения к воспроизведению непосредственно «логики» излагаемого содержания.

И именно в отношении подобной специфики и следует понимать любопытным событие «литературного поворота» философии, что из прагматического учения о многообразии мира и характере его организации посредством «литературной контрреволюции» заявляет себя уже на положении рынка «притягательных концептов». Философия здесь не просто выступает в некотором отношении «обычным» нарушителем правил построения «инструктивного» текста, но и позволяет себе и выбор подобного направления развития, не предлагая никаких не только критических, но и компаративных оценок собственных решений. И печально то, что ее даже никто не упрекает в подобной практике, вряд ли предполагающей хоть сколько-нибудь разумное объяснение.

Огл. Заключение

Представленная здесь «критика нарратива» явно допускает и следующую оценку. С одной стороны, здесь тем или иным образом, но была обоснована возможность образования понятия «инструктивности» текста, с другой стороны, и непосредственно проделанный нами анализ явно следует понимать далеко не соответствующим подобному стандарту. Однако и собственно парадоксальность подобной ситуации отнюдь не означает бессмысленности задачи определения принципов содержательно зависимой рациональности инструктивного повествования. Как раз именно практическое отсутствие подобных концепций и следует понимать наиболее существенным доводом в пользу необходимости их разработки.

Собственно факт очевидной необходимости обретения неких концепций «содержательно зависимой рациональности» повествования и не лишает нас надежды на последующий прогресс исследований в области тех повествовательных конструкций, что и следуют именно прагматической установке. Во всяком случае, вряд ли следует понимать правомерным утверждение, полагающее, что поступок понимания некоторого развитого описания некоего изощренного предмета именно и следует определять соответствующим нечто «простому» типу когнитивного акта.

08.2013 г.

Литература

1. Таросян, Р.И., «Логос и бессознательное в языке», 2001.
2. Шухов, А., Много и одно, 2007.
3. Шухов, А., Общая теория анализа объектов, 2009.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru