раздел «Философия сознания»

Эссе раздела


Сознание в статусе «надформы» интеллекта


 

Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции


 

Теория здравосмысленных решений


 

Онтологический статус психики и его оценка академической философией


 

Психика или сознание? Карта позиций по проблеме когнитивного процесса


 

Феноменология образа


 

Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции


 

Эмоции рационального происхождения


 

Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания»


 

Сознание


 

Тройная миссия сознания


 

Моделирование субъективной реальности


 

Единство «пространства понимания»


 

Понятие «мышление» в свете функциональной нагруженности


 

Чувство прекрасного


 

Эпический кретинизм


 

Навык прочтения - напрасный дар познания


 

Метапредставления у животных: мнение скептика


 

Материя и сознание


 

Первичность материи и вторичность сознания


 

Единство «пространства понимания»

Шухов А.

Содержание

Если предполагать такой способ рассмотрения вынесенного в заголовок настоящих размышлений предмета «пространства понимания», как придание его исследованию качества научной достаточности, то такое исследование и следует понимать принадлежащим области опыта науки, известной под именем «психологии». Тем не менее, мы все же рискнем предпринять попытку рассмотрения подобного предмета не более чем посредством возможностей, предоставленных функционалом философской рефлексии. Фактически оперируя лишь представлениями обыденного опыта, мы и попытаемся доказать действительность таких форм или структур деятельности, пусть даже только когнитивной, чей порядок ведения и подразумевает способность «понимания» составлять собой значимый в деятельностном разрезе источник контроля и регулирования поведения. Собственно доказательство значимости «понимания» для деятельности мы и построим в форме обращения к корпусу накопленного человечеством наивного (или, в употребительном толковании, «практического») опыта, хотя такой опыт, казалось бы, и следует определять как своего рода «нерушимо» целое, что непременно исключает выделение отдельных элементов и частей для всякого использования во вторичном синтезе. Здесь следует подчеркнуть, что традиционно «здравый смысл» явно заявляет приверженность пониманию, определенно исключающему всякую возможность переноса навыков управления поступком из одного направления деятельности в другое. Подобную особенность мы и позволим себе определить как свойственную практике понимания идею изолирующей специализации. Мы же, напротив, привержены полностью противоположной идее, и наша критика принципа «специализации» именно и адресуется интерпретации, что иной раз исключает признание слабо структурированных концептов как все же знающих известную связь с универсальным началом мироощущения, а потому и не допускающей и малейшей возможности их подстановки в какой-либо типологический ряд.

Представления, началом синтеза которых и выступает принцип изолирующей специализации, тогда и позволяют обращение важнейшим мотивом для разбиения форм понимания на ряд исключающих смешение видов, что и находит выражение не только в закрепляемом за ними статусе «особенных» представлений, но и в наделении элементов объектной структуры мира специфическими признаками характерной «уникальности». Идея подобной «уникальности» и находит продолжение в корпусе логического познания, когда объект, подлежа помещению в объем пространства понимания в статусе одного из субъектов, что и находит выражение в понятии «денотат», здесь же предполагает и невозможность отождествления в качестве элемента такого пространства, то есть - «не смешивается» с самим вмещающим его пространством. Иными словами, условный «практический опыт» и позволяет обнаружить, что при ведении деятельности познания человек и отдает предпочтение взаимодействию с определенной системой разнообразных процессов когниции, исключающих пересечение и одновременно определяющих возможности его регулирующего вмешательства, на что в нашем исследовании мы и попытаемся ответить идеей некоторого альтернативного понимания. Для нас локальная структура понимания, регулирующая определенный вид деятельности невозможна в отсутствие возможности соизмерения с нечто общей «онтологией» понимания, как в нашем смысле и воплощаемой ею типической абстракции просто не дано не обладать возможностями переноса и на почву некоторой другой специализированной схемы. Более того, мы просто не сомневаемся в существовании подобной возможности, фактически игнорируемой лишь по причине наивности некоей оценки действительного наполнения человеческого поведения и мышления.

Огл. Стимульный контакт - линия границы между сознанием и его «запретной зоной»

Одной из форм, подлежащих определению в качестве избранных предметом настоящего исследования только кажущихся состояний «недоступности для переноса» (допускающих возможно исключительно «характерного» выделения) и следует понимать ситуацию наделения неких представлений спецификой позиционного неподобия. В простейшем случае таковы «устойчивые представления» на фоне их соизмерения с нечто преходящими «ассоциациями», однако с позиций собственно и любопытной нам постановки задачи здесь скорее следует понимать актуальным не разделение представлений по степени «доработки», но именно свойственное им разделение по степени «глубины» осознания. Тогда если не обращаться к построению нечто «онтологии» показателя глубины осознания, то и следует понимать возможной следующую схему условно «дистанций» осознания: в смысле уровня развития понимания здесь, первое, возможно признание действительности неосознанного внешнего, далее - осознанного лишь комбинационно, и, наконец, осознанного посредством указания характерной специфики. В построении данной схемы некоторая, положим, «наивная» квалификация и следует посылке, что подлежащее описанию содержание явно допускает отождествление не одному, но нескольким «форматам осознания», то есть видимое внешним здесь вообще выведено «за» сознание, комбинационно понятое соответствует наложению некоторой примитивной интерпретации, а рассматриваемое на уровне специфики – наложению изощренной. Основание такой схемы и составляет посылка, что «внешнее» допускает признание осознанным и в обстоятельствах, когда сознание еще чуть ли «не действует», «комбинация» позволяет формирование в условиях воспроизводства сознанием определенного содержания и явно ущербным образом, и лишь видение предмета во всей полноте характерной специфики и позволяет признание истинно «продуктом сознания». Казалось бы, такая схема и заслуживает признание достаточной, но все же подобного рода философию и следует определять пренебрегающей явно проскальзывающим у нее намерением примитивизации способности выделения содержания действительности посредством интерпретации (или - «деятельности сознания»). Однако и очевидным оправданием для лишь временно допускаемого нами использования представленной здесь схемы и следует понимать посылку, что прерогатива предложения научно достаточной схемы «функции выделения содержания действительности» для нас изначально должна принадлежать исключительно науке «психология». Предпринимаемой же нами средствами философской рефлексии попытке доказательства несостоятельности тезиса познавательной специализации и следует придерживаться посыла, признающего всякую констатацию, пусть и самую примитивную, невозможной без использования тех или иных средств и приемов осуществления. В таком случае и даже простая и нераспространенная квалификация чего-либо в качестве «внешнего» уже будет допускать признание требующей реализации посредством употребления сложным образом построенных средств и приемов, собственно и позволяющих представление нечто, выступающего в качестве источника стимуляции наших органов чувств как, скажем, расположенного вне отличающих нас «телесных пределов». В подобном отношении уже совершенно иной характер и следует связывать с тем же случаем фиксации болевого раздражения, определенно и подлежащего идентификации именно как возникающего внутри «контура» нашего тела. Тогда если согласиться с правомерностью подобных посылок и воспринять как нечто непреложное принцип «никакой формат представления содержания не позволяет определения вне указания специфики позиционирования подобного содержания», то он и предопределит условие «контура» той вероятной последовательности, что и следует ожидать от нашего доказательства несостоятельности тезиса познавательной специализации. Иными словами, собственно основной идеей выстраиваемого нами доказательства и следует понимать идею отождествления характера процесса интерпретации как в любом случае процесса реорганизации «простых» исходных начал в синтезируемую систему сложных связей. Тогда если и не признавать какой-либо возможности включения в последовательность синтеза интерпретации неких «внесознательных» и «примитивных» связей, то и следует показать, первое, что невозможны конструкции не интерпретационной природы, и, второе, что вне зависимости от различий в прагматике любая интерпретация и составляет собой проективное развитие неких исходно простых позиций процесса интерпретации.

Первым исторически известным принципом выделения представляемого на положении именно интегральной проекции внешнего источника стимуляции и послужило разделение на «вещь-как-саму-по-себе» и «вещь-для-нас», что и нашло продолжение в предложенном А. Шопенгауэром принципе «императивности» представления. В таком случае и нашей задачей мы понимаем не более чем придание данному пониманию формы, явно позволяющей признание приемлемой для современного уровня развития философии. В таком случае мы и позволим себе предложение принципа, определяющего, что в какой степени близости или, то же самое, уровня идентичности наше представление не позволяло бы уподобление собственно денотату, тем не менее, оно непременно и будет требовать отождествления в статусе представления. Причем здесь мы явно и склонны исходить из такой идеи структуры мира, согласно которой отдельность всякого объекта на организационном (онтологическом) уровне (где физический уровень – частный вид подобной организационной системности) в любом случае условна; объект позволяет представление как выделенный «в отдельности» именно потому, что моделирование нарочито исключает для него возможность слияния. Данный посыл вводимого нами принципа «представления» мы и определим как внешний посыл, но кроме него здесь также возможно и указание дополняющего его «внутреннего» посыла. Существенным началом такого внутреннего посыла и следует понимать условие, означающее неспособность системы съема признаков объекта к исполнению полнодостаточной функции съема как по причине ограниченности средств съема, так и по причине недостаточного состояния развития возможностей интеграции обособленно извлекаемых данных до уровня той или иной системной характеристики. Более того, здесь явно необходимо понимание, что сам по себе объект, каким он и открывается перед способностью осознания, еще непременно отличает и условие «ракурса репрезентации», где что-то из его особенностей будет предполагать помещение на передний план, а что-то - допускать перемещение «в тень». Именно действие двух данных посылов и будет определять, что всякое обращение к «находящемуся-в-мире», с одной стороны, нарушает целостность мира одним лишь вычленением отдельности, и, так же, не обеспечивает и исчерпывающей полноты сбора данных, что еще и сопровождается неспособностью связывания собранных данных во «всеобъемлющую» схему хотя бы подобного рода частности. Собственно данная оценка и позволяет тогда признание правомерности того «естественного» заключения из всякого практического наблюдения за попытками наивного понимания определять одно представление «истинно идентичным» денотату перед некоторым другим представлением, что, собственно, и допускает возможность конкуренции представлений внутри пространства представлений, отличающего некоторую индивидуальную или социализированную способность построения интерпретации. И здесь мы и позволим себе обращение к некоторому любопытному примеру и рассмотрение его особенностей именно с позиций определяемого нами принципа «конкуренции представлений».

Итак, решением «классической» семантики и следует понимать идею антитезы «представления и денотата». Под «денотатом» семантика явно определяет запрещенную в нашем смысле «идентичность объекту», что и следует понимать и причиной нашего обращения к рассмотрению, чему же именно в реальных обстоятельствах и способна соответствовать подобная форма репрезентации. Тогда и следует начать рассмотрением некоторой условной иллюстрации: положим, мы обсуждаем «камень», и наделяем некий камень функционалом источника порождения зрительного впечатления. Далее мы допускаем расширение круга перцептивных откликов, порождаемых таким «камнем» и дополняем, положим, исходное зрительное впечатление тактильным и вкусовым и спецификой отклика в форме звукового тона. Далее все тот же «камень» мы обращаем еще и объектом такого специализированного тестирования, чьи результаты только «доступны» нашему осознанию посредством перцептивной регистрации. В итоге подлежащий нашему осознанию «камень» и приобретает в известном отношении «ситуативную» специфику средоточия максимально возможной коллекции признаков, обретаемых посредством предметно-ориентрованного тестирования, предъявляющего результат посредством перцептивного доступа. И именно подобное средоточие максимального объема признаков, извлекаемых посредством тестирования, предъявляющего результат в перцептивно доступной форме, мы и объявляем «денотатом»; при этом само собой специфика нахождения такого объема признаков вне нашего сознания видится нами как нечто не особо существенное. Но камень допускает и такого рода инструментальные испытания, в ходе которых он и претерпевает некоторые изменения именно в качестве собственно условности «субъекта предъявления» - удары кайлом, прокаливание на огне, обработка кислотой и т.п. В таком случае и только в части именно нашего собственного «внутреннего» посыла «денотат» и будет допускать признание действительным, если именно он и будет позволять отождествление в качестве нечто субъекта приложения наибольшего числа направляемых на него испытаний. Но поскольку «классическая семантика» рассуждает всего лишь о представлении, актуально воспроизводимом некоторым данным субъектом, то и спецификой «денотата» вряд ли следует понимать способность обращения подлинно субъектом приложения наибольшего объема тестов. Напротив, такой спецификой и следует понимать лишь способность раскрытия ознакомительного интерфейса, определяемого для некоей способности исполнения тестирования на условиях полного прохождения последовательности тестирования. Тогда подобный формат, явно не утрачивающий специфики оператора репрезентации открытых для предъявления возможностей, определенно заданных вне функционала оператора регистрации, и будет допускать признание в качестве отражающей объем влияния исследуемой части мира условно «досемантической» позиции, условно не признаваемой интерпретатором в качестве деятельностно ассоциированной с ним как с носителем интенциональности. То есть интерпретатора в любом случае и следует понимать ведущим себя подобно инкам в отношении платины, потому и не видевшим в ней ценности, что им была неизвестна возможности проведения тестов, что раскрывали бы ценность платины.

Тогда уже обращаясь к использованию предложенных выше оценок, мы и предпримем попытку определения, где именно и следует пролегать линии раздела, собственно и определяющей предел распространения «ознакомительных возможностей», то есть линии, определенно отделяющей непосредственно область предметов ознакомления. Определение «места проведения» подобной линии и возможно исключительно в случае согласия с фактически безусловным действием нормы, собственно и наделяющей спецификой косвенного контакта любую вероятную ситуацию ознакомления интерпретатора с нечто подлежащим его интерпретации. Естественно, что восприятие отраженного или испускаемого излучения, а также и восприятие активности источника звучания все же следует определять формой косвенного контакта; но аналогичная специфика косвенной формы контакта отличает и, казалось бы, прямые формы перцептивной фиксации - функции обоняния и различения вкуса. В последнем случае явно исключено устранение воздействия тех же «налагаемых» обстоятельств – от собственно остроты вкусового ощущения до перебивки вкуса другим вкусовым фактором или возможного влияния известного из нейрофизиологии «привыкания». В таком случае и собственно возможность построения идеальной конструкции некоей «базисной» модели и следует связывать с непременным отбрасыванием любого технического аспекта рецепторного процесса и редукции всякой объектной формы только к той форме, что и подлежит ассоциативному учету – стимулу. Каким бы образом ни был устроен мир, и какая бы специфика не отличала порядок воспроизводства акта фиксации стимуляции, все одно, результатом фиксации и следует понимать не собственно паттерн, служащий репрезентации объекта, но всего лишь условно признаваемый за элементарный «отпечаток» стимуляции. Все, что стимулирует, располагаясь за границами «интенционального пула» субъекта, есть действующий на субъективность мир, а все, что востребовано ассоциативными процедурами сознания, есть отпечатки стимуляции или перенесенные на такую почву «стимулы». А тогда, поскольку мы все же не выходим за пределы фундаментального принципа, определенно исключающего возможность любой интерпретации, выходящей на какой бы то ни было «предстимульный» уровень, то тогда, какова бы она ни будь, и какой бы сложностью не обладай, эта интерпретация и будет сохранять специфику ассоциативной структуры постстимульного ряда. И отсюда и всякое понимание, какой бы не отличал его уровень сложности, явно не обладая никакой возможностью обращения в нечто «отдельное от мира», и обретает принадлежность некоему «общему пространству» понимания в целом, формирующемуся там, где воздействие мира на субъективность переходит границу стимульного контакта. В подобных условиях все лежащее по ту сторону данной границы и следует определять в смысле простирания состава сознания местонахождением его «запрещенной» зоны, а местонахождением «разрешенной» в смысле деятельности сознания области и следует понимать систему порождающих связи интерпретации фиксаций, восходящих к источникам в виде отдельных проявлений действия стимуляции. Если подобная оценка правомерна, то нам в таком случае не обойтись здесь и без предложения и подобающего определения позиционной формы «денотат».

В той модели, где «все стимуляция» под «денотатом» и следует понимать нечто, что, все же не помещаясь в запрещенной зоне сознания, и представляет собой в соотносительном относительно содержания сознания смысле ту структуру собственно постстимульных проявлений, что и наделена спецификой в известном отношении «тесного» прилегания к источнику стимуляции. То есть «денотат» и следует понимать структурой, собственно и признаваемую оператором познания как наделенную той «добротностью», что и определяется им как достаточная в части идентификации посредством такой структуры некоторого источника стимуляции. Если предложенная оценка верна, а, по нашему предположению, идея «денотативных структур» в той или иной форме характерная любой форме разума – от примитивной до крайне изощренной формы разумности, то и функционал «добротной идентификации» источника стимуляции и образует собой еще одно общее поле в пространстве нашего понимания. Стоит нашему сознанию разделить «мир» и «себя», и оно, в довольно скором времени приходит, главным образом, к неосознанному представлению о денотативных структурах; и одновременно уже некое последующее развитие нашей способности синтеза интерпретации не обращается и порождением каких-либо последствий, собственно и означающих возможность пересмотра базисного функционала выделения «денотативной» структуры. В таком случае и сознание в момент, уже непосредственно следующий за его появлением, и обретает определенный методологический стандарт акцепции поступающей из внешнего мира стимуляции, уже не подлежащий изменению в условиях последующего совершенствования. Сознание, таким образом, и выстраивает внутри себя нечто консервативную основу, благодаря чему и выстраивается изначальное методологическое единство всех практик его направленности на внешний мир.

Огл. Коллизия, созданная встречным направлением действия «насыщенности» и «мультизадачности»

Индивидуальному сознанию, это очевидно и наивному взгляду, явно не обязательно совпадать в объеме способностей с другим сознанием. Например, один позволяет признание хорошим логиком, другой - неисправимым оптимистом, а третьего не угнетает и состояние абсолютного дефицита свободного времени. Казалось бы, подобные примеры и позволяют определение как очевидно опровергающие принцип «единства пространства понимания», поскольку и указывают на необходимость фиксации такой специфики, как разнообразие всевозможных «агентов понимания», каждый и выделяющийся специфической способностью получения или воспроизводства интерпретации. Но, как нам представляется, различие в способности синтеза интерпретации никоим образом не допускает признания чем-либо могущим нарушить единство пространства понимания. Как мы и позволим себе допустить, пониманию подобного предмета и мог бы помочь анализ ситуаций, когда собственно сознание и проявляет способность к изменению функционала синтеза интерпретации. Наиболее простым подобного плана пример и следует признать случай помещения в другой контекст. Положим, кто-либо не знающий о существовании дробей прибегает к утверждению, что «1» не делится на «3»; тогда разъяснение ему возможности использования дробей и дополняет его представления в части, что теперь уже он будет допускать такое деление. Но мы все же позволим себе прибегнуть к иному примеру, очевидно и обнаруживающему факт нарушения способности синтеза интерпретации в случае угнетения или пересечения выполняющего подобный синтез процесса некоторой условно «встречной» активностью. И явный результат подобного воздействия и составляет тогда утрата управления в обстоятельствах, когда не будь такого «встречного» воздействия и полный контроль над выполнением подобного поступка не составлял бы никакой проблемы.

Положим, сержант обучает новобранца все же требующему некоего навыка действию «наматывания портянки». Сам сержант до автоматизма натренирован в совершении данного действия, и предпочитает учить такому искусству посредством наглядного примера, показывая, как делает сам. И одновременно сержанта явно затрудняет задача изложения словесной инструкции, способной составить замену наглядной демонстрации. Более того, если предложить сержанту одновременно наматывать портянку и комментировать свои действия, он даже может обнаружить и неспособность справиться с выполнением подобной отработанной им операции. Тогда если мозг человека и понимать аналогом цифрового процессора, то сержанта и следует понимать испытывающим затруднения с поддержанием «мультизадачного контроля» за выполнением сразу нескольких операций. В таком случае, как именно подобную ситуацию и склонно толковать наивное понимание? Скорее всего, такая интерпретация все же предпочтет разрознить пространство понимания, ссылаясь на то, что «монозадачный режим» следует понимать одним специфическим функционалом сознания, а мультизадачный - другим. Но, на наш взгляд, разделение на «мультизадачный» и «однозадачный» порядок исполнения еще не исчерпывает полного объема особенностей некоей процедуры мышления. Но тогда, прежде чем предложить какую-либо спекулятивную оценку, мы все же продолжим череду уместных здесь примеров, в частности, вспомнив об умении пения дуэтом, требующем отличной от просто вокальной, особой тренировки, но при этом вполне привычном при наработке должного навыка. В данном случае вокалист вырабатывает привычку контроля не только собственного пения, но и пения партнера, стараясь вести партию в унисон. Если здесь предложить и такой пример, как случай принуждения драматических актеров в некотором много раз сыгранном спектакле к повышению темпа диалога, то здесь также ожидаема ситуация нарушения определенной по сценарию синхронности. Наконец и столь существенный для игровых видов спорта способ «обводки» соперника явно предполагает рассеивание внимания жертвы посредством быстрого чередования игровых движений нападающего. Тогда в чем следует видеть смысл показанных нами примеров? Подобный смысл и следует видеть в признании существенным условием контроля мультизадачной ситуации не только собственно наличие ряда подлежащего одновременному исполнению функций, но фактора темпа переключения внимания. Так, если поставить перед сержантом задачу наматывать в учебных целях портянку медленнее, чем на деле, то здесь и возможно предположение, что в такой ситуации он все же найдет нужные слова для объяснения своих действий. В таком случае, если судить теоретически, что именно и позволяет признание возможным объяснением ограничений по темпу, налагающихся на функцию контроля совершения поступка?

Но и возможный ответ следует начать с допущения, что анализ способности контроля совершения поступка явно предполагает принятие во внимание не только условия ограничений по темпу, но и условия влияния уровня насыщенности событий на способность выработки реакции. Потому и сознание, как мы позволим себе допустить, отторгает не как таковые мультизадачные ситуации, но именно форму их воспроизводства, собственно и требующую от него поддержания такой скорости совершения некоторых действий мышления, которую зачастую сознание просто не в силах обеспечить. Сознание еще не успевает ответить образованием ассоциации на некоторый только что воспринятый стимул, как ему уже подается следующая порция стимуляции. Таким образом, сознанию все же претит не собственно мультизадачность, но та специфика последовательности стимуляции, что явно не позволяет ему уложиться в характеристики уровня быстродействия. Отсюда мы и позволим себе допущение, что существование типов сознания, разделенных по признакам различной адаптации к выполнению мыслительных действий, не нарушает единство «пространства» сознания как системы, способной оперировать не только в порядке прямой обработки стимула, но и подключать, например, к данной обработке и хранящиеся в его памяти данные. Сознанию дана не только возможность «обработки данных в реальном масштабе времени», но и возможность обращения к приему изменения собственно и задаваемого запросом масштаба времени. Любое какое бы то ни было сознание, начиная примитивным и завершая сложным, и следует определять системой, чья функциональность и определяется не только условием соотносительного ограничения «время запроса / время обработки», но и потенциалом адаптации средств обслуживания, в том числе, памяти. В таком случае и память в ее соизмерении с функционалом сознания и следует определять как нечто присущий сознанию аппарат его «встроенной» подсистемы, и, с одной стороны, поддерживающей работу сознания, и, с другой, обращающейся и объектом управления со стороны сознания. Тогда какие именно особенности и следует понимать требующими внимания в случае возникновения конфликтной ситуации между способом задания задачи и способностью сознания к формированию отклика на заданное подобным образом возбуждение?

Здесь, если сделать выбор в пользу следования защищаемому нами принципу единства «пространства понимания», то анализ мультизадачной ситуации и следует строить в соответствии с правилом доминирования «более медленного действия». Положим, не только сержант, но и профессор практически так же ловко способен намотать портянку, но если сержант все же опережает его в скорости намотки, то профессор наделен способностями куда более быстрого объяснения, нежели наматывания портянки. Тогда для сержанта мультизадачная операция «демонстрации намотки портянки» и потребует выполнения со скоростью объяснения, а для профессора – со скоростью намотки. Хотя, все же, следует пояснить - предложенный вывод непременно и отличает известная доля вульгарности, но принципиально здесь признание следующего существенного момента - не окончательности любого возможного «ограничения по темпу». И подобное же правило, что и правило, позволяющее наложение на «ограничения по темпу», будет действовать и в случае приведения в действие фактора «ограничения по объему». Положим, неискушенный слушатель и профессиональный музыкант слушают музыку, и для неискушенного слушателя важна лишь глубина эмоционального впечатления, когда профессиональный музыкант фиксирует ее лишь в качестве реакции «второго плана» именно в порядке дополнения уже отмеченных его сознанием качеств совершенства композиции и исполнения. Если тогда предпринять попытку постановки и перед одним, и перед другим задачи анализа прослушанной музыки «в полном объёме», то тогда и придет в действие правило доминирования «более сложной операции выявления фактов»; так, для слушателя выявление фактов из области музыкальной культуры окажется достаточно сложным, и его анализ так и останется незавершенным. Или, в случае следующего примера, когда некоторого профессионального музыканта будет отличать эмоциональная сдержанность, то без необходимого богатства ощущений и его анализ так и останется незавершенным. Если наше рассуждение не содержит никакой ошибки, то тогда для как такового «пространства понимания» и следует признать справедливость закона потенциальной возможности: понимание ограничено условиями актуальных тренированности и широты обеспечивающего его сознания, но явно не предполагает ограничений со стороны потенциально доступных возможностей. Или - уже в смысле нечто возможности выхода на единое «поле потенциальных возможностей» понимание и не следует видеть зависимым от субъективно особенного и тогда в части подобного рода потенциальности и определять как несомненное единство. Собственно же случай конфликта между специфическими составляющими «насыщенности» и «мультизадачности» понимания и следует, главным образом, понимать с позиций актуально доступных возможностей, фактически задаваемых исключительно в частном порядке и потому и не вторгающихся теперь уже в сферу нормирования потенциально доступных возможностей понимания.

Огл. Ошибка «замыкания», характерная изощренной фильтрации

Настоящую стадию нашего анализа мы вновь позволим себе открыть представлением некоторого примера: скажем, имеет место математик, определенно пренебрегающий суждениями философа, рассуждающего об определениях математических категорий. Речь философа, чьи суждения содержат и понятие «число», звучит для математика, по крайней мере, достаточно грубо: он уже не мыслит себе состоятельности фундаментальной модели математики без замены данного понятия на теперь уже комплекс понятий, характеризующих собой различные формы репрезентации величины. В частности, наполнением подобного комплекса он и понимает понятия «натуральные числа», «целые неотрицательные», «целые», «рациональные», «действительные» и даже фактически только относительно обоснованно утверждаемые в подобном статусе «комплексные числа». Для математика рассуждение философа смотрится характерно «диким» еще, скажем, и по причине отсутствия привычных его слуху категоризующих понятий «группа» и «полугруппа». Во многом схожая картина открывается и в случае попытки объяснения философа с современным биологом: мир живых существ, как биолог и понимает его реальность, распределен в порядка 30 высших таксонов класса «царств», выстраивающих столь несхожие конфигурации жизненной организации, что перенос признаков между таксонами или какая-либо их универсализация представляется ему немыслимой. Тем не менее, взгляд таких специалистов явно позволяет и возражение, равно характерное, что здравому смыслу, что философии, существом которого и следует понимать случай прямо очевидной способности того же обывателя, не прибегающего к строгому аппарату современной математики, успешно разбираться в проблеме делимости «чисел», под которыми в принципе понимается множество рациональных чисел. Обывателя равно же практически удовлетворяет и наивная таксономия, выделяющая среди многообразия живого растения и животных и олицетворяющая такие типы и признаком совершения обмена веществ внутри телесных форм, образующих тела и растений, и животных. То есть кассиру вполне дано существовать в полном неведении относительно теоретического аппарата науки математика и одновременно преуспевать в практическом вычислении. Тогда определяя представленные здесь примеры непременно в качестве нечто «весомых» аргументов, мы и предпримем попытку доказательства, что употребление предельно совершенного научного аппарата придает нашим знаниям лишь «финальную доскональность», но явно не обращается никакой ревизией определенного плана общих принципов, обнаруживающих очевидность и в случае употребления примитивного аппарата. В смысле структуры «пространства понимания» финальная пунктуализация знаний никоим образом не позволяет признания источником того определенного комплекса отношений, что и допускают понимание в качестве причин или даже прямых исполнителей разрыва между знаниями условно «высшего» и «низшего» порядков.

Итак, наше рассуждение и предполагает обращение на такой предмет, как процесс обретения некоего предельно совершенного в своей достоверности знания, что и допускает отождествление посредством имени «фильтрации»; как мы понимаем, непосредственно условие действительности такого процесса вряд ли предполагает какую-либо критику, чего нельзя сказать о выборе имени данного явления. Собственно причиной избрания нами данного имени и следует понимать обстоятельство, что ориентированное на получение высокоточного результата совершенное знание допускает работу только с в высокой степени предметно стабильными объектами; предсказательное решение такого знания не утрачивает определенности только в случае исключения любых мыслимых предпосылок какой-либо предметной эрозии. Собственно функция предотвращения подобной эрозии непременно и предполагает использование лишь «тонкого среза» предметного содержания, в функциональном смысле очевидно напоминающего процесс фильтрации (другая метафора подобной операции – «тонкая сепарация»). В стремлении к обретению подобного функционала «высокая наука» и определяет для себя цель выхода на уровень, обеспечивающий возможность своего рода мереологической монотонности моделируемого содержания, и потому нам и следует обратиться к рассмотрению проблемы, какая собственно специфика реакций и отличает мереологически «не монотонный» формат содержания от более строгого монотонного формата. Главным образом, спецификой содержания, именно и предполагающего выражение в не монотонном формате и следует понимать эффект избирательной реакции на ассоциацию с другим содержанием; очевидной иллюстрацией здесь следует понимать внезапную поломку механизма или инструмента или даже просто гвоздя от действия, которое он до того многократно испытывал. Или, скажем, другая иллюстрация - некоторое блюдо может не позволять приготовления или приготовления с должным качеством в неподобающей посуде. В таком случае и основной функцией налагаемого «высокой» наукой фильтра и следует понимать создание условий, при которых задание предметной специфики непременно и позволяло бы исключение возможности расщепления качеств, отождествляемых с подобной предметной формой. Но одновременно и как таковая необходимость в наложении подобного фильтра никоим образом и не будет означать, что при грубом указании предмета всякое его качество будет предполагать именно наступление случая «нежелательного» расщепления. И здесь такое любопытное развитие подобной «логики фильтрации» как отказ от предметной модели в пользу модели выделения «функциональных линий» и позволит построение для комбинации некоторого предметного множества пусть и грубой в предметном смысле модели, но характерно такой, для которой собственно начало ее адекватности и составит собой условие недопустимость какого-либо расщепления. Но тогда какое же значение для правомерности подобного решения и будет отличать то же выделение предметных оснований именно в качестве «абсолютно изолирующих»?

Скорее всего, стремление «высокой» науки непременно к применению изолирующей практики выделения предметного содержания и позволяет объяснение психологическим востребованием. В стремлении к приданию аппарату научного познания насколько только возможной функциональности наука явно испытывает необходимость в придании ее представлениям универсального характера относительно всего важного ей круга задач; здесь, скорее всего, и собственно условия задачи также предполагают наделение спецификой «типовых» условий задачи. Однако, как мы понимаем, для современных представлений о картине мира с пока не более чем рахитичным состоянием онтологического моделирования, такую постановку вопроса можно понимать всего лишь когнитивной иллюзией. Тем не менее, подобная установка, одновременно сочетающая стремление к точности и универсальности и обращается запретом на любую возможность использования более строгих характеристик в более грубой и более универсальной модели, что, на наш взгляд, и следует определять как явное разрушение единства пространства понимания. Напротив, уже приверженность принципу единства пространства понимания и позволяет вывод, что функционально эффективное дробление пространства понимания, выделение в нем позиций с максимальной самотождественностью, никоим образом и не означает запрета на выделение присущего миру свойства переносимости признаков. Отсюда с когнитивной точки зрения пространство понимания и следует определять в качестве некоторой «системы ячеек», конституируемой как общность именно благодаря повсеместной возможности переносимости признаков между отдельными ячейками. Такая система, хотя она и предполагает возможность относительной изоляции признаковых форм, также никоим образом не предполагает и их абсолютной изоляции, иначе бы такая простая и обыденная вещь как операция взвешивания зелени на рычажных весах просто позволяла бы отождествление как категорически недопустимая.

Огл. Иллюзия, задающая действительность особого «вербального мира»

Между прочим, не одно лишь философское сообщество допускает бытование представления, собственно и определяющего вербальную репрезентацию действительности образующей тот обособленный «мирок», чьи элементы или члены определенно отличаются от любого иного локального или частного «мира» (или - фрагмента мира), к примеру, мира чувственного восприятия. Приверженцев такой оценки в их чувстве правоты особенно укрепляет еще и наличие группы понятий с очевидным явно «вербальным» корнем, наподобие «проникновенности», «целеустремленности», «философичности», «симулякра» или «интегральности». Тем не менее, именно нам, чтобы ни низводить настоящий анализ до примитивного истолкования антитезы «элементарное – синтетичное», и следует предпринять попытку определения, какое же существенное и принципиальное отличие именно и следует отождествлять отношению несходства «вербального» и «чувственного». Скорее всего, подобного рода кажущимся «существенным» посылом подобного отношения и следует понимать ту особенность, что в отличие от собственно ощущений понятийное наполнение вербальных носителей понимания и позволяет создание особого «пространства реакции», то есть исключительно вербальные носители понимания и располагают функционалом службы нашему сознанию в качестве некоторого рода «средств побуждения». Признание правомерности подобного истолкования и порождает представление, что только прочтение, в частности, таких слов (восприятие на слух) как «проникновенность» и «философичность» и позволяет инициацию в нашем сознании некоторого характерного набора ассоциаций, что уже и определяется как исключающий возможность вызова, быть может, посредством канала перцепции. Но здесь все же следует обратить внимание, что такие условные фигуры как любитель классической музыки или абстрактной живописи вряд ли готовы заявить их поддержку подобному толкованию. Между тем, представление об исключительности вербального инструментария способно знать и некоторое существенное развитие: отличающее определенного индивида отсутствие качества владения вербальным инструментарием еще и закрывает для него любую перспективу самостоятельного синтеза подобных ассоциаций или структур интерпретации. Тем не менее, такой принцип все же невозможно понимать и запрещающим существование ассоциаций, равно и чуть ли не в равном качестве допускающих порождение и посредством вербальной, и посредством перцептивной инициации. Если это так, то мир вербальных средств явно позволяет признание допускающим и определенное перекрывание с миром результатов перцепции, хотя это и не препятствует присутствию в его составе и форм, определяемых как предметы его «исключительной» принадлежности. А далее, если все же понимать необходимым и углубленное рассмотрение таких оценок, то данный анализ в существенной части и следует понимать повторяющим обсуждение представления, категорически исключающего любую возможность разделения посторонним чьёго-либо чувства боли. Однако как уже прояснило обсуждение проблемы боли, принцип полной неповторимости чувства боли и выделяет характерная особенность определенно не удовлетворяющего той существенной установке, что и следует определять когнитивным, а, следовательно, в какой-то мере и социально обретенным началом, непременно и порождающим потребность в выделении универсализующих оснований. Специфику непременного преодоления условия изоляции, отличающего определенные представления, даже нередко «с потерей качества» и следует определять как нечто «непременное отличие» когнитивного пространства от пространства индивидуального восприятия.

В таком случае и нам следует отказаться от рассмотрения предмета несовместимости оснований вербального и перцептивного пространства: очевидно, что именно в части когнитивного качества вербальное пространство и следует определять не более чем «потомком» социально усредненного перцептивного пространства. Более того, это же основание позволяет нам и пренебрежение анализом специфики «генетического» качества вербального пространства: некоторое содержание, именно и наделенное вербальным происхождением, стоит ему только получить возможность возвращения в то же «пред»-перцептивное пространство внешней стимуляции, немедленно же и приобретает принадлежность перцептивному пространству. Или - существенной спецификой всякого элемента пространства понимания и следует определять не характер генезиса, но один лишь функционал открытости для осознания. Но тогда в чем же «с позиций понимания» и следует различать некоторые содержательные формы или содержательные «начала»? Положение подобного рода специфики и следует относить к транспортной функции, несколько иначе устроенной у вербальных понятий, нежели чем у своего рода «прямых» чувственных форм. Как бы ни изощрялось чувственное восприятие, ему, если допустить здесь возможность грубой меры, явно недоступна возможность обращения такого рода оператором переноса содержания, чем тогда «просто и непринужденно» дано обращаться уже вербальной структуре. В таком случае естественным продолжением настоящего анализа и следует понимать исследование фундаментальной «телеологии» вербального синтеза. В рассмотрении данного предмета мы уже располагаем возможностью следования выводам некоторого ранее выполненного нами исследования, собственно и определившего такую причину использования вербального аппарата коммуницирования как необходимость отделения представления о некоей ситуативной картине «вообще» от непосредственно «живого контура» подлежащих обозначению обстоятельств (данное отношение мы обозначили именем «дегибридизация» – (6)).

Вербальная структура собственно и приобретает качество «вербальной структуры» только при обретении способности позиционирования в качестве не отождествляемой уникальной преходящей ситуации при одновременной возможности достаточной презентации контура фиксируемого денотата. И одновременно функционал вербальной презентации при всей обособленности от собственно денотата не обращается и условием, как-то ограничивающим и способность денотата располагать достаточностью для представления при помощи вербальных средств. Если это не так, то тогда уже возможно и предположение действительности чего-либо, не подлежащего репрезентации посредством именования, и хотя техника явно замещает именование инженерной графикой, такое ее решение все же следует понимать лишь функциональным, но никоим образом не предполагающим принципиального смысла. Кроме того, и мы сами, предупреждая возможное обращение нашего анализа к рассмотрению иллюзий, и позволим себе допущение, что основанием вербального означения и следует понимать интенцию, вовлекающую индивида не более чем в переживание обстоятельств, непременно и допускающих возможность вербального «отображения». Тогда здесь возможно отображение и иллюзорного, если и допускать возможность его определения именно в качестве «переживаемого в роли» иллюзорного. Названные здесь посылки тогда и позволяют формулировку принципа своего рода «предела вербального», то есть нечто предполагающего именование, но не предполагающего ситуативного переживания. И такие формы в некотором отношении также «имеют место быть», и ими и следует понимать условные структуры «пустой фонемы», известные по некоторым примерам функционального или художественного вымысла «сепульки» и «бармаглоты» но и собственно вопрос их данности в качестве вербальной структуры все же следует понимать открытым.

Тогда из приведенного рассуждения и следует, что специфика вербальности непременно и допускает признание спецификой принадлежности единому или «общему» пространству переживания потенциально представимого. Далее если обратиться к постановке вопроса о способности отвлеченных конструкций, в частности, и абстракции, означающей собой тот же «денотат» допускать переживание исключительно в качестве «ситуаций, вычленяемых из последовательности вербального процесса», то и признание правомерности подобной формулы будет обращаться появлением проблемы вербальной вложенности в собственно связи вербального построения. А отсюда мыслима еще и нечто прогрессия состояния подобной вложенности, что при приближении к бесконечности явно и допускает становление состояния «полного разотождествления» чувственного и вербального пространства. Если же подобный предел определенно невозможен, то непосредственно же данная невозможность и порождает проблему «последнего элемента» такой последовательности, именно потому и «последнего», что он исключает любую возможность вложения какой-либо вербальности. И здесь, поскольку уже не остается ничего иного, помимо обращения к предмету обустройства человеческой психики, и такие как бы непременно «не знающие вербальной делимости» фрагменты или элементы психики и будут позволять признание чистыми формами чувственного ощущения. Отсюда и сам по себе комплекс «пространства понимания» и позволит отождествление как нечто синтетическое единство вербального и чувственного формата заполняющего содержания, где начало подобного единства и составляет собой проективная «общность укоренения» и одного, и другого формата. То есть вербальный и чувственный «отделы» пространства понимания и следует определять образующими никак не предметную, но именно репродуцентную форму общности. Не какой-либо эмпирический опыт, но всего лишь элементарная логика и позволяет осознание обстоятельства, что притом, что для вербального явно не исключена возможность нахождения достаточно «далеко» от чувственного, оно же совершенно лишено и возможности какого-либо отчуждения от чувственного. На наш взгляд, в собственно предположении подобного «отчуждения» и следует видеть определенное заблуждение вербального максимализма.

Огл. Синтетическая природа фактора единства пространства понимания

Возможно, что элементы, выделенные посредством выполненного выше рассуждения и понимаемые нами образующими условный «ряд» единства пространства понимания и не соответствуют величине полной мощности такого множества, но и данное ограниченное количество этих элементов уже оправдывает попытку предварительного синтеза условия «единства» пространства понимания в форме некоторой сложной структуры. Тогда, прежде чем предпринять попытку такого синтеза, мы все же позволим себе назвать все выделенные выше четыре условия, каждое и выражающее собой одну из обязательных составляющих единства пространства понимания. Первым из ряда данных условий и следует определять некоторый характерный сознанию единообразный порядок проецирования на самоё себя условий внешнего мира, в его качестве характерного функционала именно и образующий консервативную основу методологического единства всех отличающих сознание практик направленности на внешний мир. Второй элемент подобного ряда уже составит собой условие открытости для сознания того единого поля потенциальных возможностей, что непременно и исключает любую возможность наложения условия исчерпания, задаваемого посредством некоторых актуально заданных способностей сознания. Данное условие и позволяет признание условием невозможности формирования такого сознания, для которого (не инструментальная) перспектива развития его возможностей понимания отличалась бы от перспективы некоторого другого сознания. Третьим таким условием следует понимать открывшуюся у пространства понимания способность обращения такой определенной средой переносимости признаков, что именно и допускает только относительную, но никоим образом не абсолютную изоляцию. И, наконец, четвертым условием единства пространства понимания и следует понимать условие, означающее одинаковую приводимость к чувственным «корням», что чувственного подмножества содержания пространства понимания, что его вербального подмножества. В любом случае, всякий выраженный в вербальной форме элемент содержания пространства понимания и следует определять как нечто сложно организованную ссылку на некоторый комплекс начальных именно чувственных ассоциаций. Тогда и обобщение указанных здесь особенностей пространства понимания и позволяет равно и вывод о характерной пониманию замкнутости на нечто общую область и изначальную деятельностную практику, и, здесь же, и вывод о специфике общности раскрывающихся перед ним перспектив. Отсюда понимание и будет предполагать признание таким в известном отношении сочетанием «функционала и потенциала», что никоим образом и не исходит из какой-либо внутренней характеристической (признаковой) изоляции, и что в любом случае не наделено спецификой обращенного на самое себя построителя структур интерпретации. Принципиальной особенностью понимания непременно и следует определять характерную ему специфику одновременно и единства деятельности и единства направленности, и в развитие данного положения и характеризовать его как не приемлющее ни специфики абсолютного разнообразия, ни положения как собирателя содержания, определяемого как полностью оторванное от источника порождения. Поэтому пространство понимания и способно отличать единство именно в части предоставления процессу синтеза интерпретации возможностей связывания неких начальных посылок с некоторым уровнем завершения понятийного синтеза. Что именно и способно означать подобное положение, мы и попытаемся объяснить ниже.

Но на начальном этапе такого объяснения нам все же следует предпринять попытку устранения функциональности, то есть исключения из нашего анализа понятий «стимуляция», «интерпретация» и «понимание», с их замещением на не более чем логическую схему возможности «построения связи». Мы располагаем нечто, что исключает всякую возможность ассоциации в состав чего-либо иного, не только полностью, но и по частям, но и одновременно это же нечто наделено и способностью влияния на такое же иное нечто посредством действия «возмущения», то есть рекомбинации условий, определяющих специфику структуры-акцептора. Далее, такая структура способна действовать не просто как передатчик или хранитель такого возмущения, но и располагает возможностью его выделения в качестве характеристической (признаковой) схемы и такого помещения его на хранение, что не только сама получает возможность употребления подобной ассоциативной зависимости, но и обеспечивает такую возможность другой подобной ей структуре. Принцип «единства» в смысле доступных подобному процессу возможностей «связывания» тогда и следует понимать возможностью перемещения собственно функционала связывания в любую из позиций, где подобная позиция не находилась бы в составе механизма поддержания способности сознания. И одновременно операторов усвоения функционала связывания будет отличать и специфика характерного их взаимным отношениям наложения фрагментов структур одного оператора на структурирующие зависимости другого (см. также). Отсюда и возможно предположение, что прохождение стимулирующего посыла именно и требует такой последовательности трансляции, когда первоначально данный посыл вступает в «зону чувствительности», далее переходит в зону «сенситивного фильтра», далее переходит в зону «постсенситивной проекции», и, возможно, перемещается в зону «выделения конфигуративной структуры», и, наконец, оседает в зоне «ассоциирующего упорядочения». Возможно, подобное зонирование носит куда более сложный характер, но это уже не существенно для всего лишь установления «факта» подобного зонирования. Также возможно, что подлежащие прохождению возбуждения зоны будут наделены и спецификой характерной «геометрии», и траектория «транзита» возбуждения будет соответствовать своего рода «трассе», выходящей из одной из зон трансляции в некоторой особенной точке и входящей в другую зону трансляции также в особенной точке. И также, если возбуждение предполагает возможность прохождения и в обратном направлении, то для такого прохождения ему еще будет дана и возможность выбора трассы, явно отличающейся от трассы его следования в прямом направлении. Тогда если исходить из специфики только логической модели, то и «возможность выбора произвольной траектории» в среде, зонально упорядочивающей размещение позиций, выражающих данную траекторию, именно и следует определять той характерной особенностью, что и позволяет отождествление в качестве условия единства данной среды или условия недопустимости для нее «траекторного» или «вертикального» структурирования. Однако подобная в определенной мере произвольная модель «свободы связывания» все же описывает некоторую воображаемую идеальную, по существу - только логическую структуру. Но тогда какие именно особенности и будут позволять признание характерно отмечающими уже предметно специфическую среду «интерпретации», если и отделять последнюю от идеальной структуры среды «связывания»?

Скорее всего, в среде «связывания» и появляются некие «тяготения» связывающие между собой точки разных зон, как, в частности, в случае выделения особого тракта структурирования определенного рода чувственности, например, слуховой или визуальной. Характерный пример – та же специфика абстрактного мышления именно в его специфическом качестве надстройки над функционалом слуховой перцепции. В таком случае, что же именно и следует понимать «реальным» единством отличающего сознание пространства способности интерпретации, как, все же, допускающего определенные возможности вертикальной интеграции? Во-первых, здесь нам и следует обратиться к предмету способности содержания мира вызывать в нас активность не только не более чем одного чувственного канала, но и сразу нескольких, например, как огонь действует и жаром, и свечением, а водопад – шумом, влажностью и процессом бурления. Разделенный на в известной мере изолированные феномены физический мир не действует на нас посредством одного изолированного канала, но приводит в действие сразу несколько налагающихся каналов; функциональная интеграция чувственных каналов, проявляющаяся в способности такого наложения и создает тогда структуру кроссинтеграции чувственных каналов. Тогда пространство понимания и позволяет отождествление как «единое на чувственном уровне» именно в том отношении, что явно допускает возможность взаимной проекции и транспроективной (опосредованно проективной) связи любого чувственного канала с любым. Если же от «зоны чувствительности» уже перебраться на противоположную сторону в «зону ассоциации», то и здесь при общем несходстве разных ассоциаций, например, математической и структурно-категориальной интерпретаций, также следует понимать возможной ту же «транспроективную» связь ассоциации, принадлежащей некоему определенному типу, с другой такой ассоциацией, принадлежащей любому другому типу. Помимо «транспроективности» здесь также следует признать правомерной и гипотезу, указывающую на действительность подобных транспроективности пространств-трансформеров как для организационных, так и для мотивационных специфик интерпретации. То же самое справедливо и в отношении сквозной структуры транспортных форм интерпретации (слов), явно позволяющих посредством созначимости и построение охватывающего весь лексический корпус «пространства вербальной интерпретации». Например, использование способа смыслового сближения вполне позволяет построение ряда-трансформера «человек – мужчина – солдат – стрелок». Отсюда условность «единства пространства понимания» и следует характеризовать как порядок действия правила всегда возможного трансформативного перехода: если понимание допускает возможность выражения нечто посредством использования одного средства интерпретации, то подобная ассоциация никак не обращается наложением запрета и на выделение здесь со-организованных возможностей приложения другого средства интерпретации. Итак, поэтическая лирика способна ожидать параллели в математических представлениях, а сверхсложное решение – наложения на него и представления об «эстетике вычисления». Хотя лучшим таким примером все же следует понимать эстетическую значимость пропорции по имени «золотое сечение» или использование понятия «дерево» для обозначения разветвляющихся моделей в формальных теориях. Но и представленные здесь примеры не следует рассматривать как свидетельства перспективы утраты понятиями их качества однозначности, сколько их и следует видеть подтверждающими принцип невозможности наложения на условие доступности предмета для интерпретации такого ограничения, как допустимость только единственной формы подобной доступности. Любой предмет, чтобы он не представляй собой, непременно и допускает возможность описания посредством сразу нескольких возможных моделей, и тогда и собственно возможность слияния нескольких разнородных моделей «через моделируемый предмет» именно и следует определять как основное условие, собственно и предопределяющее единство пространства понимания.

Огл. Заключение

Настоящее рассуждение, более всего расположенное к манере отстраненного философского суждения, ни на одном из его этапов не уделяло внимания собственно условию остроты поднимаемой в нем проблемы, - какие же, собственно говоря, угрозами и чревато состояние «разделенности» пространства понимания? На наш взгляд, любой поиск подобных угроз непременно и обязан уделить внимание двум подобного рода возможностям. Одна такая угроза - это угроза обращения понимания нечто системой слабо связанных сфер, каждой из которых и специфична собственная, рациональная именно для данной практики описания мира методология построения интерпретации. Если это так, то каким же именно неудобством или опасностью потенциально и угрожает подобный способ представления содержания мира? Конечно, здесь явно невозможно признание предосудительным то же исключительное владение манерой речи по имени «проза» при одновременном незнании собственно ее природы «как прозы»; точно также невозможно понимание предосудительным и наделения здравого смысла качеством высшей меры справедливости суждения, порождаемого такой формой мышления. Конечно, подобные состояния неведения или «сознания безусловной правоты» явно правомерны, но они неправомерны уже в том отношении, что явно исключают возможность порождения результативного скепсиса. Поскольку именно возможность формирования результативного скепсиса и будет в нашем понимании допускать признание существенной, то угрозу ее блокирования и следует понимать причиной нашей попытки определения содержания той условности, что и позволяет отождествление именно как условие «единства пространства понимания».

03.2008 - 10.2016 г.

Литература

1. Солсо, Р., "Когнитивная психология", М., 2002
2. Шухов, А., "Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции", 2004
3. Шухов, А., "Круг проблем философской теории восприятия", 2004
4. Шухов, А., "Сущность информации", 2005
5. Шухов, А., "Феноменология образа (функция "образ" в трактовке философского идеализма)", 2004
6. Шухов, А., "Дегибридизационная модель возникновения естественного языка", 2007
7. Шухов, А., "Неполнота решения задачи объективации", 2005
8. Биттнер, Т., Смит, Б., "Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения", 2003
9. Шопенгауэр, А., "Мир как воля и представление"

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru