раздел «Философия сознания»

Эссе раздела


Сознание в статусе «надформы» интеллекта


 

Достаточность функциональных проявлений сознания для его систематической реконструкции


 

Теория здравосмысленных решений


 

Онтологический статус психики и его оценка академической философией


 

Психика или сознание? Карта позиций по проблеме когнитивного процесса


 

Феноменология образа


 

Базисные эмоции, сложные эмоции, Макиавеллистские эмоции


 

Эмоции рационального происхождения


 

Ошибка истолкования философского материализма как источника механистической трактовки предмета «сознания»


 

Сознание


 

Тройная миссия сознания


 

Моделирование субъективной реальности


 

Единство «пространства понимания»


 

Понятие «мышление» в свете функциональной нагруженности


 

Чувство прекрасного


 

Эпический кретинизм


 

Навык прочтения - напрасный дар познания


 

Метапредставления у животных: мнение скептика


 

Материя и сознание


 

Первичность материи и вторичность сознания


 

Понятие «мышление» в свете
функциональной нагруженности

Шухов А.

Всякое введение нового понятия и обязано предполагать результат, что обязательно означает рационализацию некоего множества структур интерпретации, порождаемую заменой фразеологической структуры компактной именной конструкцией. С другой стороны, причиной введения нового понятия следует понимать и потребность в задании простого маркера определенному часто употребляемому и характерно различаемому содержанию. То есть случай введения нового понятия все же предполагает не одну, но, как минимум, две причины - наличие характерно различаемого содержания и существенную частоту указаний на данное содержание в ходе осуществления определенной коммуникации. Напротив, если имеет место некое четко различимое содержание, - конечно, здесь речь не о практиках описания, предполагающих стандартную процедуру назначения имени, подобно присвоению имени астрономическому телу и биологическому виду, - но оно не предполагает частого упоминания, то его нередко даже более удобно обозначать посредством фразеологической, а не именной формы. Подобным же образом, если мы все же лишены возможности четкого различения определенного содержания, то здесь равно не оправдано использование отдельной именной формы, поскольку отождествление такого содержания явно предполагает и указание неизбежных оговорок, отчего его явно проще обозначать посредством фразеологической формы. Но здесь в отношении практики назначения имен мы именно и рассматриваем сторону, определяемую лингвистикой как «план содержания», а помимо плана содержания специфическую функцию в практике именования исполняет и другая составляющая - фонетическая специфика или «план выражения».

Реальность стороны выражения некоторого словарного корпуса нередко и вознаграждает нас таким сюрпризом, чем и следует определять недостаточное наличие возможных средств именования для одного множества форм обособленно определяемого содержания, и их явный избыток для обозначения форм другого подобного же множества. Здесь также вполне вероятно и существование таких замкнутых сред коммуникации, где каждая из них для обозначения значимого содержания предполагает избрание имени, используемого и другой средой коммуникации для обозначения значимого там другого содержания; такие среды коммуникации совершенно не следуют посылке принятия во внимание и возможности альтернативного употребления задаваемого имени. Далее - вероятна и ситуация, когда содержание, ранее и позволявшее осознание не только что в качестве отдельного, но еще и целостного, в последующем претерпевает обращение комбинацией нескольких отдельных элементов, - что и выпало на долю «атома» в физике, - что и обращается необходимостью уточнения собственно употребления исходного имени. Именно подобная специфика и отличает употребительное в научной и философской лексике понятие «мышление», на чьем использовании и сходятся не позволяющие приведение в систему мотивы, несколько специфических случаев генезиса содержательного наполнения и различия в уровне требований, определяющих условие идентичности обозначаемого содержания.

Но нас ситуация с употреблением понятия «мышление» интересует не в семантическом контуре, но уже в контуре того специфического «освещения», что подобная семантическая неопределенность и отбрасывает в собственно сторону предметного начала, или то, в чем неопределенность во всего лишь употреблении и освещает непосредственно выражаемый предмет. Другими словами, мы и предполагаем здесь рассмотрение некоторого ряда вероятных проекций, отбрасываемых как таковыми попытками образования обозначения на специфику собственно представлений о формах проявления психической активности, что с той или иной точки зрения и позволяют признание «мышлением» или же нечто как-то уподобляемым «мышлению».

Тогда наше рассуждение и следует начать представлением примера, что мы и склонны определять как очевидный случай проявления проективного распространения, обращаемого на определенные формы психической активности некоторым же наиболее простым в семантическом плане истолкованием понятия «мышление». Нам доводилось участвовать в обсуждении предмета обозначаемой именем «мышления» формы психической активности с группой собеседников, определявших себя в качестве представителей направления познания наука «физиология». Данное обсуждение и обнаружило любопытный факт, что и ситуация списывания учащимся ответов на задачу из шпаргалки также в таком истолковании допускала и отождествление в качестве случая приведения в действие способности или функционала «мышления». Уточнение данной характеристики посредством вопроса о наличии функции мышления у страдающего психическим заболеванием тогда и обращалось либо отрицанием наличия у него подобной способности, либо в принципе определялось как предполагающее вынесение за рамки данной интерпретации. Тогда если несколько утрировать понимание, отмеченное у данной части наших собеседников, то для них либо собственно предмет «мышления», либо - предмет лишь комплекса содержания, отождествляемого наукой «физиология» с понятием мышления и означал возможность проявления любой формы психической активности, не несущей на себе признаков патологии.

Тогда чтобы проникнуть в собственно природу подобного понимания некоей способности, что и позволяет именование «мышлением», мы и позволим себе следующее рассуждение. Ради этого утрируем начальный пример и заменим школьника страдающим умственной неполноценностью пациентом, наблюдающим перемещения рыбок в аквариуме. Данный условный субъект нашего мысленного эксперимента наблюдает за перемещением рыбок по аквариуму, не выражая результаты наблюдений ни в вербальной, ни в какой иной образной форме. Он лишь поддерживает свою психическую активность в таком состоянии концентрации либо мобилизации, что и создает для него возможность неотрывного следования взглядом за перемещениями рыбок. Если и не страдающий психическими заболеваниями другой условный субъект нашего мысленного эксперимента будет вести себя точно таким же образом, то в этой своей деятельности он не обнаружит никаких отличий от страдающего психическим заболеванием.

Настоящее наблюдение и позволяет обращение к формулировке некоей абстракции. Нам явно открывается возможность построения картины некоей формы психической активности, явно предполагающей приведение в действие некоторых отдельных систем, принадлежащих общей системе высшей нервной деятельности, причем именно такой, что и вознаграждает нас способностью отличать нахождение психического аппарата в действии от пребывания в бездействии. И именно подобный функционал или способность, в известном отношении функционал «первого порядка», условный «физиолог» и склонен определять как содержание либо условность, собственно и позволяющие отождествление понятием «мышление» (или специфически «физиологическим» понятием «мышление»). Если настоящая оценка правомерна, то и собственно подход науки «физиология» к предмету, допускающему обозначение понятием «мышление» следует понимать отстраненным от дополнения картины подобной формы психической активности приложением какого угодно критерия «результативности». Другими словами, понятие «мышление» для физиологии и следует понимать понятием, исключительно и нагруженным не более чем функционалом различения двух состояний - «активности» или «бездействия» - тех или иных механизмов системы высшей нервной деятельности. Хотя в подобное разделение возможно вмешательство и технической специфики, в частности, признания «активностью» и состояния, представляющего собой нахождение психики «на холостом ходу». Но если пренебречь всякой возможностью такого расширения, то имя «мышление» и позволяет применение с целью различения, с одной стороны, активности мозга или психики не знающей обременения какой-либо функциональной нагрузкой и, с другой, их пребывания в бездействии. В смысле же предлагаемой нами постановки вопроса, приложения к оценке психической активности и характеристик результативности, обозначенный выше технический аспект не вносит чего-либо нового, поскольку условная наука «физиология» и признает содержанием понятия «мышление» представление о любой способности, загружающей психику некоторой не определяемой с позиций результативности условно «полезной» работой. В отношении подобной трактовки мы и позволим себе использование метафоры, собственно и показывающей, что условная «физиология» понимает мышление в некотором отношении «горячей плазмой», для которой исключительно и существенно как таковое состояние «горячая». Подобное истолкование функционала «мышления» явно не предполагает никаких отсылок к собственно специфике результативности мышления.

Тогда мы уже сами в некоторой образованной нами классификации различных вариантов содержательного начала понятия «мышление» и определим подобное понимание именно как допускающее предельно возможное упрощение того комплекса явлений, что, собственно, и предполагают обозначение понятием «мышление». Отсюда «мышление» физиологии и следует видеть не более чем фиксацией нахождения психического аппарата в состоянии загруженности определенной деятельностью вне указания обстоятельств, какая именно эффективность и значимость в действительности и отличает данную деятельность. Иными словами, понятие «мышление» некоторой защищаемой рядом наших оппонентов версии науки «физиология» и следует характеризовать как понятие, указывающее не более чем на наличие любой формы психической активности, квалифицируемой вне всякой связи со спецификой результативности подобной формы активности. Однако некоторые другие практики познания все же склонны вкладывать в понятие «мышление» существенно иное содержание. Другое дело, что характеристика индифферентности некоего индикативного понятия к некоторой специфике, допускающей проявление у подлежащего идентификации содержания, тогда и будет позволять построение условной шкалы «видов содержания понятия мышления», где отметкой «нулевого репера» и возможно определение собственно подобного рода состояния «индифферентности». То есть в смысле возможности реализации условной шкалы «содержания понятия мышления» трактовка подобного понятия условной «физиологией» и подразумевает ее отождествление именно в качестве «наименее детализированной» характеристики, практически не связанной каким бы то ни было функциональным обременением. А далее мы намерены представить здесь и ряд других вариантов содержательного наполнения понятия «мышление», уже явно не индифферентных к условию его результативности.

Но здесь нам следует прервать ход нашего рассуждения напоминанием, что, на наш взгляд, вполне достаточное определение «мышления» в формате явно «не индифферентном» к условию проявляемой им результативности уже насчитывает и достаточно длительное время существования. Здесь явно следует указать на предложенную Ф.Ч. Бартлеттом квалификацию, именно и определяющую в качестве «мышления» функциональную способность «заполнения пропуска», в оригинале - «filling gap», откуда и характеризующую мышление одновременно и универсальной и эластичной по ряду характеристик психической манипуляцией, направленной на связывание или заполнение исключений в предоставляемых сознанию свидетельствах. Такая характеристика явно и предполагает то понимание мышления, что и требует построения картины характерной, хотя и неопределенно широкой результативности, где психика уже до совершения мышления располагает не стимулами, но данными (также и стимулами, но именно «на положении данных») и обеспечивая посредством обработки таких данных собственно образование результирующих исходные новых данных. Такую характеристику «мышления» и следует определять как принципиальный подход, непременно и исходящий из понимания мышления источником определенного эффекта, то есть понимания мышления не активностью вообще, но особой функцией, «завязанной» либо замкнутой на достижение эффекта. То же, что с позиции данных подобный принцип допускает приложение к любому случаю востребования содержательно специфических сведений, явно не устраняет и предопределяемый им порядок совершения мышления, - эта схема лишь выделяет условия, необходимые для совершения мышления, как физиологического, так и когнитивного толка, именно определенным образом и соотносимые с ситуативными условиями мышления. Но чем же именно наличие подобного определения и дополняет интересующую нас постановку задачи, и, к тому же, если признавать предложенную Ф.Ч. Бартлеттом характеристику мышления как явно достаточную, то какую специфику и следует определять в качестве возможного дополнения подобной вполне состоятельной модели?

Мы и намерены предложить здесь некоторую формулировку фактически той же концепции, что и Ф.Ч. Бартлетт, но, в ее развитие, еще и позволяющей включение в нее и представлений о тех видах психической активности, что, хотя и предполагают обработку поступающей информации, но, по мысли Бартлетта, все же не позволяют понимание «мышлением». То есть - мы целиком разделяем принципы предлагаемого Ф.Ч. Бартлеттом подхода, но, в развитие, предполагаем и соизмерить как таковое мышление с рядом возможных форм психической активности, равно вовлеченных в обработку стимуляции или спекулятивных данных, но уже лишенных специфики, собственно и позволяющей, в случае приложения данной меры, отождествление в качестве «мышления». Мы и обратимся тогда к некоему более изощренному пониманию фактора разнообразия комбинаций данных, позволяющих инициацию психических актов, где в один ряд с обязательными для реализации мышления «пропусками» и возможна постановка других комбинационных форм исходных данных. То есть мы исходим из того, что помимо тех специфических структур данных, что, собственно, и подлежат обработке мышлением, возможны и другие структуры еще не претерпевших упорядочения данных, подвергаемые обработке не посредством процедур, тождественных Бартлеттовскому «мышлению», но подвергаемые обработке посредством ряда других доступных психике способов. То есть своей задачей мы и склонны понимать такое уточнение схемы Бартлетта, что и предполагает разотождествление формы представления данных, обозначенной им как «пропуски» с другими формами представления данных, обрабатываемых при помощи тех форм психической активности, что с этой точки зрения не подлежат определению как принадлежащие типу «мышление».

Казалось бы, на данной стадии уже отсутствуют любые препятствия к началу задуманного нами анализа предмета «мышления», что и предполагает рассмотрение обозначающих «мышление» понятий на условиях «исследования возможных проекций, отбрасываемых попытками образования обозначений на собственно обозначаемый предмет». Иными словами, подобное исследование и предполагает исполнение посредством построения нечто «более широкой» классификации ряда актов или событий в сфере психической активности, образуемой исходя из учета тех порождаемых ими результатов, что уже до обращения к собственно выделению подобной специфики в силу грубости подхода и допускали понимание в качестве «мышления». Или - хотя мы и намерены прояснить, что не каждый случай обозначения психической активности понятием «мышление» и допускает признание случаем корректного приложения подобного имени, но мы вне нашей оценки корректности словоупотребления и рассмотрим здесь предмет некоего, пусть и неверного отождествления «мышлению» некоей психической активности, изменив такую квалификацию на характеристику «близкое» мышлению. И собственно специфику подобной «грубости» отождествления мы и определим далее как различным образом связанную с присущим подобному видению представлением о существе эффекта, собственно и создаваемого проявлением такой формы психической активности.

Однако нам все же следует признать необходимым представление и такой весьма существенной оговорки - поскольку мы склонны определять как приемлемое лишь материалистическое видение действительного мира, то отсюда и наше понимание действительности психических актов явно невозможно вне обращения к собственно специфике эволюционного происхождения психики. В таком случае, если функционал психической активности и позволяет отождествление в качестве продукта биологической эволюции, то он же определенно исключает и иную форму организации помимо сочетания различных по времени эволюционного становления особенностей устройства нейрофизиологического комплекса. Сами собой не только нервные клетки, но и нервные волокна появляются еще и у червей, некоторая последующая стадия приносит с собой и образование нервных узлов, а где-то уже несколько важных стадий позже при появлении позвоночных формируется и головной мозг. Хотя и наиболее развитая нейрофизиологическая структура, кора головного мозга и появляется до млекопитающих, но наибольшего развития достигает именно у данного отряда живых существ, а еще большую степень совершенства обретает и непосредственно у человека. Что любопытно, данный принцип не то, что позволяет, но и требует распространения и на собственно нейрофизиологические функции, - одни из числа таких функций допускают понимание эволюционно более древними, когда другие отличает уже несколько более позднее появление. В человеческой психике наряду с более важными для нее эволюционно более поздними функциями нервной системы представлены и эволюционно более древние функции - фактически, в известном смысле, психика наделена и возможностью выбора - какого именно рода реакцию ей и следует проявить («запустить») в случае поступления некоей формы внешней стимуляции. Отсюда мы и позволим себе согласие со следующим допущением: непременной особенностью психики и следует понимать наличие определенного арсенала форм психической реакции или психической активности, чьи особенности реализации и отражают характерную датировку эволюционного формирования.

Однако и помимо данной оговорки нам следует указать и другое ограничивающее нас обстоятельство. Дело в том, что условно оппонирующий нам «физиолог» находит и следующий любопытный выход из положения, в которое его и ставит изложенный выше пример с рассматриванием аквариума. Тогда он и высказывает утверждение, что под «мышлением» он определенно понимает никак не любую форму психической активности, но только лишь форму психической деятельности, находящую выражение именно в вербальном синтезе и вербальной комбинаторике. То есть такой условный «физиолог» и дополняет тогда предложенное им определение мышления включением в него положения, признающего «мышлением» исключительно употребление или оперирование вербально реализуемыми структурами интерпретации. Таким образом, придание любого рода данным вербальной формы и допускает обращение в возможность отождествления в качестве «мышления» любого рода актов обработки только лишь вербальных данных. Однако, как и определял подобное условие Ф.Ч. Бартлетт, мышление не тождественно возможности вербальной репрезентации представлений; мышление позволяет и оперирование лишенными вербальной природы образами, сохраняя при этом все ту же характерную «специфику мышления». Подобный подход Бартлетт прямо и формулирует в описании поставленных им психологических экспериментов, где ради устранения влияния вербальной составляющей испытуемым специально и предлагались тесты на построение алгоритма упорядочения образных рядов. Данный вывод также возможен и из специфики реализованной в современных смартфонах игры «мозаика» (впрочем, придуманной задолго до расцвета эры смартфонов), состоящей в сборке целостного образа из элементов, практически исключающих какую-либо вербально выраженную специфику. Изложенную здесь аргументацию мы и понимаем достаточным основанием для прямого пренебрежения аргументом «физиолога», налагающим непременное условие вербального наполнения на любую претендующую на статус «мышления» форму психической активности.

Тогда мы и позволим себе начать рассуждение указанием на некоторые необходимые ему общие положения. Так, некоторой существенной посылкой предпринимаемого нами рассуждения мы и позволим себе признать определение общего характера тех получающих имя «мышление» форм психической активности, что, однако, не позволяют признания уже в качестве в подлинном смысле «мышления». Подобные события - это некоторые психические акты либо «прямого сквозного» или же - «прямого несквозного» синтеза интерпретации, иначе - акты восприятия, непременно совершаемые в порядке прямой последовательности, но не обязательно в порядке сквозной прямой последовательности. При этом данные акты отличает еще и та существенная особенность, что в собственно смысле возможности их совершения непременно важно, что они, от получения стимула и до выделения маркера, и протекали бы без перерыва или ответвления в сторону для исполнения тех или иных вспомогательных актов. Именно применение нами данного условия и обеспечит возможность задания определенных комплексов критериев, уже позволяющих отделение форм психической активности уровня «мышления» от тех других форм, что уже явно не позволяют помещения на данный уровень.

Тогда, опять же, психические акты, совершаемые в обозначенной здесь «непрерывной последовательности», и не признаваемые нами в качестве мышления, явно и следует определить как представляющие собой те виды психических актов, что не содержат своего рода «промежуточной» или представляющей собой «ответвление» стадии постановки задачи. Именно подобное видение и создает возможность отделения ситуаций тривиальной, никоим образом не мыслительной интерпретации, напротив, от психических актов, собственно и означающих совершение «мышления». Тогда уже простое следование предложенной здесь трактовке и позволит указание такой пары возможностей -

1. Если психический акт не включает в себя стадию постановки задачи, то его и следует понимать комбинирующим автоматизмом синтеза интерпретации (и, соответственно, все психические акты более простого плана - также некоторыми «автоматизмами»). Таковы психические акты, имеющие место в том же процессе поиска грибов или при осознании мысли собеседника посредством подстановки знаков препинания; по существу, это акты в смысле механизма воспроизведения тождественны действию алгоритма селекции.

2. Если же некий психический акт предполагает выделение стадии постановки задачи, например, выбор правильного перевода иностранного слова из нескольких предлагаемых словарем значений, где обязательна и стадия принятия решения о собственно назначении критерия выбора, что и составляет собой постановку задачи, то такой психический акт и представляет собой мышление. Если, напротив, иностранное слово допускает однозначный перевод, то такой перевод слова также следует понимать «автоматизмом».

Тогда именно здесь и следует вспомнить тот же тезис «омонимии» и напомнить о склонности нейрофизиологии понимать под «мышлением» любой психический акт, вне зависимости от сложности, даже предельно примитивный, - например, процесс автоматической обработки воспринимаемого фактически на фоновом уровне стимула «наличие лужи», предопределяющего, но прямо не инициирующего поведенческое проявление «шаг в сторону». Нейрофизиология собственно и понимает под «мышлением» ту полностью произвольную психическую активность, лишь бы подобная форма активности и предполагала бы обработку перцептивных или рефлексивных стимулов, вне зависимости от уровня сложности подобного рода процесса или процедуры. Но подобное понимание именно и следует определять ее «внутренним нейрофизиологическим» толкованием, допускающим употребление того же самого имени «мышление», что допускает использование и на условиях признаваемой и нами категорифицирующей интерпретации. Но что же именно и следует понимать под мнимым «мышлением», если вместо предлагаемого Ф.Ч. Бартлеттом четкого критерия и возникает необходимость в использовании представления о вовлечении некоторых форм психической активности в совершение поступка?

Допустим, что с позиций категорифицирующего подхода наличие чего-то аналогичного «мышлению» и позволяет констатацию лишь в условиях возможности выделения такой картины психического события, когда нет речи о предмете просто реакции на прямо воспринимаемые стимулы, но имеет место именно ситуация обработки в ходе совершения психического акта нечто непременно расширенно воспринимаемых стимулов. Таково, например, осмысление образов находящихся в лесу похожих на грибы предметов в части определения «грибы это или нет?» То есть в категорифицирующем смысле такие процедуры подобны «мышлению», но явно не позволяют отождествления в качестве «мышления». Подобные процедуры и допускают понимание собственно действиями контрольной верификации, но предпринимаемыми не относительно единственного признака, что происходит в случае обнаружения лужи, но относительно группы признаков, что по их «технологии» и реализованы посредством применения простых алгоритмов селекции. Однако здесь, как мы позволим себе определить, именно в плане профанирующего употребления понятия «мышление» и появляется возможность своего рода «расширенного» использования «категории ‘мышление’ такой, какой она и удовлетворяет некоторому упрощению».

Одновременно подобное упрощающее употребление понятия «мышления» и позволяет прояснение, что теперь уже с позиций строгой категорификации понятие «мышление» и позволяет употребление лишь в отношении случая отсутствия у сознания готового перечня идентифицирующих признаков, когда еще отсутствует возможность «отождествления предмета приложением к нему коллекции признаков подобного предмета». «Мышление», во всяком случае, и следует рассматривать как нечто функцию «отождествления признаков с точки зрения необходимости добавления» ряда обязательных признаков в служащую прямой идентификации предмета коллекцию признаков. Когда же, подобно и происходящему в случае сбора грибов, такой перечень уже давно затвержен, то уже имеет место не мышление, но нечто близко напоминающее мышление и позволяющее для ситуации не вполне адекватной интерпретации замещение «мышления» картиной приведения в действие некоторой другой специфической функции.

Изложенную здесь аргументацию мы и позволим себе положить в основание нашего видения предмета или специфики тех психических актов, что в категорифицирующем смысле «не достигают уровня сложности», характерной для уровня психической активности, определяемой нами как «мышление». Такими актами и следует понимать упоминавшиеся выше акты «прямой сквозной» или «прямой несквозной» интерпретации. В таком случае, подобные акты интерпретации будут предполагать следующее распределение -

- «обход лужи» - это форма «прямой сквозной» интерпретации;

- «распознание гриба» - форма «прямой несквозной» интерпретации.

Или, иначе, собственно выделение специфики функциональной нагруженности понятия «мышления» и позволяет нам определение тех трех уровней его использования, где имя «мышление» и исполняет собой функцию лишь «расширительного», но никак не точного понятия. В таком «расширительном» применении понятие «мышление» и находит использование для обозначения:

а. просто функции отслеживания стимула,

б. функции распознания стимула на условиях прямой сквозной интерпретации,

в. функции распознания стимула на условиях прямой несквозной интерпретации.

И тогда лишь возрастание функциональной нагруженности непосредственно понятия мышления в части обозначения им не просто нечто «акта интерпретации», но теперь и некоторого комплекса психических актов собственно и будет указывать на наличие мышления, формы психической активности, условно составляющей собой «4-й уровень» показанной здесь последовательности. Психический процесс, единственно и позволяющий признание «мышлением» и начинается лишь в ситуации определения сознающим относительно интересующего предмета отсутствия в отношении такого предмета готовой комбинации признаков, позволяющих распространение на него прямой или непрямой интерпретации - а именно, коллекции образов или ассоциаций. Или, иначе, наше мышление исключительно и происходит в ситуации нами же и совершаемой констатации незнания нами некоторых образных маркеров, собственно и раскрывающих перед нашим сознанием виды тех же луж, грибов, шатающихся пьяных, лукавых коммерсантов и т.п.

Некоторые особенности настоящего рассуждения и предполагают допущение, что, вероятнее всего, способность мышления так или иначе, но позволяет проявление и у наиболее развитых животных. Мышление - это способность, недвусмысленно характерная некоторым хищным млекопитающим и приматам; однако по своему функционалу это в некотором отношении мышление «прямого опыта» или «непосредственного эксперимента». В качестве ситуации мышления животных и следует рассматривать ту группу специфических ситуаций, в которых животное прибегает к выполнению произвольной последовательности тестов, чтобы в отношении некоторого предмета и способствовать себе в попытке понимания «что это». Таковы характерные действия той же собаки, переворачивающей предметы лапкой с целью осмотра или обнюхивания - или ее попытки игрового предугадывания реакции другой собаки, положим, состоящие в совершении обманных движений и т.п. Поведение такого животного явно и обнаруживает то владеющее им состояние неуверенности в своей способности идентификации некоего предмета, что оно и пытается преодолевать посредством своего рода «опытного» извлечения некоторых признаков предмета.

На этом мы и позволим себе завершить настоящий анализ, все же, под занавес, предприняв и попытку осознания, что именно и удалось понять посредством образования представления о содержательном наполнении и понятия «мышление», и тех понятий, что описывают не более чем формы неких более примитивных аналогов подобного достаточно сложного психического функционала. Скорее всего, основной результат настоящего анализа - это идея нечто «принципа поиска», - принципа, определяющего, что поисковое исследование непременно требует предварения стадией определения потенциальной сложности искомой характеристики. Прежде чем приступить к исследовательскому поиску нечто, потенциально позволяющего определение в качестве «способности к чему-либо», в частности, и «способностью мышления», необходимо определение, какого уровня сложности структуры или функции будут позволять признание в качестве коррелирующих с подобной способностью. И тогда собственно требование «тождественности» контрольному «критерию сложности» и следует определять в отношении искомого в качестве его потенциальной функциональной нагруженности.

10.2014 - 10.2016 г.

Литература

1. Бартлетт, Ф.Ч., «Мышление: экспериментальный и социальный анализ», 1958
2. Шухов, А., «‘Формула познания’ Вернера Гейзенберга», 2014
3. Шухов, А., "Сущность информации", 2005

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru