раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Вселенная представлений

Шухов А.

Содержание

«Проблесковая» форма семантического синтеза
Обращение человеческих представлений на самое себя
Представления, служащие для квалификации семантических актов
Представления о детальной структуре семантической панорамы
Представления, выражающие мир «верхней» онтологии
Представления, раскрывающие мир «детальной» онтологии
Представления, раскрывающие специфику познающего субъекта
Представления, моделирующие функцию операторов метакода
Представления, раскрывающие природу ценностных квалификаций
Представления, раскрывающие предмет ситуативной окрашенности
Представления, раскрывающие предмет символической установки
Представления, раскрывающие условие диверсификации
Представления, выделяющие признак риторической окрашенности
Представления, выделяющие условие деятельностной привязки
Две группы представлений - эмоционального и предметного плана
Заключение

Когда Иммануила Канта осенила идея знаменитого принципа «вещи-для-нас», он, вероятнее всего, не предполагал такой возможности, как наличие у предложенного им принципа перспективы семантического развития или семантической трансформации. Тем не менее, подобные возможности недвусмысленно очевидны, откуда, в частности, и возможно предложение формы в некотором отношении «сильной» или, напротив, «слабой» «вещи-для-нас». Одна из подобных форм, а именно «слабая» форма реализации принципа «вещь-для-нас» и позволяет признание в некотором отношении «родовым именем» научных понятий, чью непременную особенность и составляет специфика «практической подлинности» донесения выражаемого содержания притом, что любую мыслимую «сильную» форму принципа «вещь-для-нас» следует понимать далекой от соблюдения требований объективности. Анализу предмета в известном смысле непременной паллиативности всякого рода «сильной» формы принципа или квалифицирующего условия «вещь-для-нас» и будет посвящен настоящий обзор предмета типологии представлений.

В буквальном смысле мы намерены посвятить предстоящее рассуждение собственно способности «образования представления», позволяющей ее понимание отвечающей «сильному» уровню субъективной приближенности или «сильной» форме задания отличающего подобные представления акцента «вещь-для-нас» и продлению данной квалифицирующей проекции в область некоторых типологических градаций такой квалификации. Все этому, как и определено выше, и будут противопоставлены слабо субъективно акцентированные «вещи-для-нас» или научные понятия, позволяющие выделение достаточных для ведения познания объективных признаков или характеристик. Напротив, сильно акцентированные «вещи-для-нас» и следует понимать особой формой рядовых или слабо объективированных человеческих представлений. То есть предлагаемое ниже рассуждение фактически и адресовано предмету «человеческих представлений» или семантической формы, допускающей возможность некоторого подавления акцента «природы вещи» в пользу акцента востребования «для-нас», как и той, что «на скорую руку» или в силу недостаточной требовательности употребления и воспроизводится в широкой сфере элементарно простой деятельности познания.

Огл. «Проблесковая» форма семантического синтеза

Но исходным пунктом намеченного выше анализа будет все же избрано определение возможности порождения представлений, непосредственно и предполагающих их признание «простыми» человеческими представлениями. Вряд ли следует сомневаться в возможности отождествления человеческим представлениям и особенной «сферы существования», или некоей реальности человеческого бытия, позволяющей воспроизводство подобных представлений и удовлетворяющейся характерной подобным представлениям «небрежностью» означения. Однако мы допустим и некоторую вольность следования посылке, определяющей собственно нетребовательность человеческой практики в отношении качественной достаточности явно не принадлежащей числу предметов нашего интереса, когда существенно более значимым мы будем понимать предмет возможности не вполне аккуратного, «на скорую руку» порождения смыслов. В самом деле, что именно позволит его определение придающим рождаемым простым опытом смыслам характер в известном отношении небрежных, или - что именно позволит его понимание лишающим простой опыт качества скрупулезного порождения смысла, что, собственно, и составляет собой отличительную особенность науки?

И здесь, в отличие от понимания в некотором отношении идей «семантического фатализма», или, как определяет подобную практику понимания одно из наших предшествующих эссе, «событийного гиперреализма», следует допустить, что «простой опыт» если не полностью (хотя и вряд ли полностью), то определенным образом обнаруживает свойство ситуативной зависимости. В частности, иллюстрацией подобного явления и следует понимать случайные всплески этимологического синтеза, например, казусы образования русских слов «слон», «лошадь» и «седан», но, в последнем случае, не заимствования из английской автомобильной терминологии аналогичного имени класса автомобиля «salon». Тогда если позволить себе предложение некоторого гипотетического обобщения, то и смыслопорождение как таковое будет позволять признание некоторой формой иррегулярно проявляемой активности, хотя и не в строгом понимании хаотическим процессом, но, тем не менее, процессом, подверженным сильному влиянию спорадически проявляющихся условий. Подобная особенность и позволит ее отождествление посредством образования особых признака или характеристики, указывающих на спонтанный характер смыслопорождения или семантическую спонтанность.

Однако и существенной спецификой обрисованной выше «спонтанности» следует понимать такой порядок ее реализации, как практически никогда не однократная, но, напротив, непременно распределенная форма проявления. Особенностью смыслов, или, другими словами, формы значимости, обозначаемой в лингвистике именем «план содержания», и следует понимать качество трансформируемости, ярко проявляющееся на примере распространенного в наши дни понятия «состоять в гражданском браке», категорически недопустимом во времена доминирования религиозной регламентации семейных отношений. Более того, если забыть о существовании заявленного в начале настоящего рассуждения тезисе, определившем возможность различения «слабой» и «сильной» форм «вещи-для-нас», и напомнить все перипетии, через которые прошло понятие «атом» то их и следует избрать показательной иллюстрацией «распределенной спонтанности» синтеза понятия, подверженного коррекции с каждым новым шагом развития науки.

Изложенную здесь аргументацию мы и намерены понимать основанием, позволяющим признание семантического синтеза собственно и выделяющимся проблесковым характером. Семантический синтез в нашем понимании и означает совершение некоторым носителем опыта творческого акта образования нового или изменения действующего обозначения в условиях восприятия таким когнитивным оператором воздействия внешнего стимула или внутреннего побуждения. Помимо того, мы примем за данное и наличие у семантического синтеза такой обобщенной характеристики, как условие «принципиальной иррегулярности» порядка воспроизводства актов подобного синтеза.

Огл. Обращение человеческих представлений на самое себя

Получение искомой нами развернутой характеристики предмета отличающих человека представлений лучше начать рассмотрением существа некоторой адресованной непосредственно представлениям «вольной», а иначе - недостаточной или «грубой» характеристики. Подобную характеристику и следует выделить непосредственно в «человеческих представлениях о предмете человеческих представлений»; человек в современном развитом состоянии разумности явно позволяет понимание осознающим и существо предмета и отличающей его способности формирования представлений.

Для нас решение подобной задачи возможно благодаря ранее собранной коллекции всевозможных представлений, извлеченных из текста трех монографий методом ведения специфической базы данных, что в характерной нам системе понятий позволяет определение как «метод анализа объектов». Наш обзор содержимого данной коллекции и откроет рассмотрение ограниченного числа оценок, относящихся к случаям именно философского объяснения или истолкования собственно предмета «представлений», никоим образом не рассматриваемых в качестве позволяющих их признание «выверенными» или тщательно обоснованными. Философия в отношении предмета представлений, а именно, в лице В. Гейзенберга, и вводит, в частности, характеристику «скепсиса в отношении тех понятий обыденного языка, которые не входят в замкнутые рамки научного мышления». Далее в развитие данной характеристики и предлагается уточнение, что таковыми следует понимать «понятия религии», а также следует заострить внимание на «еще большем усилении» подобного скепсиса современной физикой. Ситуация развития познания на сегодняшний день именно и требует «нового и более широкого взгляда на отношения между человеческим духом и реальностью». Нам же в подобном оформленном посредством соответствующих представлений философском видении предмета представлений существенна собственно специфика «девальвируемости» понятий и явно допускаемая в их отношении возможность ценностной эрозии. Те же религиозные представления превосходно продолжают существование в качестве само собой религиозных представлений, но предлагаемый ими функционал уже позволяет определение как очевидно недостаточный для ведения некоторых рассуждений в свете новейших данных о картине мира. То есть - философское понимание и позволяет определение представлений собственно и подлежащими рассмотрению с точки зрения такой, возможно, определяющей их «модальной» характеристики, как уместность использования в рассуждении. Некоторое представление вполне успешно продолжает существование, но явно подразумевает исключение из определенных видов дискурса в качестве неуместного в отношении некоторых более изощренных требований построения рассуждения. Иными словами, представление позволяет характеризовать его признаком обращенного на него востребования, следующего из определенной области употребления. Развитием подобной схемы и следует понимать идею локализованных форм представлений, например, тех же «западных умонастроений».

Другими словами, представления, какими их и предпочитает понимать собственно построитель представлений, будет отличать и некоторая ценностно-культурная специфика. Но если представления позволяют их понимание в качестве «знающих ценностную меру», то не проникается ли творец представлений человек идеей улучшения их ценностных показателей? Как показывает содержание собранной нами коллекции извлечений, человек задумывается о подобных возможностях, и, как мы позволим себе допустить, овладевает и идеей оценки непосредственно нуждающихся в устранении изъянов используемых им представлений. Собственно процесс выработки подобного рода идей и находит отражение в самом корпусе представлений в виде представления о «недостаточности представлений». Что же такое «недостаточность представлений», какой ее и понимает построитель представлений человек?

Если следовать в этом рядовому пониманию, то идею «недостаточности представлений» и следует видеть идеей отличающей представления способности порождения тех или иных ожидающих прояснения вопросов. Причем постановка таких вопросов не означает близкого по времени получения ответа на поставленные вопросы, и здесь можно свидетельствовать и о существовании вопросов, поставленных еще на заре развития познания и так не получивших ответа, и указывать на вопросы, находящие ответ вскорости после самой формулировки вопроса. Соответственно, это и предполагает согласие с идеей различия в семантическом качестве представлений - от присутствия в их составе необъяснимых или не предполагающих осмысления аспектов и связей и до обращения вполне определенными и достаточными представлениями, но не исключающими и постановки некоторых уточняющих или расширяющих вопросов.

Однако и собственно признание действительности предмета «недостаточности представлений» будет позволять его обращение и нечто казусом дополнения сознания построителя представлений идеей структуры представлений; возникновение же идеи «структуры представлений» вызывает к жизни и непременно следующую отсюда идею модификации представлений. Условный мыслимый нами в настоящем анализе «язык представлений» скорее предпочитает употребление в подобной связи понятия «видоизменение представлений». В таком случае, какие именно элементы состава или порядки организации представлений собственно носитель представлений склонен видеть «допускающими видоизменения»? Собранные нами извлечения указывают на такую существенную возможность изменения представлений, как изменение характеристики присущего им укоренения. Фактически - это любого рода переход к иной модели объяснения некоторой реальности, признания Земли планетой Солнечной системы, помещение непосредственно человека в систему животного мира или, скажем, понимание части заболеваний инфекционными, а процессов брожения наделенными бактериальной природой. Здесь, скорее всего, допустимо помыслить и иные возможности изменения представлений, предметом которого и следует видеть интеграцию представлений, их дезинтеграцию или всякого рода семантические рокировки, но в нашем распоряжении отсутствуют извлечения, позволяющие предложение обязательных в подобном случае иллюстраций.

Но «видоизменение представлений» - это видоизменение собственно представлений, когда представления, во многом неотделимые от составляющей «отношения к представлениям», явно предполагают и такую возможность видоизменения, как реквалификация по условиям изменения «отношения» к представлениям. В собранной нами коллекции извлечений картина изменения «отношения к представлениям» отображена посредством представления об актуализации представлений. В частности, идея Платона «двойка образует мир» явно веками пребывала в забвении, пока интерес математиков к формулировке «оснований математики» не позволил использования такой идеи в роли собственно идеи невозможности подобных оснований. Но если следовать содержанию собранной нами коллекции извлечений, то здесь в собственно представлении об «актуализации представлений» находит его особенное выражение совершенно иной аспект - своего рода составляющая «ситуативной» актуализации. Она хорошо известна по примеру эффекта, создаваемого экранизацией литературного произведения, оживляющей интерес к собственно тексту произведения. В художественном повествовании, что и рассматривает одна из послуживших первоначальным материалом для сбора нашей исходной коллекции монографий, актуальное состояние способны обретать представления о некоторых значимых для повествования атрибутах, о задаваемых повествованием и вначале понимаемых несущественными поворотах сюжета и ряд других позиций. Возможность приобретения актуальности доступна, в частности, отдельным словам, значениям слов, связям и ассоциациям, образуемым как между представлениями, так и между элементами структуры представлений. Более того, повествование часто предполагает построение, явно предполагающее его изначальное ограничение выделением ограниченной группы ожидающих актуализации представлений, где только часть подобной «группы кандидатов» и обретает впоследствии подобную актуальность.

Если предложить тогда некоторое обобщение, то «актуальностью представлений» и следует понимать некий отличающий представления функционал, источником которого и следует понимать обстоятельства употребления представлений. Однако несомненной спецификой представлений следует видеть и такой характерный им функционал, что отличает представления теперь уже вне зависимости от характера их употребления. В составе собранной нами коллекции извлечений мы и находим представление о трех вариантах возможной условной «собственной» функциональности представлений или их определение посредством отождествления в «трех формах» - специфики обстоятельности представлений, их соответствия уровню «прямой очевидности» воспроизводства представляемого предмета и обретения таких представлений в упрощенной форме. То есть представления, в зависимости от придаваемой им достаточности и, в некотором отношении, открытости, и позволяют их отождествление признаком наличия некоторого вполне определенного функционала.

Далее, представления способна отличать и характеристика «места представлений в некотором ситуативном ряду». Представления способны продолжать свое существование, подобно представлениям о древнеримских богах и вышедших из употребления предметах, но при этом пребывать в ситуации «отхода от употребления» подобных представлений. Далее, представления позволяют понимание и употребляемыми в зависимости от развертывания других представлений; это особенно видно на примере стилистических ограничений в лексике, в частности, разделяющих научную лексику и круг обиходных понятий. На историческом фоне представления способна отличать и характеристика «устойчивости представлений», а также - признаки «поздних» или «архаических» представлений.

Наконец, любопытной особенностью представлений следует понимать ту свойственную им специфику, что и позволяет признание своего рода условием мультипликативной природы значимости представлений; иными словами, представления допускают и возможность представления в качестве нечто однозначных представлений и, равным образом, и в качестве в определенном отношении неоднозначных представлений. «Однозначными представлениями», что и обнаруживает содержание собранной нами коллекции извлечений, и следует понимать представления, чье условие непременно составляет принцип отличающей подобные представления «жесткой структуры»; напротив, характеристика многозначности представлений допускает обращение и представлением о «двойственности» некоторого значения. Но помимо «двойственности», что также вполне допустимо, многозначность представлений позволяет ее истолкование и своего рода представлением о предмете нечто «неопределенности раскрытия» представления, что подтверждается и содержанием собранной нами коллекции, указывающей и на наличие нечто «дихотомических представлений». Последние тождественны представлениям, включающим в себя характеристику «единовременной двойственности», что и следует понимать особенностью не только знаменитого физического принципа, известно как дуализм «волна-частица», но и любого момента «бега на месте». Более того, «дихотомические представления» допускают и отождествление в качестве своего рода «преодолевающих противоречивость морфологического подхода в отношении проблемы формальной вариативности».

Свое скромное место занимают и специфические представления, именно и реализуемые на положении нечто производного от некоей «отсутствующей позиции», таковы не только гипотезы, но и «проективно зависимые» или проективно порождаемые представления. Понятно, что принадлежащими подобной типологии экземплярами и следует понимать планы, надежды и ожидания.

В качестве другой существенной позиции собственной типологии сами же представления и определяют представления, сопоставленные с отличающим подобные представления качеством синтеза значимости. Сами же представления и допускают возможность квалификации самое себя именно в качестве некоторого множества форм - смысловых представлений, представлений оформленных при помощи конструкции констатации (оценки и заключения), семантических представлений и метасимволических представлений (аллюзии и коннотации). Другими словами, представления явно позволяют понимание и принимающими во внимание характерное им семантическое качество, собственно и выражающееся в свойственной их замкнутости на выделение определенной семантической проекции («смыслы»), на специфику принадлежности определенным когнитивным актам («оценки») и на состояние включения в некоторую ассоциацию посредством метапорядковой зависимости.

Собственно способность представлений к соизмерению спецификой значимости непосредственно допускающих выделение видов представлений и указывает следующий адресат видения собственно представлениями природы представлений - предмета массовых форм и особенностей представлений. Содержание собранной нами коллекции извлечений и определяет в качестве подобных форм либо представления, определяемые в качестве элементов корпусных коллекций представлений, наподобие словарно определяемых понятий, либо - представления, определяемые как «общепринятые». Кроме того, в этот же ряд явно оправдано и включение такой квалификации, как характеристика «употребительности» представлений.

Представления способна отличать и специфика «организационной принадлежности», в отношении чего собранная нами коллекция извлечений указывает на «представления, развивающиеся на стыке концепций» и «представления - структурные элементы представлений». Подобного рода представления явно позволяют их квалификацию своего рода междисциплинарными или межмодельными вариантами реализации представлений, а также и теми или иными формами «семантических включений» в некоторые базисные формы семантического корпуса - в частности, особого «языка научного объяснения».

Собранная нами коллекция извлечений свидетельствует и о бытовании представлений о предмете концентрического уровня представлений, собственно и обозначаемого действительностью таких принадлежащих ему форм, как «обобщенные» и «обобщающие представления». Это достаточно простой предмет за исключением собственно специфики концентрического эффекта, могущего располагать «обратным знаком» и позволять формирование «дифференцирующих представлений» (например, известного в период создания колхозов разделения «кулак - подкулачник»).

Кроме того, непосредственно представления отличает и возможность определения собственного «пространства» вмещающим и класс представлений, выделяющихся строго определенной качественной спецификой. В собранных нами извлечениях это «представления соответствующие уровню явных теоретических определений», «опорные представления» и - представления, входящие в тот или иной статусный класс представлений («классические представления»). Наконец, либо здесь, либо - на условиях выделения в самостоятельную форму следует упомянуть и такую знакомую непосредственно представлениям вариацию представлений, как индивидуальные представления. Это представления, понимаемые на положении разделяемых определенным носителем представлений, и никем другим, помимо некоторого индивида.

Общим же итогом предпринятого нами экскурса в область «понимания представлениями самое себя» мы и определим оценку, признающую подобные представления и достаточно дифференцированными, но и, одновременно, вряд ли достаточно типологически упорядоченными. Тем не менее, наиболее существенной, все же, следует понимать такую оценку - непосредственно получение представлений в немалой мере предполагает и употреблении некоторой вспомогательной рефлексии, в той или иной мере обращенной именно на предмет качества формируемых представлений. Иными словами, собственно образование представлений в какой-то мере сопровождается и формированием представлений о качестве собственно и формирующихся предметно ориентированных представлений.

Огл. Представления, служащие для квалификации семантических актов

Предыдущую часть настоящего анализа явно следует понимать рассуждением о предмете своего рода «метаконцепции» представлений, и тогда мы и позволим себе поддержать традицию подобного непрямого метода анализа рассматриваемого нами предмета теперь уже исследованием предмета события формирования представления - семантического акта. Однако и специфику семантических актов вряд ли составит их отождествление исключительно «в качестве актов», поскольку непосредственно элементами действительности подобных актов явно следует понимать и определяющие возможность их совершения условия и обстоятельства. В частности, непременной предпосылкой самой возможности совершения семантического акта и следует понимать наличие тех или иных осведомленности или убеждения, вооружающих совершающего подобный акт определенными средствами когнитивной или коммуникативной манипуляции. Это и определит наше обращение к поиску в собранной нами коллекции извлечений некоторых представлений, собственно и обозначающих всевозможные позволяющие совершение семантических актов формы осведомленности, убеждения или уверенности.

Одной из подобных форм, представленных в собранной нами коллекции извлечений и следует понимать форму, обозначающую собой не то, чтобы наличие некоторой осведомленности или убежденности, но именно и фиксирующей наличие некоторого распространяемого не на определенное содержание, но на определенный подход доверия. Это - феномен «заменяющего все другие гарантии человеческого духа доверия к научному методу и рациональному мышлению», феномен своего рода одновременно и ожидания, и «выдачи аванса», и - адресуемого познанию запроса на достижение эффективного результата. Посредством проявления подобного отличающего его доверия человек и заявляет о следовании тому налагаемому на функцию совершения познания ограничению, что и определяет вовлечение в процесс познания непременно как ограниченное рамками в некотором отношении «исполнения условий контракта», явно и квалифицируя познание непременно в качестве «источника верифицируемых выводов». Производной подобного доверия и следует понимать особую метафизическую веру в могущество естествознания, «ведущую свое начало от европейских философских идей XIX века» и олицетворяющую собой «духовный обмен между естествознанием и новым политическим учением». С другой стороны, в некотором смысле неудачи научного познания в «новой физике» XX века уже претерпевают их обращение источником такого характерного взгляда на познание, что и составляет собой источник появления и нечто «скепсиса в отношении точных научных понятий». Далее, специфическую особенность подобного скепсиса и составит тогда та его очевидная ограниченность, что он вряд ли позволяет обращение «отказом от признания абсолютных границ применения рационального мышления». Такой скепсис в большей мере и следует понимать формой своего рода вынужденного следования результатам новой физики, из которых наука впервые и извлекает представление о предмете принципиальной неопределенности.

Но если возможностями «веры» или «доверия» и следует понимать возможности привнесения в семантический акт некоторых определяющих его условий или значимого для совершения акта содержания, то определенные методологические установки предопределяют и корректируют собственно последовательность и порядок совершения семантического акта. Содержание собранной нами коллекции извлечений включает в себя три варианта подобного рода установок, одну из которых и представляют собой «позиции явного или неявного психологизма», то есть возможность квалификации семантического акта, в первую очередь, средством восполнения некоторой «психологической потребности». Другую возможную форму подобной методологической установки составляет собой нечто «видение проблемы» - возможность определенной формализации проблемы, когда собственно источник подобной формализации и составляет собой достижение познанием определенного предмета уровня «поиска проблемы» или постановки задачи. Наконец, третью известную из материалов собранной нами коллекции методологическую установку составят «традиции понимания», охватывающие собой множество вариантов исполнения подобных традиций, начиная теми или иными культурными или аналитическими традициями и включая и те или иные практики формирования паттерна, например, «понимание литературного произведения как целостности» и, напротив, фрагментированное понимание.

Определенным подобием «условий семантического акта» следует понимать и квалифицирующую позицию форм или моделей реализации семантического акта. В частности, наполняющими подобную группу экземплярами следует понимать и принципы «иерархии последовательности осознания», подразумевающие, в частности, и такую типологическую производную, как идеи «дискурсивного характера сюжетного нарратива». Кроме того, специфика аналогичной типологической производной будет отличать и принципы, устанавливающие необходимость выделения некоторых условий протекания семантического акта, определяемых непосредственно процессом его совершения. Помимо того, принадлежность той же самой типологической группе будет отличать и представления «о развитии представлений», предполагающем такие возможные типы подобного развития, как представление о «пошаговом» типе развития представлений или представление о целевых установках развития представлений, например, заданный им предел в виде «уровня теоретической модели».

Наконец, еще одной разновидностью представлений, раскрывающих характер семантического акта, следует понимать и представления о предмете внедряемых в семантическую активность аналитических приемов. Тогда начать данное описание явно следует с указания на наличие представления о существовании таких аналитических приемов, как «методы уподобления» - выделения квалифицирующих признаков совпадения или наложения. Другим видом подобных представлений следует понимать представления о действительности «соизмеряющих сопоставлений», того же, в частности, «соизмерения фигурантов течением события - естественным для одного и противоестественным для другого». Далее уже собственно совершение семантического акта, обуславливающего либо конструирование, либо модификацию некоего представления будет допускать и возможность обращения на него и нечто «образной имитации», предполагающей использование как статических, так и динамических разновидностей образных структур. Возможности совершение семантического акта может быть адресовано и представление о предмете «репрезентативной квалификации» такой когнитивной манипуляции, ее признания оперирующей нечто «очевидным» или, напротив, только «неявным». Наконец, условной, своего рода «нулевой» формой аналитического приема следует понимать и «прямую интерпретацию» - способ точной юстировки значения понятия посредством определения точно соответствующего подобному понятию денотата. Здесь, в частности, «денотативным значением слова ветер» можно понимать «определенное явление природы».

Огл. Представления о детальной структуре семантической панорамы

В основание настоящего рассуждения мы позволим себе положить то условное определение семантики, что понимает ее некоей универсальной сферой структурирования отношений значимости. В данном отношении и сфера человеческих представлений также предполагает наполнение многообразием представлений о различных формах значимости.

Вполне вероятно, что с этимологической точки зрения подобная ассоциация и будет позволять признание весьма условной, но в смысле своего рода структурно-упрощенной этимологии понятие значимости явно следует видеть адресуемым понятию знак. Если же исходить из содержания собранной нами коллекции извлечений, то и понимание природы такого предмета, как представление или принцип «знака» явно позволяет распространение и на такие представления, как представления о предмете «знаковых ассоциаций». То есть понимание предмета содержательного наполнения понятия «знак» позволяет его обретение не только посредством прямого исследования подобного представления, но посредством исследования представлений, определяющих знаки на положении «нагруженных багажом ассоциации». В подобной связи и появляется возможность рассмотрения предмета таких представлений, как «знаковая» структура «событийных реализаций повествовательных мотивов в повествовании» или - «знаковое» соизмерение феномена повествовательного мотива с «плоскостью фабулы и сюжета как двух полюсов организации нарратива».

Следующее из этого осознание природы знакового «мира» способно облегчить и понимание природы представлений, адресуемых такому важному началу семантического «мира», как значение. Значения непременно предполагают признание нечто обрамлением некоторого действительного условиями его ассоциации либо в среду обретения, либо - в среду развития действия, и потому и позволяют признание воплощающими не непосредственно действительное, но образуемый им конгломерат, в котором действительное и объединяется с действительностью «средства извлечения» значений. Отсюда значения и выделяет такая специфика, как «оттенки значений». Развитием же содержательного начала «значений» следует понимать и представление о предмете такой квалифицирующей формы, как характеристики, где их большая часть будет соответствовать именно значениям, когда меньшая часть - свойствам, своего рода «чистым атрибутам» форм действительного. Более того, определяющее предмет «характеристик» представление будет допускать и обобщение различающихся как в объеме, так и в охвате форм характеристик - развернутые характеристики, характеристические описания или «мерные характеристики», например, - «формальная мера элементарности повествовательного мотива». Примыкающей к «значениям» и «характеристикам» группой представлений следует понимать представления о предмете значимости или значениях, обеспечивающих в известном отношении «усиление» или гипертрофию модальной составляющей. Например, таковы субъекты представлений парадигматической значимости, те же «парадигматически обобщенные единицы», то есть, если пренебречь детализацией, то типологические конкреции генерализующих классов.

Естественным вариантом развития наших рассуждений вслед за определением представления о «значениях» следует понимать рассмотрение представления о смыслах. Собранная нами коллекция извлечений включает в себя два вида представлений о смыслах - представления о предметах «смысловых отношений» и представления о предмете «смысловых оппозиций». «Смысловые отношения», по сути, это значимостно важные (наделенные значимостью) отношения неких форм действительного, констатируемые с точки зрения определенного востребования. В частности, примерами «смысловых отношений» следует понимать «смысловое отношение актантов друг к другу» или «смысловое отношение повествовательного мотива к сюжету». «Смысловые оппозиции» - это своего рода интенциональные проекции, выстраиваемые в отношении допускающих телеологическую интерпретацию ситуаций; таковы, например, противоположные позиции участников переговоров.

Далее содержимое собранной нами коллекции извлечений знакомит нас и с представлениями о нечто структурах прямой семантики. Подобные структуры и следует понимать такими вариантами реализации структурирующего отношения, где положение начала упорядочения отводится именно некоему логическому упорядочению; таковы эквивалентности или противоречия. Собранная нами коллекция извлечений не располагает образцами представлений о предмете собственно противоречий, но приводит пример «семантического конфликта», а именно - «конфликта сменяющихся состояний». Далее наша коллекция знакомит нас с реальностью «семантических агломераций», иллюстрируемых примером художественной семантики. Назначение следующего представления о структурах прямой семантики, а именно, представления о «порядках отношений» - раскрытие «векторной природы» построения отношений, допускающей как сонаправленный, так и разнонаправленный вариант построения. Кроме того, содержимое собранной нами коллекции в качестве одной из форм прямой семантики представляет еще и отличающую действия специфику представлять собой инструменты образования ассоциации, что и распространяет на действия еще и характеристику «весьма точного коррелята к понятию функция действующего лица». Иначе говоря, имеет место и представление о возможности выделения в контуре прямой семантики и своего рода позиции «возмутителя спокойствия».

Возможности, создаваемые пониманием природы представлений, выражающих собой специфику «прямой семантики», и позволяют рассмотрение предмета представлений, обозначающих уже различного рода фигуры образных форматов. В первую очередь, это собственно «качество образности», выражением чего и следует понимать такую его производную, как «сложные образные единицы»; более того, все то же «качество образности» объемлет и характерную образам специфику формироваться в нечто сферах «генерации образов» - бытовой, космологической и сфере общественной психики. Но здесь собранная нами коллекция извлечений указывает и на наличие представлений, собственно и наделяющих перцептивно обретаемые образы природой никогда не обособленных, но непременно принадлежащих как бы непосредственно возможности синтеза образа, что и обращается интеграцией образной среды в нечто «мир впечатлений звука и света». Развитием комплекса представлений, так или иначе выражающих специфику способности синтеза образа, следует понимать и представление о существовании нечто «структур интерпретации». Собранная нами коллекция извлечений вознаграждает нас примерами лишь трех выражающих предмет структур интерпретации представлений - представления о нечто «структуре совмещения установок», о структуре транссимволической идентичности и о форме «константных ролевых конкреций». Под «совмещением установок» один из используемых нами источников склонен понимать нечто «соотношение между моментами традиции и новации», под предметом «транссимволической идентичности» - метафорическую сущность литературного персонажа, когда образцом «ролевых конкреций» он склонен видеть собственно «действующих лиц художественных произведений». Наконец, собранная нами коллекция извлечений включает в себя и представление о предмете «образных структур», именно и обращающихся представлением о квалифицирующей характеристике «образность» на положении «целостной и эстетически значимой семантики», что и означает возможность «корреляции между способностью образа или ассоциации образов удерживаться в предании человечества и их эстетичностью».

Помимо того, характерная человечеству способность синтеза представлений наделяет «мир образов» и качеством допускающего возможность обобщения, что и порождает идеи, воплощаемые в представлениях о таких рефлексивно базируемых формах реализации семантики, как «концепты» и «трактовки». Почему-то «концепты», если следовать собранной нами коллекции извлечений, допускают обозначение лишь формой «традиционализированных концептов», вне, скажем, наделения формами предметной или структурной категоризации. На подобном фоне неоспорима отличающая «трактовки» специфика существенно большей представительности, признающая за ними различие по глубине, уровню тенденциозности, привязке к позиции в мыслительном процессе, степени охвата, завершенности и т.п.

Наконец, семантическую панораму образуют и такие формы детализации, как культурные конгломераты, обозначаемые тогда и посредством адресуемых им представлений. Находящаяся в нашем распоряжении коллекция извлечений указывает на две формы культурных конгломератов - «единую и принципиально открытую повествовательную традицию» и «эпос в целом, который мы вправе трактовать как язык».

Но точку в рассмотрении деталей «семантической панорамы» мы поставим на рассмотрении предмета когнитивных иллюзий, чей единственный известный собранной нами коллекции извлечений пример и обозначается именем «кажущихся впечатлений».

Огл. Представления, выражающие мир «верхней» онтологии

Данная человеку способность формирования представлений не просто ограничивается образованием представлений об отдельных предметах, включая и предмет собственной семантической деятельности, но предполагает и образование представлений о непосредственно устройстве мира, которые мы позволим себе определить под именем представлений, выражающих предметное наполнение мира «верхней» онтологии. К сожалению, исходная для настоящего анализа коллекция извлечений включает в себя лишь ограниченный набор представлений выражающих специфику мира «верхней» онтологии, но, тем не менее, он достаточен для обозначения хотя бы и не полностью объема подобных представлений, но для обозначения всех возможных принадлежащих уровню «верхней» онтологии типологических градаций или «линий».

Естественно, что никакая онтология «верхнего» уровня не позволяет понимания состоятельной при исключении из числа ее «линий» представлений о пространстве и времени. Подобным же образом и собранная нами коллекция извлечений включает в себя пусть не собственно представления о пространстве и времени, но содержит такую их любопытную условно «эпистемологическую» проекцию, как представление об отличающем человеческие понятия пространства и времени свойстве «изменяться», и - даже требовать подобного изменения. Данное представление дополняет и представление, также своего рода форма «эпистемологического среза» одной из специфик уровня «верхней» онтологии, каким и следует понимать идею «признания материи первичной реальностью».

От представлений о непосредственно предмете объектных форм «верхнего уровня» онтологии возможен переход к представлению о предмете условной «репрезентативной специфики мира в целом». Подобная «репрезентативная специфика» и раскрывается посредством представления о видении мира человеком «как бесконечного разнообразия вещей и событий, цветов и звуков». Формируя подобное представление, человек фактически допускает ошибку, полагая, что возможность логической редукции к «многообразию» это одновременно и возможность онтологической редукции к возможности выделения общей онтологии. Кроме того, человек склонен понимать «мир в целом» не только на положении нечто «объемлющего многообразие», но и в качестве «мира на правах условного объекта». Из подобной картины человек и предпринимает попытки получения некоторых «мировых специфик», наподобие «мировой души», «мировой силы» и «равного миру всемогущества».

Но и уровень «верхней» онтологии в человеческих представлениях не ограничен показанным здесь в известном смысле «объектным» конструированием. Человек тяготеет к видению мира не только коллекцией объектов, но и своего рода «распределением связей», формируя представления о различии потенциального и актуального или - формируя представления о «модальности действительного» и «модальности возможного». Странным образом в собранной нами коллекции извлечений более представительной оказывается именно «модальность возможного», заключающая в себе позиции «воображаемого» и «желаемого».

Наконец, и представлением, предмет которого составляет и принадлежащая «верхнему» уровню онтологии событийность оказывается лишь одно «случайно затесавшееся» в собранную нами коллекцию представление о «чистой идее перемены».

Огл. Представления, раскрывающие мир «детальной» онтологии

Конечно, определяющим мир содержанием следует понимать не только нечто «генерализующие начала мира», но и множество принадлежащих миру частностей, также обращающихся предметами определенных представлений, которые мы и позволим себе объединить в группу представлений уровня «детальной» онтологии. Основная часть представлений, представленных в собранной нами коллекции извлечений и принадлежащих уровню «детальной» онтологии касается предмета языка, текста или художественного повествования, что не мешает подобной картине выражать и характерные особенности уровня «детальной» онтологии вообще. Однако и настоящий анализ представлений уровня «детальной» онтологии мы начнем не рассмотрением подобного рода предметов, но откроем рассмотрением предмета некоторых представленных в наших извлечениях фигур отношений, что именно и располагают референтами в виде представлений о неких «специфических формах отношений».

Устройство мира таково, что реализация в нем телеологической установки не исключает и реализации случайного порядка ассоциации, отношение подобия не исключает и возможности отношения различия, а условное «не нуждающееся в оправдании» соседствует с нечто, существенным лишь в измерении некоей актуализации. Отсюда и человеческие представления вбирают в себя и средства отождествления не нуждающегося в оправдании или «не-тяготения», такого, как совершенство, красота и простота, или состояния подобия «предметная близость», а также и видов телеологической субординации «положение жертвы», «нелепость» или «авантюрность».

Естественно, что слагающими или «элементами» мира «детальной» онтологии следует понимать не только нечто форматы воспроизводства отношения, но и порядки или некие упорядоченные «практики воспроизводства» отношений, то есть формы организации, так или иначе, но позволяющие приведение отдельных отношений к организованной форме «структур отношений». И здесь вновь следует уделить внимание неотъемлемой от собственно возможности становления мира действительности конфликта «хаоса и порядка» или - конфликта различных форм порядка между собой, что не составляет тайны и для выстраивающего необходимые ему представления человека. Отсюда и корпус человеческих представлений предполагает пополнение представлениями о специфике порядков, в частности, «порядково определяемых интерпретаций», включающих в себя, например, экземпляр по имени «формулы выражающие общий смысл», или, скажем, представлений о «характеристиках повторности». Представлениями о всевозможных «порядках присутствия» или «порядковых маркерах» следует понимать представления о совпадении в общих чертах, деталях, служащих напоминанием, роковых условностях или характерных явлениях. Представлениями, обозначающими своего рода «порядки предметного происхождения» и следует видеть «форматные варианты образных схем», охватывающие своей типологией и такой экземпляр, как динамические образы, а также и «положение всем заправляющего», «замечания способные показаться достаточно тривиальными», «тематические субстраты» и «немаловажное лимитирующее обстоятельство». Изображенное здесь многообразие представлений и следует понимать выражением «в мире представлений» всевозможных форм предметного опыта - от математики до лингвистики, - явно допускающих и понимание своего рода «прямыми» источниками определенного порядка, позволяющего его наложение на некоторый комплекс отношений.

Наконец, наиболее существенной частью уважающей себя онтологической модели следует понимать непременно лежащую в ее основе концепцию объектов и свойств, и, по существу, подобной же схеме следует и человек в практике построения вряд ли достигающих уровня философского обобщения простых прагматически значимых представлений. Какие же виды представлений об объектах и свойствах можно обнаружить в собранной нами коллекции извлечений?

Основной частью образующих собранную нами коллекцию извлечений представлений об объектах и свойствах следует понимать именно представления о всевозможных информационных объектах, включая некоторые художественные объекты и, соответственно, представления, адресованные отличающим подобные объекты свойствам. Это, например, «структуры метаречи» и двойник подобных структур «контексты», где последние, как и все прочие объекты, предполагают характерную атомизацию посредством выделения двух «пространств» - «языкового пространства, сигнализирующего об ожиданиях искусственно построенного мира текста» и «языкового пространства, сигнализирующего об ожиданиях природного внетекстового мира». Кроме того, собранная нами коллекция знакомит и с представлениями о такой значимой форме, как институциональные объекты - институциональный объект «общественные места» и - даже темпоральный институциональный объект «трудовая переработка». Наконец, собранная нами небольшая коллекция содержит и представление о метаобъектной типологической форме «семейная жизнь».

Принадлежащие собранной нами коллекции представления о свойствах, выделенных именно в качестве выводимых на нижний уровень предметной онтологии, это свойства, входящие в обычный круг подобных свойств - свойства принадлежности, природы и условности. Например, это свойства, фиксирующие специфику «художественной» природы - «художественные смыслы», «художественный характер», или фиксирующие психологическую природу, еще и уточняемую производным представлением о тяготении психологизмов к «целостности». Для собранной нами коллекции единственный образец свойства, указывающего именно признак «принадлежности» - представление о «личностной значимости», ее же образец «условности» - не только сама по себе условность, но и форма условности «тривиальность».

Естественной спецификой «детальной» онтологии и следует понимать ее очевидную необозримость, но, одновременно, подобной же особенностью следует понимать и меньшие масштабы типологического многообразия. Именно данная специфика и открывается пониманию человека в построении им лишь ограниченного спектра типологических вариантов тех или иных принадлежащих данному уровню представлений.

Огл. Представления, раскрывающие специфику познающего субъекта

Отрасль философского познания «эпистемология» находит свое выражение и в некотором отличающем носителя представлений наличии возможностей понимания. Причем собственно возможность построения представлений о предмете данных человеку возможностей понимания явно не предполагает освоения какого-либо специфического опыта, но удовлетворяется представлением о субъекте - носителе некоторых представлений. Познающий субъект, в его определении в собственно представлениях познающего субъекта - это непременно носитель разнообразных представлений, где как таковой феномен «букета представлений» и образует основную форму представлений о познающем субъекте. Отсюда и обязательным для настоящего анализа предметом следует понимать отождествление, что же именно непосредственно представления способны определять в качестве представлений, собственно и составляющих собой подобного рода «букет» представлений?

Начать настоящий анализ следует рассмотрением трех следующих позиций - представлений, направленных на предметы точек зрения, идей и выраженных в словах смыслов. Иными словами, предметами подобного анализа и следует понимать представления, принадлежащие носителю представлений именно на условиях возможности отделения от него как носителя представлений и последующей ассоциации с каким-то иным носителем представлений. Кто угодно непременно располагает возможностью разделения с кем-либо выражаемой таким визави точки зрения, причем, что важно, и на условиях возможного авторского отказа от такой точки зрения, что, однако, не помешает сохранению приверженности такой точке зрения со стороны последователя. Так Ленин видел себя своего рода «более последовательным» последователем «раннего Плеханова», чем непосредственно Плеханов. Что же представляют собой представления, адресованные предметам точек зрения, идей и выраженных в словах смыслов?

Как ни странно, точку зрения следует рассматривать именно в качестве своего рода alter ego социальной роли, рождающемся в проживающем некую ситуацию деятеле. Именно подобная специфика и отличает, в частности, «точку зрения героя» или «точку зрения окружающих», или уже не окружающих, но «актантов, участвующих в данном событии и релевантных для события в целом». Аналогично «точку зрения» следует видеть и началом несовпадения, отличающего различные интерпретации явлений, например, «план различия возможных точек зрения на событие». Более того, «точку зрения» следует понимать и строящейся «на некоторых основаниях» - например, «следующей концептуальной установке» или «построенной на внешних основаниях». Напротив, «идеи», скорее всего, подобно благородным металлам отличает свойство инертности, собственно и дарующее им возможность лишь «некоторого соответствия» собственно и выражаемому идеями содержанию, а также и возможность их принятия или, напротив, отбрасывания. «Выраженные в словах смыслы», некий ущербный аналог в рамках «платформы представлений» лингвистического «плана содержания», это, все же, в большей степени средство, чем имманентное самому пользователю слов явление, но именно средство, избранное построителем представлений с целью донесения определенного содержания. В таком случае, спецификой «выраженных в словах смыслов» и следует видеть такие качества, как, в частности, равнозначность теме, способность обращения в резюме «сюжетного смысла события повествования», как и способность представлять собой нечто «векторно соположенное» неким «смысловым движениям», что и будет следовать из специфики таких смыслов как нечто «ретроспективного по отношению вектора развития сюжета». «Выраженные в словах смыслы» подобно известным злодеям, «приходят и уходят», но их выбор олицетворяет определенность выбора «выражения подобными словами подобных смыслов».

Если для идей и точек зрения их основной квалификацией следует понимать характеристику «когнитивные объекты», то «мысль» и «направление мысли» - это не просто объекты, но объекты в динамике, «динамические объекты». Здесь следует отдать должное и практике представлений за столь обогащающую ее способность различения и сложнейшей категории динамических объектов. Но чем именно оборачиваются динамические объекты «мысль» и «направление мысли», какими они и открываются в понимании построителя представлений? Это, главным образом, замкнутая на некую позицию либо притяжения, либо генезиса и некоторым образом выражающая себя практика воспроизводства тех же самых «точек зрения» или «идей». Появляется, например, «новый авторитет в виде авторитета опыта и эмпирического знания» и - из этого следует и «новое направление мысли пришедшее в Европу в период Ренессанса». Кроме того, особенность «мысли» - это проработка посредством своего рода «логической игры» собственных тезисов и парадоксов, в частности, эксплуатация «такого абстрактного понятия бога, когда бог был настолько далеко удален от мира, что оказалось возможным рассматривать мир, не усматривая в нем в то же самое время и бога». Точно так же «направление мысли» следует видеть и в некотором отношении «эксплуатацией» определенного понимания, например, фактически «прямой» эксплуатацией вероятностной теорией мотива специфического «понимания мотивного значения» отождествляющего это значение наделенным спецификой «двух полюсов структуры». «Направление мысли» - это еще и «устойчивые представления, дающие жизнь сюжету», в частности, «вера в чудовищ», представления о богатырстве и о превращениях. Иначе говоря, «направление мысли» - это еще и определенная практика работы воображения.

Если мысль позволяет ее признание «следующей в избранном направлении», то естественным результатом подобного «следования» и оказывается построение «традиции интеллектуальной деятельности», соответственно освещаемой и человеческими представлениями. В частности, человек нередко ощущает бремя воздействия традиций и авторитетов, что и отражается в характерных ему представлениях о «старых культурных традициях» или о «традиционных источниках авторитета». Естественно, порождением подобных традиций правомерно понимать непременно «вредное влияние», причем в условиях наличия таких именно источников «авторитета», каким и следует видеть тяготеющие к мифологизму способы восприятия мира либо институты, подобные церкви, религии или философии. Но и местом зарождения традиций интеллектуальной деятельности не следует понимать развитое общество, свое начало они берут еще в первобытном обществе; в период младенчества традиции интеллектуальной деятельности даже и не обращаются как таковыми традициями, но существуют только в форме «системы первобытной образности как системы восприятия мира в форме равенств и повторений». Или - представление об уровне представлений человека первобытной эпохи явно допускает его понимание и выходящим на уровень, предполагающий и обретение некоторого интеллектуального стереотипа. От простого стереотипа, фиксирующего порядок синтеза структур образного мира возможно восхождение и до такой формы поддержания интеллектуальной традиции, как мифология. Мифология - это уже нечто «структурно разработанная» традиция, включающая в себя и позицию «мифологических ролевых фигур» наподобие чертей, и - «системность мифа, отражающую систему мышления и систему семантизации». Обретение же способности подобной «семантизации» создает не просто возможность видения, но и представления не одной лишь «закономерной композиции нанизанности», но еще и характеристики «системной стройности кажущейся несвязанности отдельных эпизодов или мотивов». Наконец, в качестве некоторой «высшей формы» воплощения традиции человек в своих представлениях выделяет то, что он называет «классической» традицией. Собранные нами извлечения лишены таких важных примеров, как «классическая физическая теория» или «классическая философия», но включают в себя «представления о повествовательном мотиве, основы которых заложены в трудах классиков русской филологии». Естественно, что и поступок наделения определенных представлений квалификацией «классических» будет обращаться и их отождествлением характеристикой «глубины».

Далее, представления о действительности познающего субъекта предполагают и возможность обращения такой формой представлений, где непосредственно познающий субъект определяется своего рода средоточием определенного предмета интереса или понимания. Подобные особенности и обнаруживают представления о разнообразных толкованиях и предметно специфичных идеях, выражаемых либо некоторым лицом, либо формулируемых некоторой практикой или традицией понимания. Например, философа отличает понимание христианской религии своего рода «концепцией двух откровений» - откровения находящегося в книге природы и откровения записанного в Библии; то есть - особенный взгляд философа на христианскую религию отражает и построение специфического представления о существовании подобного «взгляда философа на христианскую религию». Но если философ позволяет его признание нечто «определенной фигурой» когнитивной практики, то подобное вовсе не означает невозможности положения, когда и познание в целом будет допускать его понимание такой же, хотя и условной «фигурой» когнитивной практики. Подобное место условного «познания в целом» в потоке когнитивной практики и отражают представления о наличии как бы «само собой» существующих, «очевидных из непосредственно присущей им реальности» представлений. Таковы представления, «знающие только адресат в предметном мире» (иначе - денотат), но - не знающие носителя подобных представлений. В нашем случае это, в частности, «представления о роли мотива в сюжетообразовании» и «представления о повествовательном мотиве». Но и помимо представлений о действительности условно «самостоятельно образующихся» представлений практика человеческих представлений знает и представления о разнообразных формах «склонности к видению». Находящаяся в нашем распоряжении коллекция извлечений и выделяет подобного рода представления о действительности определенного «видения» - «жизнь увиденная и пережитая в эстетическом ракурсе» и «рассуждения о Японии как о стране-локомотиве». Представление о представлениях, вырабатываемых определенной традицией понимания собранная нами коллекция извлечений иллюстрирует, к сожалению, одним присутствующим там примером «понимания формальной школой в литературоведении мотива и мотивировки не тождественными условностями» из которого следуют уже ряд любопытных следствий, в том числе «обнаружение ложной природы оценки, формулируемой критикой с позиций заинтересованной лояльности». Наконец, и представление о представлениях, свойственных тем или иным мыслителям все та же собранная нами коллекция извлечений иллюстрирует двумя представленными там примерами - «отличавшего А.Н. Веселовского понимания сознательного характера схематизма фабулы» и «представления о динамической модели семиотической системы Ю.М. Лотмана». Данные представления можно понимать представлениями о выделении некоторым пониманием определенных предметных особенностей, разным образом и в разной степени налагаемым на различные ситуации и концепции.

Вырабатываемый им комплекс «представлений о представлениях» человек способен насыщать и представлениями о техно-структурных и околотехнических средствах реализации и формирования представлений. Человеческие представления помогают человеку и в осознании реальности инструментария собственных приемов создания и упорядочения представлений. Что человек тогда способен понимать его собственными приемами «работы с представлениями»? Здесь, прежде всего, следует указать на наличие некоторых функторов, наподобие типизирующих конкреций и когнитивных маркеров, допускающих в собственную среду и такой вариант типизирующего исполнения конкреции, как «архетипические значения», а также и такой маркер, как «необъяснимость». Кроме того, именно в смысле понимания самое себя неким «техником познания» человек наблюдает себя и в качестве получающего и накапливающего опыт, распространяя далее объем подобного представления посредством образования представлений относительно осуществимости и характера опыта, например, представления об «углубленных формах опыта». Человеку же дана возможность отдавать отчет и в возможности владения способностью оперирования образными конкрециями, создания образов предметов, субъектов или, наконец, неких идеальных проекций наподобие «образа совершенства». Но и способность синтеза образа человеческое понимание явно не склонно определять именно в качестве некоей «единственной формы» обрамления собственных представлений, откуда у людей и появляются представления о таких «формах обрамления» их представлений, как типологически развитые интерпретации и иллюзии. «Типологически развитые интерпретации» следует относить к достаточно простым вещам, если под таковыми можно понимать и «двойной облик барышни-крестьянки», когда иллюзиям вполне доступна и возможность воплощения в таких парадоксальных формах, как «миф о неуязвимости банков». Признак принадлежности инструментарию формирования представлений человек склонен присваивать и деятельности формирования представлений, а, вслед за ней - и сфере подобной деятельности, что и обращается представлением о действительности нечто интерпретативных подиумов, где одним из образцов таких «подиумов» человек и склонен видеть ту же художественную реальность. Человек обнаруживает способность выделения и такого инструментального аспекта своей способности формирования представлений, как разного рода методы действия над представлениями и результаты применения подобных методов. Именно здесь и обнаруживают себя представления о таких квалифицирующих маркерах, как смешение понятий, рассмотрение в общем виде и мифологические сюжеты современности.

В любом случае, человек, пусть и не посредством некоторого непременно концептуально оформленного понимания, обнаруживает способность принимать во внимание условие сложности собственной деятельности по образованию представлений и своего места по отношению возможности ведения подобной деятельности. И, одновременно, человека отличает и очевидная склонность к упрощению подобного видения, главным образом, посредством фрагментации рождающейся в его сознании картины деятельности образования представлений.

Огл. Представления, моделирующие функцию операторов метакода

Хотя ранее предмет настоящего рассмотрения и составляла специфика представлений человека, связанных с его видением предмета элементов семантической панорамы, здесь мы будем понимать правомерным повторное исследование подобного предмета, но, в данном случае, предполагающее выделение условно «внешней» собственно семантике специфики области «операторов метакода». Та теория информации, которой мы и склонны следовать, определяет две составляющие единой действительности информационного события - позиции «код» и «символ». Код, применительно к человеческой когниции, - порождающий «чувственный образ» физический субстрат, положим, физическая структура, порождающая визуальный образ буквенной графемы, когда символ - функция такого кода, в данном случае - функция воспроизводства определенной фонемы. Но при построении подобного рода связи не исключается и возможность рефункционализации - повторное обращение выделенного символа кодовым оператором следующей символической нагруженности, что и имеет место, в частности, в случае использования буквы алфавита «а» в качестве грамматического оператора «союз». В таком случае собственно и вырабатываемые элементарным познанием представления о присущей символическим формам способности представлять собой операторов метакода мы и рассмотрим в представленном ниже рассуждении. Фактически, на что мы и надеемся, собственно предмет подобных представлений и будет образован «символическими» и развитыми и в некоторых других отношениях смыслами.

Тогда позволим себе начать исследованием, как мы определяем, простейшей формы метасимволической ассоциации, в частности, представлений человека о предметах, обозначаемых именами данных наблюдений или мистифицированных представлений. Непосредственно задание подобной квалификации и следует понимать характеристикой, утверждающей возможность извлечения из «данных наблюдений» некоторых свидетельств, собственно и указывающих на факт действительности некоторых перцептивно фиксируемых явлений, когда содержание «мистифицированных представлений» непременно предполагает и присутствие фантомов, наподобие предпочитаемых Лениным леших. Но в данном случае, именно в силу определенных особенностей собранной нами коллекции извлечений, мы будем лишены возможности представления иллюстрации «данных наблюдений» посредством указания чего-либо, помимо «наблюдений ученых», что уже нельзя сказать в отношении обширного спектра «мистифицированных представлений». Здесь мы и встретим не одних «леших», но и «волшебное средство», «мистическое развитие сюжета» и - понимание еще не обжитого дома гробом, а также и потусторонние силы, грехи и даже судьбу-рулетку. Тогда и некоторыми аналогичными только что рассмотренным и, по существу, не предполагающими особой сложности формами реализации метакода следует определить и такие формы, как аспекты содержания и предсказательные проекции. Спецификой практически любого содержания и следует понимать возможность выделения в нем таких составляющих («аспектов»), что именно в качестве «составляющих» и оборачиваются некоторым следующим содержанием. Собранная нами коллекция извлечений и указывает на действительность смысловых, прагматических и интенциональных видов «аспектов содержания», что и определяет возможность еще и некоей модальной нагруженности условно понимаемых «исходными» комплексов содержания. «Предсказательным проекциям», казалось бы, следует предполагать обращение различного рода формы констатации предсказуемости, но собранная нами коллекция извлечений сообщает лишь о такой форме констатации предсказуемости, как «непредсказуемость».

Однако элементами метакода следует понимать не только нечто формы «прямой» типологии, но и в некотором отношении функционально «продолжательные» формы. Собранная нами коллекция извлечений включает в себя такие функционально продолжательные формы метакода, как маркеры, дешифрующие ключи, селективные выборки и понятийные контексты. То есть если мы представляем нечто не просто некоторой понятийной конкрецией, но и наделяем ее и возможностью функционального применения в качестве «маркера», то этим и определяем существование нечто «принимающего» подобный маркер. Аналогичную семантическую конституцию следует понимать и отличительной особенностью «шифра», скрывающего в отсутствие дешифрующего ключа содержательное наполнение некоторого сообщения, и та же конституция отличает и причину, устанавливающую порядок наложения выборки, как подобная причина узнается и в указании содержания, так обустраивающего некое следующее содержание, что оно осознается именно «в подобном свете». Но и вошедшие в собранную нами коллекцию извлечения предлагают конкретные примеры лишь «дешифрующих ключей», знающих и такой вариант реализации, как «сюжет как целое» и «селективных выборок», допускающих и возможный вариант в виде «образно-событийного содержания конкретных фабульных вариантов повествовательного мотива».

Специфика «метакода» обнаруживает ее присутствие и в тех формируемых человеком представлениях, предметом которых и следует понимать некоторые условности, определяемые именно приложением к ним определенного востребования. Например, таковы представления о нечто наделенном заведомой определенностью в его использовании в качестве предмета представлений. Таковы понятие родина, представления о теме повествования и представления о взаимоотношениях ядра и периферии в теории литературной эволюции Ю.Н. Тынянова. Особенно характерно здесь понятие «родина», непременно находящее использование в качестве понятия, означающего наличие некоторого комплекса представлений, связанного или замкнутого на некоторый предмет представлений.

Наконец, принадлежность типологической форме «метакода» отличает и представления, фиксирующие характер реакции или представления, обозначающие условности, выделяющиеся способностью несения эмоциональных, рациональных, функциональных установок и т.п. Таковыми и следует понимать представления о функциональных установках выигрышное освещение и незнакомая обстановка и о рациональных установках показатели известности и характеристика ничтожности.

Настоящее исследование всевозможных отличающих человека представлений о предмете «метакода» и следует понимать позволяющим вывод, что даже наивное, лишенное теоретической осознанности понимание, явно предоставляет возможность построения и таких определяющих структуру информационного взаимодействия категорий, что и позволяют признание вполне возможным источником прогресса собственно философского понимания предмета информационного взаимодействия.

Огл. Представления, раскрывающие природу ценностных квалификаций

Конечно, человек не отождествляет горизонт образуемой им системы представлений с возможностью выделения семантических или онтологических форм, но выстраивает и нечто «наивную аксиологию». Естественно, специфику подобной аксиологии вряд ли следует видеть в близости моделям философской этики или развитой теории права, но данный недостаток компенсирует своего рода «широкий захват» такой аксиологии, не замкнутой на предмете ценностной специфики социальной действительности, но охватывающей и нечто «аксиологию индивида». Тогда отличающее нас видение проблематики «простого человеческого» осознания пространства ценностей и подсказывает нам идею выбора в качестве начального предмета рассмотрения аксиологических представлений в целом именно правовых квалификаций.

Какие же человеческие представления явно позволяют их отнесение к формам своего рода «правовых» квалификаций? Как мы позволим себе предположить, одной из выражаемых посредством человеческих представлений форм правовых квалификаций и следует понимать квалификации в известном отношении «векторной» идентификации. Здесь простые человеческие представления и обретают идеи несправедливости, зла, жестокости, беспринципности и несправедливого осуждения. Вслед за подобного рода «векторной» идентификацией условная «правовая концепция» человеческого здравого смысла обращается к обретению представлений о предметах опасности и источников опасности, нравственного долга, тягостного обременения или силового начала. Вслед за представлениями о группе своего рода условностей «активного начала» аксиологического космоса человек определяет и предмет в некотором отношении «страдающей стороны». Здесь, как и показывает собранная нами коллекция извлечений, и находят место представления о невинности, возмездии, поруганной чести или о явно предполагающем «двойную природу» несправедливом осуждении.

Вслед за «правовой» группой и ее продолжатель «этическая» группа представлений предполагает образование посредством объединения трех производных групп - этически значимых внешних обстоятельств, этических квалификаций и этических маркеров. В анализе предмета подобной «этической» группы представлений мы явно не располагаем эффективной поддержкой со стороны собранной нами коллекции извлечений, но она явно позволяет предложение хотя бы приблизительной оценки специфики таких представлений. Внешними этически существенными форматами обстоятельств собранная нами коллекция определяет позиции лишений, бед, картин бедствия и невзгод. Увы, нам не посчастливилось с этическими квалификациями, поскольку наша коллекция приводит лишь одну подобную форму, конкретно доброе имя, хотя могла бы назвать все тех же обладателей щедрой души и, напротив, злодеев и проходимцев. Наконец, «этическими маркерами» собранная нами коллекция явно рекомендует понимать счастье, благополучие, самопожертвование и помощь. «Счастье» для обыденных представлений - это, одновременно, и некоторый «маяк», и - некий ресурс, человека одновременно даны и «стремление к счастью», и он же и наделен способностью принесения в жертву собственного счастья. «Помощь», как свидетельствует собранная нами коллекция извлечений, способна порождать новую реальность, а, кроме того, предполагать альтруизм ее предоставления, когда «самопожертвование» явно неотделимо от порождающей его телеологии.

Далее, когда здравосмысленная аксиология покидает уже область этико-правового космоса, то тогда она допускает обращение некоторой «структурой трех групп». Подобными группами и следует понимать отмечающие своим наличием действительность сферы индивидуального бытия (включая сюда и условную «индивидуальность коллектива») характеристики ресурсной, структурной и функциональной меры. Характеристиками ресурсной меры собранная нами коллекция извлечений определяет жизненные утраты, результативность, трудное положение и людей несчастливой судьбы. Структурными формами индивидуальной ценностной проекции следует понимать характеристики принадлежности, а также недружелюбный прием, чуждую принадлежность и повороты в судьбе. Наконец, функциональная мера индивидуальной ценностной специфики также располагает рядом экземпляров, а именно решительным характером или достойными соперниками, теплой и благоприятной атмосферой и нечто не сулящим ничего хорошего.

Если обобщить выполненный нами анализ, то следует согласиться с оценкой, явно определяющей наивную аксиологию недостаточной для детального анализа правовых либо этических принципов, но, одновременно, достаточной в смысле возможности исполнения условно «энциклопедической» функции - осведомления о многообразии наполняющих мир ценностных проекций.

Огл. Представления, раскрывающие предмет ситуативной окрашенности

Человеческим представлениям дана возможность обретения и такой существенной разновидности, что и позволяют признание именно особой типологической позицией «окрашенной» формы представлений. Иначе - это представления, воспринимаемые сквозь призму определенной установки, что и предполагает наделение подобных представлений собственно спецификой «окрашенности». Тогда первым подвидом подобной типологической группы представлений мы и определим форму ситуативно окрашенных представлений, или представлений, выделяющихся спецификой помещения на первый план настигающего определенную условность состояния «ситуативного погружения».

Начать предстоящий анализ предмета «ситуативно окрашенных представлений» мы понимаем необходимым рассмотрением предмета представлений о нечто условно «чистой» ситуативности, то есть видения обыденным сознанием предмета «собственно происшествия» или нечто «в подавляющей части» тождественного конституции происшествия. Таковы, как обнаруживает собранная нами коллекция извлечений, появление, прибытие, сами собой происшествия, и, помимо того, известия. Причем любопытно, что прибытие и появление собственно и предполагают определение именно «следующими внешней логике» (той же «логике художественного пространства»), а также позволяют понимание способными к «слиянию в семантике одного события». Однако и специфику «прибытия» следует видеть в таких характерных прибытию чертах, как квалификация в качестве «не идентичного обыденному возвращению домой после службы, прогулки» и еще и доступной ему возможности «нейтрализовать различия» с появлением.

Другим важным относящимся к форме «ситуативно окрашенных» представлений наивного опыта следует понимать представление о предмете действия-функции. Классический пример действия-функции, это, конечно, «оттяжка», однако и собранная нами коллекция извлечений вознаграждает нас такими примерами, как «испытание судьбы в игре» и «ретроспективный взгляд».

То место в ряду ситуативно окрашенных представлений, что явно расположено вслед за местом действия-функции в нашем понимании разумно отвести представлениям о предмете различного рода ценностно значимой ситуативности. Таковы удача и неудача, неожиданность и «свидетельство, сигнализирующее о взрывном варианте развития событий», выигрыш и проигрыш, а также и «спасение от смерти». Человек, как позволяет судить собранная нами коллекция извлечений, никак не развивая подобные представления, довольствуется в них заявляемой подобными представлениями любопытной особенностью «не расследуемой целостности», поскольку в качестве практически единственного производного представления мы обнаруживаем здесь лишь характеристику «крупного проигрыша».

Позиция, которую мы и позволим себе определить идущей вслед позиции «ценностно значимой» ситуативности будет позволять ее определение в качестве позиции, объединяющей представления, тем или иным образом связанные с предметом функционально достаточной ситуативности. Конкретным вариантом подобного рода ситуативности и следует понимать неузнаваемость, необычайность, однообразие, асинхронность и, например, «нередкий порядок» способствования. Конечно, если углубиться в некоторые другие варианты доступных человечеству практик, то формами функционально достаточной ситуативности следует понимать и ту же неподъемность или простоту в обработке, простоту в приготовлении или, напротив, непростую психологическую совместимость. Названные нами примеры явно допускают возможность умножения, но существенно следующее - так или иначе, но человеческие представления фиксируют и специфику функционально достаточной ситуативности чуть ли не в любой сфере практической деятельности.

Еще одной возможной позицией группы ситуативно окрашенных представлений следует понимать представления, выделяющие характер развития ситуации. Таковы драматичность, оригинальность или мимолетность, и, кроме того, - кратковременность, одиночество, процессуальная сопряженность события, «беспрецедентность на протяжении определенного периода» или безденежье. Человек склонен видеть ситуацию не просто «всего лишь ситуацией» но и условностью «развития ситуации», и в этой открытой ему способности даже в известном отношении превосходить ту же научную картину мира. Хотя подобные квалификации и не находят в наивном опыте явно напрашивающегося здесь типологического развития.

В завершение следует указать и на ту часть ситуативно окрашенных представлений, что выделяют именно специфику финальной картины развития ситуации. Особенностью человеческого понимания явно следует видеть богатство подобного рода палитры, но собранная нами коллекция извлечений приводит лишь считанное число вариантов такого «эпилога» в лице задержки, умиротворения и безысходности, а также краха и эффекта замкнутого круга. Хотя подобный перечень и вряд ли позволяет признание показательным, но он же предполагает и те прилагаемые к нему очевидные дополнения, что явно позволяют их предложение посредством определения подобий, например, вместо «замкнутого круга» - выхода из круга.

Огл. Представления, раскрывающие предмет символической установки

Представлениями, раскрывающими предмет символической установки или «телеологически вовлеченными символизмами» мы понимаем образуемые человеком представления о предмете определенных условностей, придающих течению событий направление, комплиментарное собственно ходу подобных событий. Такие формы и позволяют их признание в определенном отношении «линзами», так изменяющими траекторию развития событий, когда непосредственно наличие подобных инструментов и определяет направление распространения проходящего сквозь них «луча». Мы откажемся здесь от попытки предложения строгого определения подобной специфики, поскольку и от собственно рассматриваемой нами проблематики человеческих представлений вряд ли следует ожидать должной строгости в понимании специфики «телеологически вовлеченных» символизмов. Но при всей нестрогости осознания подобного предмета, люди все же склонны к образованию неких характерных представлений, в отношении которых их основной особенностью и следует видеть выражение посредством подобной квалификации специфики восприятия течением событий задаваемой ему направленности.

Открыть рассмотрение предмета представлений людей о формирующих направленность условиях или условностях и следует рассмотрением предмета телеологически значимых функторов в некотором отношении универсальной либо косной природы. В большей мере это именно категории, понимаемые наивным познанием скорее «категориями логики», чему и принадлежат амбивалентность, равноправие, доминирование, превратности случая и «слепота случая», несение отпечатка, неизбежность и «функциональное единство». Составляющая «косной природы», если ограничиться здесь трактовкой, собственно и «предлагаемой» собранной нами коллекцией извлечений, дополнит представленный выше перечень лишь позицией бесперебойного поступления, напомнив о существовании динамики и отличающих ее воспроизводство реалий.

Далее уже своего рода возможность «оглянуться по сторонам» обусловит и возможность выделения подобных телеологически значимым функторам теперь уже функторов «характерной» природы, например, функторов своего рода «субъективного отношения к действительности». Это, с одной стороны, разного рода ожидания, и, с другой, реакции, понимаемые в смысле субъективной оправданности своего рода «рациональными» проявлениями. Сюда же следует отнести и предмет провиденционализма, отличающей субъекта способности «перспективного видения». Содержание собранной нами коллекции извлечений предлагает для группы «ожиданий» такой перечень ее производных форм, которому и принадлежат формы нормальной и потому ожидаемой протяженности, видимости на первый взгляд, ожидаемости событий и условности по имени «предвещающее события». «Рациональные проявления», в их идентификации посредством содержимого собранной нами коллекции извлечений, и обращаются тогда действиями предпринимаемые в порядке общих замечаний, способностью пойти на все, закономерностью в стремлении к завершению судеб героя, а также и средствами подчеркивания. Кроме того, здесь же возможно и выделение таких форм, как необычность и своеобразие (на положении проявлений), предпринимательская гигантомания, заботливое отношение и неподдельный интерес. Далее, экземплярами групповой формы «перспективного видения» собранная нами коллекция извлечений позволяет определить «интенциональные планы» и перспективу утраты самих жизненных устоев человека и дворянина.

Вслед за функторами подлежащими рассмотрению следует понимать и представления о вносящих определенную телеологию началах или обстоятельствах бытования. Таковы, например, свобода, угрозы, безысходные ситуации, предвидение своего краха, а также и распространяющееся на индивида «условие нейтрализации пространственных признаков» и, в дополнение, «остановка судьбы в точке неустойчивого равновесия между жизнью и смертью». Человек понимает собственное бытование развертывающимся в обрамлении внешней среды и ситуативности собственной жизни как еще одной условной «среды», что и отражают создаваемые им представления, обозначающие, если признать допустимым пренебрежение углублением в подобный предмет, обширный спектр подобных наложений.

Но и выделение человеком телеологически значимых условий бытования не исчерпывает многообразие присущих ему идей, порождающих у него представления о тех или иных вносящих некую телеологию источниках. Тогда еще одним принадлежащим подобному ряду источником и следует видеть идеи разного рода телеологически значимых или телеологически «притягательных» финальных состояний событий или своего рода «сцен». Если назвать здесь примеры «телеологически значимых» финальных состояний событий, то таковы прошедшие испытания, состояния раздора, возвращение, отставание в развитии, несбывшееся счастье или всеобщая поглощенность быстрым экономическим ростом. Здесь можно увидеть и такой любопытный образец воплощающего собой некоторую телеологию «финала», как сращивание компаний и финансовых учреждений подобно сиамским близнецам. Вариантами уже телеологически «притягательных» финальных состояний следует понимать событие, означающее наступление окончательного раздора между героями или те же поступательную позицию, предотвращение беды либо же беспокойство масс об условиях существования на склоне лет. Столь знакомое человечеству состояние небезразличия к характеру развертывания событий и порождает потребность в оценке возможного результата такого развития, смысл которого и определяет для человека форму его вмешательства или устранения подобного хода событий.

Наконец, источником некоей телеологической установки для человека способна служить и группа признаков, так или иначе сопоставимая с характеристическими признаками «люксовый», «шикарный» либо «дрянной». Здесь в силу специфики собранной нами коллекции извлечений мы несколько ограничены в выборе раскрывающих подобную типологию иллюстраций, но подобный недостаток явно восполняют некоторые другие образцы восходящих именно к признаковой квалификации отражающих телеологическую установку символизмов. Данную часть собранной нами коллекции извлечений явно не следует понимать «обиженной» богатством наполняющих ее примеров, например, начинающихся телеологически значимыми признаками нейтральности и завершающихся выражающими состояние аффекта. Начало другой подобной последовательности будут определять признаки телеологически значимой физической установки, а ее завершение - признаки телеологически значимого условия социализации. В частности, несомненным образцом той же телеологически значимой физической установки и следует понимать ту же мимолетность. В качестве уже всякого рода «жизненных реалий» собранная нами коллекция извлечений определяет незамысловатый быт и простые судьбы, кошмар и тягостные моменты, дополняя данную последовательность и примерами двух видов традиций - давно укоренившейся и «похвальной национальной», а также и такими значимыми «реалиями», чем и следует понимать радушие и суровость. Своего рода признаками характерного человеческому бытию «психологизма» собранная нами коллекция показывает дорогие сердцу предметы, светские приличия, пророческий характер, романтичность, призрачное личное счастье и «оттенок презрения к самим себе». Более того, источником некоторой телеологии следует видеть и определенные когнитивные характеристики, что и получает отражение в представлениях о сниженном образе и условных отождествлениях.

Анализ предмета телеологически значимых символизмов в целом и позволяет то обобщение, что для комплекса человеческих представлений не более чем определение признака невозможно понимать только лишь определением признака. Напротив, квалификацию посредством наделения некоторым признаком человек именно и склонен определять мерой, непременно обеспечивающей и возможность задания некоторой телеологии.

Огл. Представления, раскрывающие условие диверсификации

Ум человечества явно благосклонен и по отношению такого принципа образования представлений, что выражает собой условие увеличивающейся или заведомо повышенной интенсивности. Подобную форму представлений мы и позволим себе обозначить под именем «диверсификационной окрашенности». В таком случае, какие именно представления будут позволять их определение принадлежащими группе представлений, отличающихся спецификой «диверсификационной окрашенности»?

Любопытно, но квалифицирующим признаком некоторой «диверсификации» следует понимать и детализацию или некоторое иное буквальное либо расширенное воплощение неких реалий. Иными словами, условием явного наличия состояния «диверсификации» следует понимать и реальность нечто «развернутого», подробного или, скажем, обстоятельно детализированного. Собранная нами коллекция извлечений и показывает некоторые примеры человеческих представлений, собственно и фиксирующих условие подобного «проникающего» состояния диверсификации, а именно, к таковым следует относить представления, свидетельствующие о существовании нечто обстоятельной подачи и полного соответствия, универсальности и отчетливости, двусмысленного положения или возможности порождения отголосков. Но и помимо представленных примеров, сюда же следует относить и представления, квалифицирующие наличие отчужденности, призрачной реальности и ценностного утверждения инициативы.

Другой возможной формой представлений, чью функцию и составляет собой отождествление нечто состояния диверсификации, следует понимать и представления, фиксирующие своего рода состояние «напряженности» или «накала». Собранная нами коллекция извлечений явно более благоприятствует пониманию предмета подобных представлений, что и находит отражение в многообразии представленных там примеров, в частности тех же яркой проявленности, броскости, классичности, гармоничности, интересности и, несомненно, приключений. Но и названные нами позиции вряд ли исчерпывают перечень выражающих состояние «напряженности» представлений, прирастающий еще и квалификациями глубинного характера и жизненной глубины, принципиальной новизны, глубины развертывания, глубины ценностной специфики и подлинности натуры, а также и представлением, определяющим такой предмет, как «пророческий» характер свидетельств. Наконец, качество напряженности не только позволяет его понимание постоянным, но и допускает возможность изменения, а, следовательно, и некоторую порядковую специфику такого изменения, что и обращается появлением представлений о диверсификационных трендах, включающих в себя те же «утрату яркости» или «стирание проявленности».

Далее, характеристика диверсификации в смысле ее в некотором отношении «экстремальности» явно предполагает отражение в представлениях, выделяющих такие специфики, как внезапность, таинственность, самостоятельность, отдаленность и летящее время. Каждое из них непременно предполагает наделение некоторой максимальной, или, что в отношении подобного понимания практически эквивалентно, и минимальной характеристикой, существенной в восприятии подобного представления не просто в качестве определенной предметной формы, но именно в качестве нечто принадлежащего предметной форме ее «предельного» воплощения.

Наконец, диверсификация предполагает и такой возможный вариант, как диверсификация функциональных или динамических особенностей. Именно подобную специфику и иллюстрируют такие принадлежащие собранной нами коллекции извлечений примеры, что и указывают на существование представлений и о таких предметах, как беспощадность, стремительность, энергичная динамика, неусыпное внимание и обострение.

Подводя итог настоящему анализу предмета раскрывающих условие диверсификации представлений нам сложно не вспомнить одну ситуацию, проявившуюся в ходе некоторой философской дискуссии, когда нам довелось столкнуться с курьезным фактом непонимания в философской среде предмета универсальности характеристики диверсификации. Как мы позволим себе отметить, наполнение обыденных представлений человека идеями разнообразных состояний диверсификации скорее следует рассматривать в качестве адресуемого философствующим упрека в отличающем их невнимании к недвусмысленно имманентной миру характеристике диверсификации.

Огл. Представления, выделяющие признак риторической окрашенности

Средой развития отличающего человечество когнитивного функционала явно следует понимать не только среду рациональных идей, но и «особый мир» эмоциональных идей, предполагающих и возможность семантической реализации посредством метафорического способа обозначения. Но и функцию метафорической речи невозможно понимать исчерпывающей собой тот объем человеческих представлений, чье основание и составляет эмоциональное восприятие мира; принимая во внимание подобный факт, мы и рассмотрим здесь не непосредственно коллекцию метафор, но коллекцию форм, в нашем отождествлении обозначаемых именем риторически фигурализованных представлений.

Что именно и следует определять потребностью, собственно и вызывающей к жизни использование риторических приемов? Таковой следует видеть комплекс задач, непременно формулируемых относительно трех следующих отправных позиций - либо задач благоприятного освещения некоторого предмета, своего рода «возвышения», либо, напротив, сокрытия, наконец, и задач маскировки - укрытия предмета своего рода «тенью», отбрасываемой другим предметом или укрытия предмета некоторой «декорацией». Именно с подобных позиций мы и позволим себе рассмотреть семантическую специфику разного рода представлений о предмете риторических форм, содержащихся в собранной нами коллекции извлечений. Но здесь следует обратить внимание на один любопытный момент - данная часть нашей коллекции образована извлечениями из двух текстов, в одном из них доминирует пафосный уклон, когда в другом преобладает ирония, что, конечно, придает характерный колорит подбору представляемых примеров.

Откроем наш обзор описанием представлений, риторическая компонента которых именно и предназначена для усиления позитивных или доминантных особенностей реалий, собственно и обозначаемых посредством подобных представлений. Таковы, несомненно, риторические квалификации мыслящей личности или чувствующей личности, «заметного места» или внушительного разрыва, астрономических величин или падения камнем вниз одновременно с неудержимым падением. И в данный же перечень возможно и включение из ряда вон выходящих исключений, крутых перемен и неразрывных узлов.

Очевидный контраст усилению или подчеркиванию позитивности составят тогда риторические фигуры, призванные утаить или скрасить те или иные вызывающие отрицательные эмоции или вовсе «негативные» проявления. Числу подобного рода речевых конструкций явно принадлежат выражения вроде закатных годов или «не бог весть какого дохода в виде дивидендов», представление, говорящее о «печальной реальности повседневной жизни в военное время», а вместе с ним и констатация «неспособности былых привычек сдавать позиции», и, более того, представление, выделяющее нечто «оборотные» стороны жизни.

Представления, заключающие собой некоторые «риторически» звучащие выражения способны обозначать собой и необычные составляющие собственно предметного порядка, где значение своего рода «говорящего» начала именно и обращается отличием нечто восходящего к предметной специфике. В рядовой ситуации это какое-нибудь «умение владения собой», а в нашем случае это его в определенном смысле антагонист неестественность или способ развития, позволяющий говорить о чуде или же происходящее буквально на глазах. Кроме уже указанных выражений, к этому же числу допустимо отнесение и выражений темп изменений не по дням, а по часам, процветающий культ собственного особняка или возможность копнуть статистические материалы поглубже. Ну и последним представленным в нашей коллекции подобного рода экземпляром оказывается тогда «действие во всех своих аспектах связанное с идеей движения», подразумевающее и наличие таких обращающих данное выражение в тип экземпляров, как «уноситься прочь», «подхватывать деньги» или прогонять.

Наконец, картина мира в понимании человека предполагает и образование представлений, в которых непосредственно качество «риторичности» способно отличать и собственно «фигуры» представлений или определяющие их смысл образы либо идеи. Такова, естественно, знаменитая восточная загадочность, но и, одновременно с ней, и смятенное состояние, хорошо известное женщинам почувствовавшим под сердцем первое движение своего ребенка. И здесь же, помимо «символа специфически японской предпринимательской веры» находят себе место веселый нрав и ласковое обращение, чудные обстоятельства и авантюрный характер, но и, вдогонку к ним, конечно же, и приземленность.

Человек еще склонен прибегать к приданию собственным представлениям риторической окрашенности и в случае необходимости выражения посредством подобных представлений некоторого владеющего им чувства иронии. И здесь собранная нами коллекция вознаграждает нас примерами вроде звонких лозунгов или розовых планов, пронизанных духом бешеной гонки за все большей выручкой от продаж, и, кроме того, расчета, от которого волосы поднимаются дыбом. Но здесь просто невозможно обойтись и без отрыва вывернутого наизнанку или же похождений, а также - преображения до полной неузнаваемости либо красовавшегося на знаменах компаний лозунга, вышитого золотыми буквами. Ну и вдогонку следует упомянуть и некоторую мелочь, наподобие элитной отрасли вечного процветания или активности кошки попавшей на раскаленную оцинкованную крышу вкупе с простым и понятным «нет и в помине».

Некоторое риторическое «звучание» способно отличать и определенные фигуры развития событий. Явно показательным здесь следует понимать «следование в каждом удобном случае» в компании с двумя видами кругов - заколдованным кругом и порочным кругом. Ну а если оставить в стороне своего рода условие «автоматизма действия», то наша коллекция вознаградит нас и такими «риторически звучащими» представлениями о фигурах развития событий, как приобщение и развенчание.

Наконец, риторическая заданность обнаруживает себя и в некоторых представлениях, адресованных проблематике когнитивной деятельности. Здесь также проявляется своего рода «естественная» риторичность отдельных когнитивных актов или порождаемых ими впечатлений. Начиная тогда красноречивой картиной или бросающимися в глаза особенностями, мы получаем возможность достижения мест, обеспечивающих возможность отражения или нечто «нередко обращающего на себя внимание». Кроме того, вполне естественно встретить здесь и нечто «подчеркнуто явное отношение», располагающее и таким вариантом воплощения, как подчеркнуто явное отношение к родным местам и отчему дому.

Человек явно не склонен понимать мир гомогенной субстанцией, когда решение задачи дегомогенизации порождаемой его впечатлениями или воображением картины и обеспечивает ему построение представлений, явно наделяемых спецификой риторической окрашенности.

Огл. Представления, выделяющие условие деятельностной привязки

Некоторые аспекты действительности мира человек склонен рассматривать с точки зрения условия деятельностной причастности или в широком смысле слова «прагматики». Подобного рода представления мы обнаруживаем и в собранной нами коллекции извлечений, хотя здесь явно недостает представлений связанных с определенными видами деятельности, той же производственной или спортивного либо военного направлений деятельности, а также представлений о действиях или событиях в интимно-индивидуальной сфере. Однако некоторые общие особенности именно видения человеком собственной деятельности и ее составляющих мы находим и в рассматриваемых здесь извлечениях.

Наше описание отличающих человека представлений, связанных с практикой ведения деятельности и следует начать описанием представлений, образующих своего рода «признаковую модель» предмета или области деятельности. Как судит человеческое понимание, предмет или область деятельности способны отличать признаки, позволяющие их воплощение в представлении о пустотности либо избыточности, дополнительности, нейтральности, местном масштабе или одинаковой важности, подобии или предметной завершенности, например, «музыкальном целом менуэта». Иначе говоря, в отношении собственно деятельности объект или условие деятельности располагают не только характерной предметной спецификой, но еще и нагружающей подобную специфику «признаковой достаточностью».

Далее, в дополнение к предмету или области, а, равно, и условию совершения действия, человек формирует и представления о действительности способствования или препятствования осуществляемой им деятельности. Таковы, что очевидно, помощь и препятствия, а также враждебность, недружелюбие, благоприятность, незаметность и нарочитость. Помощь способствует успеху деятельности, когда препятствия явно не содействуют возможности ее ведения.

Теперь достойная сожаления ограниченность собранной нами коллекции извлечений помешает описанию некоторых вроде бы «явно намечающихся» групп, но и наличие одного-двух представителей уже убеждает в реальности тех же представлений о как таковой деятельности - занятии делами, активности и счастливой жизни, и - о ситуации ведения деятельности - отходе на второй план и упрощенной схеме. Кроме того, собранная нами коллекция указывает и на принадлежность кругу человеческих представлений и специфики обустройства - особенное положение, специфики воздействия (осуждение) и специфики трендов. Предмету деятельности адресовано и представление, позволяющее его определение своего рода «надобностным» пониманием, что и обнаруживает представление о «временном жилье», когда понимание предмета определяющих деятельность мотивов находит выражение в представлении о нечто ведении по возможности.

Но и востребование в ходе ведения деятельности некоторого необходимого для ее воспроизводства предмета так же допускает и формулировку квалифицирующей оценки, например, признания ножа острым или тупым. Поскольку тематика случайно оказавшихся нашими источниками текстов не адресована описанию занятий производительным трудом, то здесь нам и открывается возможность выделения таких квалификаций, как вольный пересказ, активное использование, совершенно особая подоплека и престижность.

К пониманию задач или результатов деятельности явно примыкает и понимание структурных начал устройства действительности, отражающихся в нашей коллекции в представлениях о развертках, отрывках и структурных моделях.

Для человека уже собственно реальность осознанного порядка его занятия деятельностью, даже если для него подобная осознанность явно не до конца рациональна, именно и предполагает … обретение понимания о собственно моменте ведения деятельности. Развитию идеи подобного несложного умозаключения и служит основная масса образуемых человеком представлений о специфике деятельности.

Огл. Две группы представлений - эмоционального и предметного плана

Собранная нами коллекция извлечений включает в себя и некоторые виды «окрашенных» форм представлений, можно допустить, что и не заслуживающие упоминания в виду крайне малого числа примеров, но явно заслуживающие упоминания непосредственно в силу самого их существования.

Таковы, в частности, представления, выражающие собой свидетельства, указывающие на реальность своего рода «эмоциональных отпечатков», оставляемых теми или иными предметами или явлениями. Выражающими реальность подобных «отпечатков» представлениями и следует понимать представления о предметах драматичности и ужасности, трагичности в одной упряжке с миром необычайного, примыкающей сюда же баснословности и еще и темпераментной сухости. Кроме того, скорее не собственно предмет, но именно свидетельство о существовании некоего эмоционального отпечатка и следует видеть в представлении о «родных местах» одновременно с «родиной» и всей отличающей «родину» атрибутикой.

Особенной группой представлений, как показывает собранная нами коллекция извлечений, следует понимать группу «обстоятельных представлений». Подобную «обстоятельность» и следует видеть именно нечто «предметной» формой обстоятельности, и уточняемой тогда такими относящимися к типу «обстоятельных» видами представлений, как глубокая и разносторонняя трактовка, «не бесспорность» и обстоятельная подача.

Помимо этого собранная нами коллекция извлечений вознаграждает нас и единичными примерами таких предметно выраженных представлений, как литературные стереотипы, представления, доносящие эстетическую квалификацию и представления, развивающие некую анекдотическую интерпретацию.

Но здесь нам остается только сожалеть, что явно допускающая более развернутое выражение предметная окрашенность фактически слабо отражена в собранной нами коллекции извлечений.

Огл. Заключение

Особенной чертой науки следует понимать приверженность построению масштабируемых моделей - основание доказательства теорем составляет доказательство лемм, когда доказываемые посредством теорем зависимости находят использование в доказательстве следующих теорем. Но именно так наполняет свою копилку опыта наука, в отличие от которой уже совершенно иным путем следует носитель практического опыта или оператор познания, что в принимаемых им решениях опирается на принципы «здравого смысла». Он фактически исключает для себя построение каких-либо масштабируемых моделей, замещая их использование видением, непременно предполагающим следование установке на избрание «фиксированного» масштаба. В его понимании некоторое представление обращается самодостаточным «данным» представлением, что в качестве представления и «отвечает в роли референта за представляемый им денотат», но не предполагает востребования на началах дифференциации уже в некоторых следующих представлениях. Тем не менее, в смысле задач ведения элементарной деятельности подобная «парадигма» построения картины мира явно обращается в достаточной степени эффективной и подобающей для разрешения множества частных проблем.

Задачей выполненного выше анализа мы и понимали раскрытие богатства условного «мира представлений», именно и образованного на началах задания таким когнитивным формам непременно фиксированного масштаба, где они и описывают денотаты, заимствуемые именно в состоянии изоляции от непременно сквозной природы мира. Однако в основание подобной модели нами фактически не было положено никакой схемы, просто постольку, что мы понимали необходимым лишь ознакомить с типологическим разнообразием возможных форм подобного рода «представлений». Но вполне вероятно, что когда-то впоследствии на основании или с учетом выявленной нами типологии возможна и формулировка теории особой и, в то же время, наиболее распространенной когнитивной деятельности синтеза обособленных представлений и непосредственно ограниченности всякого «прямого» способа восприятия действительности. Но в настоящий момент своего рода «очевидным фактом» следует понимать исключительно типологическую сложность особого мира хотя бы таких, явно «тривиальных» представлений, несмотря на то, что в некоторых случаях они и определяются в ходе совершения тех когнитивных актов, которые заявляют претензию на право быть наукой.

04.2015 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru