раздел «Философия сознания»

Эссе раздела


Сознание в статусе «надформы» интеллекта


 

Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции


 

Теория здравосмысленных решений


 

Онтологический статус психики и его оценка академической философией


 

Психика или сознание? Карта позиций по проблеме когнитивного процесса


 

Феноменология образа


 

Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции


 

Эмоции рационального происхождения


 

Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания»


 

Сознание


 

Тройная миссия сознания


 

Моделирование субъективной реальности


 

Единство «пространства понимания»


 

Понятие «мышление» в свете функциональной нагруженности


 

Чувство прекрасного


 

Эпический кретинизм


 

Навык прочтения - напрасный дар познания


 

Метапредставления у животных: мнение скептика


 

Материя и сознание


 

Первичность материи и вторичность сознания


 

Единство «пространства понимания»

Шухов А.

Содержание

Если ориентироваться на такие требования к анализу предмета «пространства понимания», как придание исследованию качеств научной достаточности, то это исследование подобает расценивать как принадлежащее области познания психологии. Однако данному порядку не дано придавать бессмысленности и пробной попытке анализа такого предмета равно посредством возможностей, предоставляемых функционалом философской рефлексии. Так, оперируя представлениями не более чем обыденного опыта, мы и предпримем попытку доказательства действительности таких форм деятельности, вполне возможно, носящих сугубо когнитивную природу, для которых способности «понимания» всецело дано определять собой то и возможности контроля и регулирования функционала сознания. Доказательство же значимости «понимания» для функционала сознания мы построим посредством обращения к корпусу накопленного человечеством наивного (или, в употребительном толковании, «практического») опыта, хотя, казалось бы, этот опыт и подобает расценивать как то «нерушимо» целое, что непременно исключает выделение отдельных элементов и частей для их использования во вторичном синтезе. Конечно, здесь правомерно указание, что традиционно «здравый смысл» привержен пониманию, явно исключающему всякую возможность переноса навыков управления поступком из одного направления деятельности в другое. Подобную особенность мы и позволим себе определить как нечто присущую практике понимания идею изолирующей специализации. Напротив, нас отличает приверженность равно и характерно иной идее, и нашу критику принципа «специализации» мы и адресуем интерпретации, иной раз исключающей признание слабо структурированных концептов как предполагающих связь с универсальным началом мироощущения, а потому не допускающей и малейшей возможности их подстановки в какой-либо типологический ряд.

Тем представлениям, синтезу которых и дано происходить в порядке следования принципу изолирующей специализации, равно дано обуславливать и разбиение форм понимания на ряд исключающих смешение видов, что и находит выражение не только в закрепляемом за ними статусе «особенных» представлений, но и в наделении элементов объектной структуры мира признаками характерной «уникальности». Идея такого рода «уникальности» и обретает продолжение в ряде положений корпуса логического познания, когда объект, помещаемый в объем пространства понимания в статусе одного из субъектов истолкования, что находит выражение в понятии «денотат», и предполагает невозможность отождествления на положении элемента такого пространства, то есть - «не знает смешения» с вмещающим его пространством. Иными словами, из условного «практического опыта» и дано следовать, что при ведении деятельности познания человек отдает предпочтение взаимодействию с нечто системой разнообразных процессов когниции, исключающих пересечение и одновременно сужающих возможности его регулирующего вмешательства, на что в нашем исследовании мы и попытаемся ответить идеей альтернативного понимания. На наш взгляд, какая-либо локальная структура понимания, регулирующая определенный вид деятельности прямо невозможна в отсутствие возможности соизмерения с нечто общей «онтологией» понимания, как равно воплощаемой ею типической абстракции просто не дано не предполагать и возможности переноса на почву иной специализированной схемы. Более того, для нас просто исключены сомнения в реальности такого рода возможности, пока что фактически игнорируемой лишь по причине явной наивности наиболее распространенной оценки действительного наполнения человеческого поведения и мышления.

Огл. Стимуляция - начало изоляции сознания от его «запретной зоны»

Если обратиться к попытке выделения нечто, что позволяло бы оценку как наделенное спецификой «недоступности для переноса» (или - как наделенное доступностью лишь для «характерного» выделения), то и наиболее очевидный претендент в этом случае - нечто же представления отличающиеся спецификой позиционного неподобия. Например, подобное различие и дано обнаружить тем же «устойчивым представлениям» на фоне их соизмерения с преходящими «ассоциациями», однако под углом зрения любопытной нам постановки задачи скорее здесь следует признать актуальным не разделение представлений по степени «доработки», но - характеризующий подобные представления признак «глубины» осознания. Тогда если не обращаться к построению нечто «онтологии» показателя глубины осознания, то подобает ограничиться такой упрощенной схемой условно «дистанций» осознания: в смысле уровня развития понимания, первое, здесь возможно признание действительности неосознанного внешнего, далее - осознанного лишь комбинационно, и, наконец - нечто осознанного посредством указания характерной специфики. В построении данной схемы своего рода «наивной» квалификации и подобает следовать посылке, что подлежащему отождествлению содержанию явно дано допускать соотнесение равно же не одному, но нескольким «форматам осознания», то есть видимое внешним здесь вообще выведено «за» сознание, комбинационно понятое соответствует наложению примитивной интерпретации, а рассматриваемое на уровне специфики - наложению изощренной. Основание же подобной схемы дано составить посылке, что «внешнее» допускает признание осознанным и в тех обстоятельствах, когда сознание еще чуть ли «не действует», «комбинация» позволяет формирование в условиях воспроизводства сознанием определенного содержания явно ущербным образом, и лишь видение предмета во всей полноте характерной специфики и позволяет признание подлинно «продуктом осознания». Казалось бы, подобного рода схеме и дано ожидать признания то не иначе, как достаточной, но философии равно характерно и такое ее непременное качество, как прямое пренебрежение каким угодно намерением примитивизации способности выделения содержания действительности посредством интерпретации (или - «деятельности сознания»). Тем не менее, возможное оправдание всего лишь временного использования предложенной здесь схемы и дано составить тому толкованию, что прерогативе предложения научно достаточной схемы «функции выделения содержания действительности» дано принадлежать лишь исключительно психологии. Предпринятой же нами попытке доказательства несостоятельности тезиса познавательной специализации, основанной на использовании средств философской рефлексии, и дано исходить из посыла, признающего всякую констатацию, пусть и самую примитивную, невозможной без использования и нечто средств и приемов ее осуществления. Тогда и какой угодно простой и нераспространенной квалификации чего-либо в качестве «внешнего» уже дано допускать признание требующей реализации равно же и посредством употребления сложным образом построенных средств и приемов, собственно и позволяющих представление нечто, выступающего в качестве источника стимуляции наших органов чувств как, скажем, расположенного вне отличающих нас «телесных пределов». При этом совершенно иной характер дано носить и нечто случаю фиксации болевого раздражения, определенно подлежащего идентификации как возникающему внутри «контура» нашего тела. Тогда если признавать достаточность указываемых здесь посылок и воспринять как непреложное принцип «никакой формат представления содержания не позволяет определения вне указания специфики позиционирования подобного содержания», то ему дано задать и нечто «контур» той вероятной последовательности, чему дано определить и собственно последовательность стадий предлагаемого нами доказательства несостоятельности тезиса познавательной специализации. Равно и нечто важнейшее положение данного доказательства дано составить идее отождествления характера процесса интерпретации как в любом случае процесса реорганизации «простых» исходных начал в синтезируемую систему сложных связей. Тогда если даже не признавать какой-либо возможности включения в последовательность синтеза интерпретации неких «внесознательных» и «примитивных» связей, то подобает показать, что равно невозможны и конструкции не интерпретационной природы, и - что вне зависимости от различий в прагматике любая форма интерпретации и есть проективное развитие неких исходно простых позиций процесса синтеза интерпретации.

Первый известный в истории познания вариант выделения подлежащего представлению предмета не иначе, как посредством интегральной проекции внешнего источника стимуляции и дано составить разделению на «вещь-как-саму-по-себе» и «вещь-для-нас», чему было дано найти продолжение и в предложенном А. Шопенгауэром принципе «императивности» представления. В этом случае подлежащей нашему решению задачей и правомерно признание придания подобному пониманию равно же формы, приемлемой для современного уровня развития философии. Собственно предлагаемому нами решению такой задачи и дано обрести вид предложения принципа, определяющего, в какой же степени близости или, что то же самое, уровня идентичности наше представление не позволяло бы уподобление собственно денотату, тем не менее, ему непременно дано требовать отождествления и в статусе представления. Кроме того, мы также позволим себе следование и тому пониманию структуры мира, согласно которому отдельность всякого объекта на организационном (онтологическом) уровне (где физический уровень – частный вид подобной организационной системности) в любом случае условна; объект позволяет представление как выделенный «в отдельности» собственно потому, что моделирование нарочито исключает для него возможность слияния. Далее, мы также позволим себе определить этот принцип задаваемой нами схемы «представления» равно и под именем нечто внешнего посыла, но кроме него здесь равно возможно указание и дополняющего его «внутреннего» посыла. Существенным началом такого внутреннего посыла и правомерно признание условия, означающего неспособность системы съема признаков объекта к исполнению полнодостаточной функции съема как по причине ограниченности средств съема, так и по причине неполноты развития практик интеграции обособленно извлекаемых данных до уровня той или иной системной характеристики. Более того, здесь равно необходимо следование пониманию, что самому по себе объекту, каким он открывается перед способностью осознания, еще непременно дано обнаружить и нечто условие «ракурса репрезентации», где чему-либо из его особенностей дано предполагать и помещение на передний план, а чему-либо - допускать перемещение «в тень». Как таковому действию двух данных посылов и дано определять, что всякое обращение к «находящемуся-в-мире», с одной стороны, нарушает целостность мира только лишь вычленением отдельности, и - не обеспечивает и исчерпывающей полноты сбора данных, что равно же дано сопровождать и неспособности связывания собранных данных во «всеобъемлющую» схему хотя бы такого рода частности. Как таковой предложенной здесь оценке дано определять собой равно же и следствие, также известное и по практическому опыту, что подобному положению дано порождать и как таковую возможность конкуренции представлений внутри пространства представлений, отличающего некую индивидуальную или социализированную способность построения интерпретации. Определившись с нашим теоретическим подходом, мы также позволим себе обращение к некоему же любопытному примеру, столь показательному в части такой специфики, как раскрывающаяся в нем картина конкуренции представлений.

Итак, своего рода «фундаментальную» идею классической семантики и дано составить идее нечто антитезы «представления и денотата». Под «денотатом» семантике явно дано определять запрещенную в нашем смысле «идентичность объекту», что уже подобает расценивать как причину нашего обращения к рассмотрению, чему именно в реальных обстоятельствах и доводится соответствовать такого рода форме репрезентации. Тогда и подобает начать с рассмотрения некоей условной иллюстрации: положим, мы обсуждаем «камень», и наделяем некий камень функционалом источника порождения зрительного впечатления. Далее мы допускаем расширение круга перцептивных откликов, порождаемых этим «камнем» и, положим, дополняем исходное зрительное впечатление тактильным и вкусовым и спецификой отклика в форме звукового тона. Далее тот же «камень» мы равно же обращаем и такого рода объектом специализированного тестирования, в котором нашему осознанию посредством перцептивной регистрации доступны лишь обретаемые в нем результаты. В итоге подлежащий нашему осознанию «камень» и обретает в известном отношении «ситуативную» специфику средоточия максимально возможной коллекции признаков, извлекаемых посредством предметно-ориентрованного тестирования, предъявляющего результат посредством перцептивного доступа. И именно подобного рода средоточие максимального объема признаков, извлекаемых посредством тестирования, предъявляющего результат в перцептивно доступной форме, мы и объявляем «денотатом»; при этом само собой специфика нахождения такого объема признаков вне нашего сознания видится нами как нечто не особо существенное. Но тому же самому камню дано допускать и такого рода инструментальные испытания, в ходе которых ему дано претерпевать и некие изменения равно же и как собственно условности «субъекта предъявления» - удары кайлом, прокаливание на огне, обработка кислотой и т.п. В итоге, причем - не более чем в части нам же и присущего «внутреннего» посыла «денотату» и дано допускать признание действительным, если ему дано обозначиться равно как нечто субъекту приложения наибольшего числа направляемых на него испытаний. Но поскольку «классической семантике» все же дано рассуждать не более чем о представлении, актуально воспроизводимом неким данным субъектом, то и спецификой «денотата» вряд ли правомерно признание равно же и способности обращения подлинно субъектом приложения наибольшего объема тестов. Напротив, подобного рода спецификой и дано располагать не иначе, как способности раскрытия ознакомительного интерфейса, определяемого для некоей способности исполнения тестирования на условиях полного прохождения последовательности тестирования. Тогда подобному формату, явно не утрачивающему специфики «оператора репрезентации» открытых для предъявления возможностей, определенно заданных вне функционала оператора регистрации, уже дано допускать признание как отражающему объем влияния исследуемой части мира, условно наделенной «досемантической» позицией и условно не признаваемой интерпретатором в значении деятельностно ассоциированной с ним как с носителем интенциональности. То есть интерпретатору в любом случае и доводится вести себя подобно инкам в отношении платины, потому и не признававшим за ней какой-либо ценности, что им была неизвестна и как таковая возможность проведения тех тестов, что раскрывали бы ценность платины.

Располагая теперь некоей достаточной базой в виде предложенных выше оценок, нам подобает обратиться к попытке определения, где именно дано пролегать линии раздела, определяющей предел распространения «ознакомительных возможностей», то есть линии, определенно отделяющей нечто область предметов ознакомления. Но определить «место проведения» такой линии возможно лишь исходя из признания правомерности нормы, по условиям которой любой вероятной ситуации ознакомления интерпретатора с нечто подлежащим его интерпретации и дано строиться лишь как нечто форме косвенного контакта. Естественно, что восприятие отраженного или испускаемого излучения, а также восприятие активности источника звучания все же подобает расценивать в значении лишь формы косвенного контакта; но аналогичной специфике косвенной формы контакта, тем не менее, дано отличать и, казалось бы, прямые формы перцептивной фиксации - функции обоняния и различения вкуса. Да, и такого рода различению не дано избегать воздействия всякого рода «налагающихся» обстоятельств - от как таковой остроты вкусового ощущения и до перебивки вкуса другим вкусовым фактором или возможного влияния известного из нейрофизиологии «привыкания». Отсюда как таковую возможность построения нечто идеальной конструкции базисной схемы сенсорного контакта непременно и подобает связывать с отбрасыванием любого технического аспекта рецепторного процесса и редукции всякой объектной формы лишь непременно к форме, допускающей возможность ассоциативного учета - стимулу. Каким бы образом ни был бы устроен мир, и какая специфика не отличала бы порядок воспроизводства акта фиксации стимуляции, все одно, как результат фиксации и подобает расценивать не собственно паттерн, служащий для репрезентации объекта, но - лишь нечто «отпечаток» стимуляции, условно сознаваемый как обнаруживающий характер «элементарного». Отсюда все, что стимулирует, будучи расположено за границами «интенционального пула» субъекта, и есть действующий на субъективность мир, а все, что востребовано ассоциирующими процедурами сознания, и есть отпечатки стимуляции или переносимые на такую почву «стимулы». А тогда, поскольку здесь не имеет места выход за пределы фундаментального принципа, определенно исключающего возможность любой интерпретации, выходящей на какой бы то ни было «предстимульный» уровень, то - какой бы она ни будь и какую сложность не предполагай, этой интерпретации и дано сохранить специфику ассоциативной структуры постстимульного ряда. Далее тогда и какое бы то ни было понимание, какой бы не отличал его уровень сложности, никоим образом не обладая возможностью обращения в нечто «отдельное от мира», и обретает принадлежность некоему «общему пространству» понимания в целом, образуемому там, где воздействие мира на субъективность переходит границу стимульного контакта. В подобных условиях все лежащее по ту сторону данной границы и подобает расценивать в части возможной пролонгации объема сознания местонахождением его «запрещенной» зоны, а местонахождением «разрешенной» в смысле деятельности сознания области и подобает расценивать систему фиксаций, порождающих связи интерпретации, восходящих к источникам то и в виде нечто отдельных актов стимуляции. Тогда если признать правомерность подобной оценки, то неким ее возможным развитием равно правомерно признание и особенного определения понятия «денотат».

В той схеме, в которой «все стимуляция» имени «денотат» и дано отождествлять нечто, что, не допуская помещения в запрещенной зоне сознания, и представляет собой в смысле, соотносительном относительно содержания сознания, равно и такого рода структуру постстимульных проявлений, что обнаруживает специфику в известном отношении «тесного» прилегания к источнику стимуляции. То есть «денотат» в этом случае и есть нечто структура, собственно и определяемая оператором познания как наделенная той «добротностью», что допускает признание с его стороны равно же и достаточной в части идентификации посредством ее приложения то и некоего источника стимуляции. Если предложенная оценка верна, а, по нашему предположению, идея «денотативных структур» в той или иной форме характерная любой форме разума - от примитивной до крайне изощренной формы разумности, то и функционалу «добротной идентификации» источника стимуляции дано определять собой и некое следующее общее поле в пространстве нашего понимания. Стоит нашему сознанию разделить «мир» и «себя», и ему, в довольно скором времени и дано прийти к неосознанному представлению о денотативных структурах; и одновременно некое последующее развитие нашей способности синтеза интерпретации не обращается и порождением каких-либо последствий, собственно и означающих возможность пересмотра базисного функционала выделения «денотативной» структуры. В таком случае сознание, едва ли не вслед за самим его становлением и обретает некий методологический стандарт акцепции поступающей из внешнего мира стимуляции, уже не подлежащий изменению в условиях последующего совершенствования. Сознание, таким образом, и выстраивает внутри себя нечто консервативную основу, благодаря чему и обретает идею изначального методологического единства всех практик его направленности на внешний мир.

Огл. Встречная направленность «насыщенности» и «мультизадачности»

С чем согласно даже наивное толкование, индивидуальному сознанию вовсе не обязательно совпадать в объеме его способностей с неким другим сознанием. Мера этому - конечно же, не только различный уровень владения той или иной проблематикой, но и психологические моменты, так или иначе, но существенные с когнитивной точки зрения. Казалось бы, любым подобного рода данным непременно и дано указывать на не иначе, как несостоятельность принципа «единства пространства понимания» поскольку им дано подтверждать не только лишь разнообразие всякого рода «агентов понимания», но равно же представлять собой и свидетельства различий в способности получения или воспроизводства интерпретации. Однако, как нам представляется, различие в способности синтеза интерпретации никоим образом не допускает признания чем-либо могущим нарушить единство пространства понимания. Здесь мы и позволим себе то допущение, что пониманию подобного предмета равно же в состоянии помочь анализ ситуаций, когда собственно сознание и проявляет способность к изменению функционала синтеза интерпретации. Наиболее простым подобного плана примером и правомерно признание случая помещения в иной контекст. Положим, кто-либо не знающий о существовании дробей прибегает к утверждению, что «1» не делится на «3»; тогда разъяснение ему возможности использования дробей и дополняет его представления в части, что теперь он уже вынужден признать возможность такого деления. Но мы здесь все же прибегнем к иному примеру, очевидно и обнаруживающему факт нарушения способности синтеза интерпретации в случае угнетения или пересечения выполняющего подобный синтез процесса некоей условно «встречной» активностью. Явным же результатом такого рода воздействия и дано обратиться утрате управления в обстоятельствах, когда не будь такого «встречного» воздействия и полный контроль над выполнением подобного поступка не составлял бы то и какой-либо проблемы.

Положим, сержант обучает новобранца предполагающему все же наличие некоего навыка действию «наматывания портянки». Сам сержант до автоматизма натренирован в совершении этого действия и предпочитает учить такому искусству посредством наглядного примера, обнаруживая совершенное владение действием. И одновременно для сержанта очевидную сложность дано составить собой задаче изложения словесной инструкции, могущей заменить наглядную демонстрацию. Более того, если предложить сержанту одновременно наматывать портянку и комментировать совершаемые действия, иной раз ему равно доведется обнаружить и неспособность справиться с выполнением подобной привычной для него операции. В этом случае если мозг человека расценивать как условный аналог цифрового процессора, то «сержанта» и подобает характеризовать как испытывающего затруднения с поддержанием «мультизадачного контроля» за выполнением одновременно нескольких операций. В таком случае, как именно подобную ситуацию и доводится толковать наивному пониманию? Скорее всего, для подобной незамысловатой интерпретации все же предпочтительно разрознить пространство понимания, указывая на то, что «монозадачный режим» следует понимать одним специфическим функционалом сознания, а мультизадачный - иным. Но, насколько нам дано судить, разделению на «мультизадачный» и «однозадачный» порядок исполнения еще не дано исчерпывать полного объема особенностей некоей процедуры мышления. Но тогда, прежде чем предложить какую-либо спекулятивную оценку, нам все же подобает продолжить ряд поясняющих примеров, в частности, напомнив об умении пения дуэтом уже предполагающем и особую тренировку, а не просто совершенствование вокала, но равно же привычном и при наработке необходимого навыка. Вокалисту, поющему дуэтом, дано формировать не просто навык контроля собственного пения, но и пения партнера, умение ведения партии в унисон. Если предложить здесь и такой пример, как случай принуждения драматических актеров в некотором много раз сыгранном спектакле к повышению темпа диалога, то здесь также ожидаема ситуация нарушения синхронности, вытекающей из требований сценария. Наконец, столь существенный для игровых видов спорта способ «обводки» соперника явно предполагает рассеивание внимания жертвы посредством быстрого чередования игровых движений нападающего. Тогда в чем же следует видеть смысл использованных нами примеров? Такой смысл и подобает предполагать в признании существенности для контроля мультизадачной ситуации не только наличия ряда подлежащего одновременному исполнению функций, но и фактора темпа переключения внимания. Так, если поставить перед сержантом задачу наматывать в учебных целях портянку медленнее, чем на деле, то здесь равно возможно предположение, что в подобной ситуации ему все же доведется найти нужные слова для объяснения совершаемых им действий. В таком случае, если судить теоретически, какому именно фактору и дано определять те ограничения по темпу, чему дано допускать наложение на функцию контроля совершения поступка?

Поиск ответа на поставленный нами вопрос и подобает начать принятием допущения, что анализ способности контроля совершения поступка явно предполагает принятие во внимание не только условия ограничений по темпу, но и условия влияния уровня насыщенности событий на способность выработки реакции. В таком случае и сознанию, как подобает допустить, дано отторгать не как таковые мультизадачные ситуации, но - форму их воспроизводства, собственно и требующую от него поддержания той скорости совершения действий мышления, которую сознание зачастую просто не в силах обеспечить. То есть - дано иметь место и той ситуации, когда сознание еще не готово ответить образованием ассоциации на некий только что воспринятый стимул, как ему подается и некая следующая порция стимуляции. Или, иначе, сознанию дано претить не как таковой мультизадачности, но той специфике последовательности стимуляции, что не позволяет ему уложиться в характеристики уровня быстродействия. Отсюда и возможно то допущение, что существование типов сознания, разделенных по признакам различной адаптации к выполнению мыслительных действий, не нарушает единство «пространства» сознания как системы, способной оперировать не только в порядке прямой обработки стимула, но и подключать, например, к данной обработке хранящиеся в его памяти данные. Сознанию, таким образом, не только лишь дано располагать возможностью «обработки данных в реальном масштабе времени», но и возможностью использования приема изменения масштаба времени, задаваемого запросом. Любое специфичное по качеству сознание, начиная от примитивного и завершая сложным, и подобает расценивать как систему, чью функциональность определяет не только условие соотносительного ограничения «время запроса / время обработки», но и нечто «потенциал адаптации» средств обслуживания и, в том числе, памяти. В таком случае и память в ее соизмерении с функционалом сознания уже подобает расценивать как нечто присущий сознанию аппарат его «встроенной» подсистемы, с одной стороны, поддерживающей работу сознания, и, с другой, обращающейся объектом управления со стороны сознания. Тогда какие именно особенности и подобает принимать в расчет в случае возникновения конфликтной ситуации между способом задания задачи и способностью сознания к формированию отклика на заданное подобным образом возбуждение?

В этом случае, если определиться с предпочтением не иначе, как в пользу защищаемого нами принципа единства «пространства понимания», то анализ мультизадачной ситуации и подобает повести в соответствии с условием доминирования «более медленного действия». Положим, не только сержант, но и профессор практически так же ловко способен намотать портянку, но если сержант все же опережает его в скорости намотки, то профессор наделен способностями куда большей живости объяснения, нежели наматывания портянки. Тогда для сержанта мультизадачная операция «демонстрации намотки портянки» и потребует выполнения со скоростью объяснения, а для профессора - со скоростью намотки. Но здесь, так или иначе, и как таковому нашему выводу не избежать и некоторой доли вульгарности, однако принципиально здесь признание лишь такого существенного момента - не окончательности любого возможного «ограничения по темпу». Равным же образом тому же самому правилу, что и правило, позволяющее наложение на «ограничения по темпу», доводится действовать и нечто правилу, тогда уже вытекающему и из нечто «ограничения по объему». Положим, некую музыку дано прослушивать неискушенному слушателю и профессиональному музыканту, и для неискушенного слушателя важна лишь глубина эмоционального впечатления, когда профессиональный музыкант фиксирует саму композицию лишь в качестве реакции «второго плана» равно же лишь в порядке дополнения отмечаемых его сознанием качеств достоверности исполнения. Тогда если и попытаться поставить перед каждым из них задачу анализа прослушанной музыки «в полном объёме», то дано иметь место вступлению в силу правила доминирования «более сложной операции выявления фактов»; так, для слушателя выявление фактов из области музыкальной культуры породит существенную сложность, и его анализ тогда и обнаружит характер незавершенного. Или, в случае следующего примера, когда некоторого профессионального музыканта будет отличать эмоциональная сдержанность, то без необходимого богатства ощущений и его анализ равно не обнаружит должной достаточности. Тогда если этому нашему рассуждению и не дано заключать ошибки, то в отношении «пространства понимания» дано обнаружить свою справедливость равно и закону потенциальной возможности: понимание ограничено условиями актуальных тренированности и широты обеспечивающего его сознания, но явно не предполагает ограничений со стороны потенциально доступных возможностей. Или - тогда уже в части выхода на нечто единое «поле потенциальных возможностей» понимание и не следует видеть зависимым от субъективно особенного, а потому в части такого рода «потенциальности» и подобает расценивать как несомненное единство. Как таковой же случай конфликта между специфическими составляющими «насыщенности» и «мультизадачности» понимания и подобает воспринимать как нечто проекцию актуально доступных возможностей, фактически задаваемых лишь непременно в частном порядке и потому и не вторгающихся в сферу нормирования потенциально доступных возможностей понимания.

Огл. Ошибка «замыкания», присущая практике изощренной фильтрации

Настоящую стадию нашего анализа подобает открыть представлением такого примера: скажем, имеет место математик, явно пренебрегающий суждениями философа, рассуждающего об определениях математических категорий. Речи философа, чьим суждениям дано прибегать к использованию понятия «число» слуху математика дано воспринимать как характерно грубые: ему не дано уже мыслить состоятельности фундаментальной модели математики без замены данного понятия на комплекс понятий, характеризующих различные формы репрезентации величины. В частности, наполнением такого комплекса ему и дано понимать понятия, выражающие собой ряд частных градаций - «натуральные числа», «целые неотрицательные», «целые», «рациональные», «действительные» и даже фактически только относительно обоснованно утверждаемые в подобном статусе «комплексные числа». Для математика рассуждению философа дано смотреться характерно «диким» равно и по причине отсутствия привычных его слуху категоризующих понятий «группа» и «полугруппа». Схожую картину доводится раскрыть и диалогу философа и биолога: мир живых существ в привычном биологу представлении допускает распределение в порядка 30-ти высших таксонов класса «царств», выстраивающих столь несхожие конфигурации жизненной организации, что перенос признаков между таксонами или какая-либо их универсализация представляется ему немыслимой. Однако узко профессиональному подходу этих специалистов не дано исключать и того возражения, чему дано исходить от философии и здравого смысла, - собственно и указывающего, что любой характерно далекий от сложных категорий математики простой вычислитель способен успешно справляться с делимостью чисел, что в строгом понимании и определены как «множество рациональных чисел». Равно умственные потребности обывателя дано закрывать и той примитивной таксономии, что выделяет среди многообразия живого всего лишь растения и животных и олицетворяет такие типы признаком совершения обмена веществ внутри телесных форм, образующих телесные структуры и растений, и животных. То есть рациональная практика обретения кассиром комплекса присущих ему представлений - равно и полное неведение относительно теоретического аппарата науки математика и - одновременно успешность в практическом вычислении. В таком случае нашему анализу, опирающемуся на предложенные здесь оценки как на некие существенные аргументы, и дано обратиться к попытке доказательства, что употребление предельно совершенного научного аппарата придает нашим знаниям лишь «финальную доскональность», но - не обращается и какой-либо ревизией определенного плана общих принципов, обнаруживающих очевидность в случае употребления примитивного аппарата. В смысле структуры «пространства понимания» финальной пунктуализации знаний никоим образом не дано предполагать признания источником построения такого рода комплекса отношений, что мог бы расцениваться в значении причины или прямого исполнителя при проведении демаркации между знаниями условно «высшего» и «низшего» порядков.

Итак, нашему рассуждению дано ожидать обращения и на такой предмет, как процесс обретения знания, предельно совершенного в своей достоверности, чему дано допускать отождествление под именем «фильтрации»; как мы понимаем, как таковой действительности этого процесса вряд ли дано предполагать какой-либо критики, чего нельзя сказать о нашем выборе имени этого явления. Тогда и подобает пояснить, что прямую причину избрания нами для описания данного явления имени «фильтрация» и дано составить обстоятельству, что ориентированное на получение высокоточного результата совершенное знание допускает работу только с нечто в высокой степени предметно стабильными объектами. Или, иначе, предсказательному решению высоко точного знания и не дано утрачивать определенности лишь в случае безусловного исключения любых мыслимых предпосылок какой-либо предметной эрозии. Как таковой функции предотвращения такого рода эрозии непременно дано предполагать использование лишь «тонкого среза» предметного содержания, в функциональном смысле очевидно напоминающего процесс фильтрации (другая метафора подобной операции – «тонкая сепарация»). В стремлении к обретению подобного функционала «высокая наука» и определяет для себя цель выхода на уровень, обеспечивающий возможность своего рода мереологической монотонности моделируемого содержания, и потому нам подобает обратиться к рассмотрению проблемы, какая именно специфике реакций дано отличать мереологически «не монотонный» формат содержания в отличие от более строгого монотонного формата. На наш взгляд, наиболее существенную специфику содержания, вполне доступного для выражения и в не монотонном формате, доводится составить избирательной форме реакции на ассоциацию с другим содержанием; очевидной иллюстрацией здесь следует понимать внезапную поломку механизма или инструмента или просто гвоздя от действия, которое ранее он многократно выдерживал. Или, скажем, другая иллюстрация - некоторое блюдо может не позволять приготовления или приготовления с должным качеством в неподобающей посуде. В таком случае и основной функцией налагаемого «высокой» наукой фильтра и подобает понимать создание условий, при которых задание предметной специфики непременно позволяло бы исключение возможности расщепления качеств, отождествляемых с данной предметной формой. Но одновременно и само собой необходимости в наложении подобного фильтра никоим образом не дано означать, что при грубом указании предмета всякому его качеству дано предполагать и наступление случая «нежелательного» расщепления. Тогда та весьма любопытная форма развития подобной «логики фильтрации» как отказ от предметной модели в пользу модели выделения «функциональных линий» и позволит построение для комбинации некоего предметного множества то и нечто модели пусть грубой в предметном отношении, но такой, у которой начало адекватности и задано условием недопустимости какого-либо расщепления. Другое дело, как тогда соотнести с грубоватой простотой такого рода решения равно и практику выделения предметных оснований то непременно на положении «абсолютно изолирующих»?

Скорее всего, приверженности «высокой науки» применению непременно же изолирующей практики выделения предметного содержания и дано предполагать ее объяснение психологическим востребованием. В стремлении к приданию аппарату научного познания насколько только возможной функциональности науке явно дано испытывать необходимость в придании ее представлениям универсального характера относительно всего важного ей круга задач; здесь, скорее всего, и как таковые условия задачи также предполагают наделение спецификой «типовых» условий задачи. Однако насколько нам дано судить, для современного уровня возможностей построения картины мира с пока что пока не более чем рахитичным состоянием онтологического моделирования, такую постановку вопроса все же подобает определять лишь когнитивной иллюзией. Тем не менее, такой установке, сочетающей в себе стремление к точности и универсальности, и дано обращаться запретом на любую возможность использования более строгих характеристик в более грубой и более универсальной модели, что, на наш взгляд, и подобает расценивать как разрушение единства пространства понимания. Напротив, приверженности принципу единства пространства понимания и дано предполагать тот вывод, что функционально эффективному дроблению пространства понимания, выделению в нем позиций с максимальной самотождественностью, равно не дано означать и запрета на выделение присущего миру свойства переносимости признаков. Отсюда с когнитивной точки зрения пространство понимания и подобает расценивать как нечто «систему ячеек», конституируемую как общность непременно же благодаря повсеместной возможности переносимости признаков между отдельными ячейками. Подобной системе, хотя ей и дано предполагать возможность относительной изоляции признаковых форм, равно никоим образом не дано предполагать и их полной изоляции, иначе бы такая простая и обыденная вещь как операция взвешивания зелени на рычажных весах просто позволяла бы отождествление как категорически недопустимая.

Огл. Иллюзия задания действительности особого «вербального мира»

Так или иначе, но не только философскому сообществу дано разделять представление, что определяет вербальную репрезентацию действительности образующей тот обособленный «мирок», чьи элементы или члены определенно отличаются от любого иного локального или частного «мира» (или - фрагмента мира), к примеру, мира чувственного восприятия. Приверженцев такой оценки в их чувстве правоты особо укрепляет реальность группы понятий с очевидно «вербальным» корнем, наподобие «проникновенности», «целеустремленности», «философичности», «симулякра» или «интегральности». Тем не менее, нам в этом случае дабы не низводить наш анализ до примитивного истолкования антитезы «элементарное – синтетичное», и подобает обратиться к попытке определения, какое существенное и принципиальное отличие следует отождествлять отношению несходства между «вербальным» и «чувственным». Далее, вполне возможным кажущимся «существенным» посылом такого отношения и правомерно признание той особенности, что в отличие от ощущений понятийное наполнение вербальных носителей понимания позволяет создание особого «пространства реакции», то есть одним лишь вербальным носителям понимания и дано исполнять функцию содействия нашему сознанию в качестве нечто «средств побуждения». То есть - отсюда и дано следовать тому представлению, что не иначе, как прочтению или восприятию на слух таких слов как «проникновенность» и «философичность» и дано инициировать в нашем сознании набор ассоциаций, что, быть может, и определяется как исключающий возможность вызова посредством перцепции. Однако здесь также подобает принять во внимание, что такие условные фигуры как любитель классической музыки или абстрактной живописи вряд ли бы поддержали предложенное толкование. Между тем, представлению об исключительности вербального инструментария дано предполагать и некое существенное развитие: присущее тому или иному индивиду характерно несовершенное владение вербальным инструментарием равно же закрывает для него тогда и любую перспективу самостоятельного синтеза подобных ассоциаций или структур интерпретации. Тем не менее, отсюда не дано следовать и какого-либо запрета на образование ассоциаций, чуть ли не в равном качестве допускающих порождение посредством и вербальной, и - перцептивной инициации. Если это так, то мир вербальных средств и позволяет признание допускающим некое перекрывание с миром результатов перцепции, хотя это не препятствует и присутствию в его составе тех форм, что подлежат отождествлению как предметы его «исключительной» принадлежности. А далее, если признать необходимым равно и углубленный анализ подобных оценок, то в существенной части его и подобает расценивать как прямо повторяющий обсуждение представления, категорически исключающего любую возможность разделения посторонним чьёго-либо чувства боли. Однако как доводится следовать из некоего анализа проблемы боли, принцип полной неповторимости чувства боли выделяет и характерная особенность как определенно не удовлетворяющего той существенной установке, чему именно и дано подлежать признанию когнитивным, а, следовательно, в какой-то мере и социально обретенным началом, непременно порождающим потребность в выделении универсализующих оснований. Специфику преодоления условия изоляции, отличающего те или иные представления, нередко даже «с потерей качества» и подобает расценивать как нечто «непременное отличие» когнитивного пространства от пространства индивидуального восприятия.

Наше согласие с правомерностью предложенного здесь подхода и позволяет нам отказ от рассмотрения предмета несовместимости оснований вербального и перцептивного пространства: очевидно, что в части когнитивного качества вербальное пространство подобает расценивать на положении не более чем «потомка» социально усредненного перцептивного пространства. Более того, следование данному основанию равно позволит и пренебрежение анализом специфики «генетического» качества вербального пространства: некое содержание, наделенное вербальным происхождением, лишь стоит ему обрести возможность возвращения в «пред»-перцептивное пространство внешней стимуляции, немедленно и обретает принадлежность перцептивному пространству. Или - существенной спецификой всякого элемента пространства понимания и правомерно признание вовсе не характера генезиса, но - не более чем функционала открытости для осознания. Но, в таком случае, в чем именно «с позиций понимания» и подобает различать некие содержательные формы или содержательные «начала»? Такого рода специфике прямо и дано предполагать отнесение к нечто транспортной функции, несколько иначе устроенной у вербальных понятий, нежели чем у своего рода «прямого» чувствования. Как бы ни изощрялось чувственное восприятие, ему, если допустить здесь возможность грубой меры, равно недоступна возможность обращения такого рода оператором переноса содержания, которым не иначе, как «просто и непринужденно» дано обращаться вербальной структуре. Тогда и естественное продолжение настоящего анализа дано составить рассмотрению фундаментальной «телеологии» вербального синтеза. Здесь же нам дано располагать и такой возможностью как следование выводам некоего выполненного нами исследования, собственно и определившего такую причину использования вербального аппарата коммуницирования как необходимость отделения представления о ситуативной картине «вообще» от как такового «живого контура» подлежащих обозначению обстоятельств (данное отношение мы обозначили под именем «дегибридизации» – (6).

Для вербальной структуры лишь в том случае и открывается как таковая возможность обретения качества «вербальной структуры» если она допускает позиционирование и на положении не отождествляемой уникальной преходящей ситуации при одновременной возможности достаточной презентации контура фиксируемого денотата. И одновременно функционалу вербальной презентации при всей его обособленности от собственно денотата не дано обращаться и нечто условием, как-то ограничивающим способность денотата располагать достаточностью для представления посредством использования вербальных средств. Если это не так, то возможно предположение действительности равно и такого нечто, что не подлежит репрезентации посредством именования, и хотя технике явно дано замещать именование инженерной графикой, такое ее решение все же подобает расценивать и не иначе, как функциональное, но никоим образом не предполагающее принципиального смысла. Кроме того, в данном продолжении нашего анализа, дабы избежать его обращения к рассмотрению иллюзий, и подобает последовать допущению, что основанием вербального означения и правомерно признание интенции, вовлекающей индивида не более чем в переживание обстоятельств, непременно допускающих возможность вербального «отображения». Если последовать предложенной посылке, то для вербального не исключена и его способность отображения иллюзорного, если и расценивать такое иллюзорное как «переживаемое в» роли иллюзорного. Тогда в целом определяемым здесь посылкам и дано предопределить возможность формулировки нечто принципа «предела вербального», то есть предполагающего именование, но не предполагающего ситуативного переживания. Да, не исключено бытование и такого рода форм, и таковыми и правомерно признание тех же структур «пустой фонемы», известным по примерам функционального или художественного вымысла, «сепулек» и «бармаглотов», но и вопрос их данности на положении вербальной структуры все же подобает оставить открытым.

Тогда настоящим результатам выполненного нами анализа равно дано предполагать и то следствие, что «качеству вербальности» непременно дано допускать признание равно и качеством принадлежности единому или «общему» пространству переживания потенциально представимого. А далее если допустить постановку вопроса и о способности отвлеченных конструкций, в частности, абстракции, означающей собой тот же «денотат» допускать переживание лишь на положении «ситуаций, вычленяемых из последовательности вербального процесса», то признанию правомерности подобной формулы и дано обращаться действительностью проблемы вербальной вложенности в как таковые связи вербального построения. Более того, отсюда равно мыслима и нечто прогрессия состояния подобной вложенности, что при приближении к бесконечности допускает становление и нечто состояния «полного разотождествления» чувственного и вербального пространства. Если же подобный предел определенно невозможен, то - как таковой подобного рода невозможности и дано обращаться проблемой «последнего элемента» такой последовательности, именно потому и «последнего», что он исключает любую возможность вложения какой-либо вербальности. И здесь, поскольку уже не остается ничего иного, помимо обращения к предмету обустройства человеческой психики, то и такие как бы никак «не знающие вербальной делимости» фрагменты или элементы психики и будут позволять признание чистыми формами чувственного ощущения. А потому и как таковому комплексу «пространства понимания» и дано допускать отождествление как нечто синтетическому единству вербального и чувственного формата заполняющего содержания, где начало подобного единства и составляет собой проективная «общность укоренения» и одного, и другого формата. Или, иначе, вербальный и чувственный «отделы» пространства понимания и подобает расценивать как образующие никак не предметную, но любым образом лишь репродуцентную форму общности. Не какой-либо эмпирический опыт, но всего лишь элементарная логика и позволяет осознание обстоятельства, что притом, что для вербального явно не исключена возможность нахождения достаточно «далеко» от чувственного, ему равно не дано располагать и возможностью какого-либо отчуждения от чувственного. На наш взгляд, как таковое предположение подобного «отчуждения» и есть не иначе, как некое заблуждение вербального максимализма.

Огл. Синтетическая природа условия единства пространства понимания

Вполне возможно, что показанное выше присущее нам видение единства пространства понимания равно же таким образом ограничено, что ему не удается охватить и своего рода «полной мощности» данного множества, но, тем не менее, и такого рода объему презентации данного множества уже дано указывать на наличие у него и некоей сложной структуры. Тогда, прежде чем обратиться к попытке синтеза такой предполагаемой нами сложной структуры, нам все же подобает перечислить все выделенные выше четыре условия, каждое выражающее собой одну из обязательных составляющих единства пространства понимания. Первым такого рода условием и правомерно признание характерного сознанию единообразного порядка проецирования на самоё себя условий внешнего мира, в его качестве характерного функционала собственно и образующего консервативную основу методологического единства всех отличающих сознание практик направленности на внешний мир. Вторым такого рода условием дано предстать и условию открытости для сознания того единого поля потенциальных возможностей, что непременно исключает любую возможность наложения условия исчерпания, задаваемого посредством неких актуально заданных способностей сознания. Данному условию и дано предполагать признание не иначе, как условием невозможности формирования такого сознания, для которого (не инструментальная) перспектива развития его возможностей понимания отличалась бы от перспективы некоего другого сознания. Положение третьего условия в данном перечне и подобает отвести условию открывающейся у пространства понимания способности обращения такого рода средой переносимости признаков, что непременно допускает лишь относительную, но никоим образом не абсолютную изоляцию. И, наконец, четвертое условие единства пространства понимания дано составить условию, означающему одинаковую приводимость к чувственным «корням», что чувственного подмножества содержания пространства понимания, что его вербального подмножества. В любом случае, всякий выраженный в вербальной форме элемент содержания пространства понимания и подобает расценивать как нечто сложно организованную ссылку на некий комплекс начальных любым образом чувственных ассоциаций. А далее обобщение всех в целом четырех условий единства пространства понимания и обусловит правомерность оценки, определяющей не только присущую пространству понимания замкнутость на нечто общую область и изначальную деятельностную практику, как, здесь же, определяющей и непременную общность раскрываемых им перспектив. Отсюда пониманию дано ожидать признания то и такого рода сочетанием «функционала и потенциала», что никоим образом не исходит из какой-либо внутренней характеристической (признаковой) изоляции, и что в любом случае не отличает специфика и обращенного на самое себя построителя структур интерпретации. Понимание непременно дано отличать такого рода его принципиальной особенности как присущая ему специфика одновременно и единства деятельности и единства направленности, и в развитие данного положения и прямая невозможность для него ни абсолютного разнообразия, ни положения как собирателя содержания, определяемого как полностью оторванное от источника порождения. Отсюда специфику пространства понимания и дано составить не иначе, как единству в части предоставления процессу синтеза интерпретации возможностей связывания неких начальных посылок с неким же уровнем завершения понятийного синтеза. Что же именно дано означать подобному положению, нам и подобает объяснить ниже.

Но начать подобное объяснение все же следовало бы с попытки устранения функциональности, то есть исключения из анализа понятий «стимуляция», «интерпретация» и «понимание», с их замещением на не более чем логическую схему возможности «построения связи». Положим, нам дано располагать чем-либо, что прямо исключает любую возможность ассоциации в состав чего-либо иного, не только полностью, но и по частям, но одновременно это нечто отличает и способность влияния на такое иное то и посредством действия «возмущения», то есть рекомбинации условий, определяющих специфику структуры-акцептора. Далее, такой структуре доступна возможность действия не просто как передатчику или хранителю возмущения, но ей равно присуща и возможность выделения возмущения на положении характеристической (признаковой) схемы и такого помещения его на хранение, что позволяет употребление данной ассоциативной зависимости не только ей одной, но предоставляет такую возможность и другой аналогичной структуре. Тогда в смысле доступных подобному процессу возможностей «связывания» принцип «единства» и подобает расценивать как нечто возможность наделения функцией связывания любой из позиций, где она не была бы определена в составе механизма поддержания способности сознания. И одновременно операторам усвоения функционала связывания также дано обнаружить и нечто специфику присущего их взаимным отношениям наложения фрагментов структур одного оператора на структурирующие зависимости другого (см. также). Такая картина и позволяет предположение, что прохождение стимулирующего посыла непременно определяет последовательность трансляции, когда первоначально посыл вступает в зону чувствительности, далее переходит в зону сенситивного фильтра, затем - в зону постсенситивной проекции, и, возможно, перемещается в зону выделения конфигуративной структуры, и, наконец, оседает в зоне ассоциирующего упорядочения. Возможно, подобному зонированию дано носить и куда более сложный характер, но данное условие уже не существенно для установления лишь «факта» такого зонирования. Также возможно, что подлежащим прохождению возбуждения зонам также дано располагать спецификой и характерной «геометрии», и потому траектории «транзита» возбуждения дано соответствовать и своего рода «трассе», выходящей из одной из зон трансляции в некоей особенной точке и входящей в другую зону трансляции равно в другой особенной точке. А также, если возбуждение предполагает возможность прохождения и в обратном направлении, то для такого прохождения ему равно будет придана и возможность выбора трассы, явно отличающейся от трассы его следования в прямом направлении. Тогда если исходить из специфики всего лишь логической модели, то и «возможность выбора произвольной траектории» в среде, зонально упорядочивающей размещение позиций, выражающих данную траекторию, и подобает расценивать как ту характерную особенность, что позволяет отождествление в качестве условия единства данной среды или условия недопустимости для нее «траекторного» или «вертикального» структурирования. Однако подобная в определенной мере произвольная модель «свободы связывания» все же описывает некоторую воображаемую идеальную, или, по существу, не более чем логическую структуру. В таком случае, каким именно особенностям и подобает отличать нечто предметно специфическую среду «интерпретации», если и допускать ее отделение от идеальной структуры среды «связывания»?

Скорее всего, в среде «связывания» дано обнаружиться и нечто «тяготениям», связывающим между собой точки различных зон, как, в частности, в случае выделения особого тракта структурирования определенного рода чувственности, например, визуальной или слуховой. Характерный пример - та же специфика абстрактного мышления в присущем ему качестве надстройки над функционалом слуховой перцепции. В таком случае, что именно и подобает расценивать как нечто «реальное» единство отличающего сознание пространства способности интерпретации, как, все же, допускающего определенные возможности вертикальной интеграции? Во-первых, здесь и подобает начать с обращения к предмету способности содержания мира вызывать в нас активность не только не более чем одного чувственного канала, но одновременно и нескольких каналов, например, как огню дано действовать и жаром, и свечением, а водопаду - шумом, влажностью и процессом бурления. Физическому миру, условно допускающему разделение на формы как бы «изолированных» явлений, все же не дано действовать на нас посредством одного изолированного канала, но приводить в действие сразу несколько налагающихся каналов; функциональная интеграция чувственных каналов, проявляющаяся в способности такого наложения, тогда и образует структуру кроссинтеграции чувственных каналов. В этом случае пространству понимания и дано допускать отождествление как «единому на чувственном уровне» то не иначе, как в отношении, что ему равно же дано предполагать и возможность взаимной проекции и транспроективной (опосредованно проективной) связи любого чувственного канала с любым. Если же от «зоны чувствительности» перебраться на противоположную сторону в «зону ассоциации», то здесь при общем несходстве разных ассоциаций, например, математической и структурно-категориальной интерпретаций, также следует понимать возможной и «транспроективную» связь ассоциации, принадлежащей некоему определенному типу, с другой такой ассоциацией, принадлежащей любому иному типу. Помимо «транспроективности» здесь равно правомерно признание реальности и такого рода специфики, как действительность подобного свойства транспроективности пространств-трансформеров как для организационных, так и для мотивационных специфик интерпретации. То же самое справедливо и в отношении сквозной структуры транспортных форм интерпретации (слов), явно позволяющих посредством созначимости построение равно же охватывающего и весь лексический корпус «пространства вербальной интерпретации». Например, использование способа смыслового сближения вполне позволяет построение ряда-трансформера «человек – мужчина – солдат – стрелок». Отсюда условность «единства пространства понимания» и подобает расценивать как нечто область действия правила всегда возможного трансформативного перехода: если пониманию дано допускать возможность выражения нечто посредством использования одного средства интерпретации, то подобная ассоциация никак не обращается наложением запрета и на выделение здесь со-организованных возможностей приложения другого средства интерпретации. Итак, поэтической лирике явно дано ожидать обретения параллели и в математических представлениях, а сверхсложному решению - то и наложения на него представления о нечто «эстетике вычисления». Хотя лучшим такого рода примером все же подобает понимать эстетическую значимость пропорции по имени «золотое сечение» или использование понятия «дерево» для обозначения разветвляющихся моделей в формальных теориях. Но и представленные здесь примеры не следует рассматривать как свидетельства перспективы утраты понятиями их качества однозначности, сколько их подобает расценивать как подтверждающие принцип невозможности наложения на условие доступности предмета для интерпретации такого ограничения, как допустимость лишь единственной формы подобного рода доступности. Любой предмет, какую специфику ему и не доводилось бы представлять собой, непременно позволит возможность описания то и посредством сразу нескольких возможных моделей, и тогда и как таковую возможность слияния нескольких разнородных моделей «через моделируемый предмет» и подобает расценивать как основное условие, собственно и предопределяющее единство пространства понимания.

Огл. Заключение

Настоящему рассуждению, чей стиль, скорее всего, следует признать близким форме отстраненного философствования, ни на одном из его этапов не довелось уделить внимания то и собственно условию остроты поднимаемой в нем проблемы, - какие же, собственно говоря, угрозы и дано нести состоянию «разделения» пространства понимания? Как мы позволим себе оценить, любому поиску такого рода угроз непременно подобает учитывать такого рода возможности. То есть - подобает обратить внимание на угрозу обращения понимания системой нечто слабо связанных сфер, каждой из которых тогда специфична и сугубо собственная, рациональная лишь для данной практики описания мира методология построения интерпретации. Если это так, то какие именно неудобства или опасности и дано нести с собой такого рода способу представления содержания мира? Конечно, здесь явно невозможно признание предосудительной той же ситуации исключительного владения манерой речи по имени «проза» при одновременном незнании собственно природы этой манеры «как прозы»; также невозможно понимание предосудительным и наделение здравого смысла качеством высшей меры справедливости суждения, порождаемого такой формой мышления. Конечно, подобные состояния неведения или «сознания безусловной правоты» явно правомерны, но им дано утрачивать правомерность равно и в отношении, что они никак не обеспечивают равно же и возможность порождения результативного скепсиса. Поскольку не иначе, как возможности формирования результативного скепсиса и дано допускать ее признание существенной, то одной лишь угрозе ее блокирования уже дано оправдывать нашу попытку определения содержания той условности, что позволяет отождествление не иначе, как условие «единства пространства понимания».

03.2008 - 02.2022 г.

Литература

1. Солсо, Р., "Когнитивная психология", М., 2002
2. Шухов, А., "Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции", 2004
3. Шухов, А., "Круг проблем философской теории восприятия", 2004
4. Шухов, А., "Сущность информации", 2005
5. Шухов, А., "Феноменология образа (функция "образ" в трактовке философского идеализма)", 2004
6. Шухов, А., "Дегибридизационная модель возникновения естественного языка", 2007
7. Шухов, А., "Неполнота решения задачи объективации", 2005
8. Биттнер, Т., Смит, Б., "Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения", 2003
9. Шопенгауэр, А., "Мир как воля и представление"

 

«18+» © 2001-2022 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.