Обскурантизм писательства

Шухов А.

Содержание

Тему настоящего эссе и составит следующий «странный» предмет - доказательство идеи неправомерности доверия всякому напрямую выражающему свое расположение. А если быть точным, то речь пойдет о том, что такую форму социальной деятельности как литературное творчество непременно и отличает специфика поспешности с принятием на себя обязанности миссии морализаторства и передачи опыта социального общежития, за чем в наиболее типичном случае вряд ли и скрывается необходимое качество знания экспертного уровня. Или - мы и предполагаем исследование здесь такой особенности, чем и следует понимать склонность писательства, явно не осознающего себя ангажированным и ограниченным в доступном ему опыте носителя понимания, видеть за собственными оценками непременно то качество универсальности и вседостаточности, что, по существу, вряд ли и наполняет подобные представления. Собственно предмет подобного «апломба» и следует рассматривать как нечто условную «формулу» обскурантизма писательства - той характерной приверженности практике навязывания оценок, что и предполагают вынесение лишь на основании непременно авторитарного подкрепления, но никак не на каком-либо критическом отношении судящего к собственно достаточности заявляемого утверждения.

Философской же составляющей подобного анализа и следует понимать то обстоятельство, что субъекта, лишенного способности осознания себя в качестве специфического когнитивного оператора, тем не менее, отличает и стремление к самопозиционированию в значении источника той «правды», что, практически следуя лишь из его личного опыта, и проецируется им на опыт в «широком понимании».

Огл. Что отличает когнитивную интенцию от не приносящей познания?

Тогда с целью построения той «формулы обвинения», что мы и намерены адресовать писательству, мы и предпримем попытку понять, в чем именно и следует видеть отличие между двумя близкими типами интенции - когнитивной или «интенцией познания» и той, что только и мотивирует нечто «прямую» оценку. Быть может, что одновременно в подобии и несходстве двух обозначенных нами интенций и следует видеть проблему различия «правды и знания», а также, что столь же вероятно, проблему отличия, пролегающего между изощренной и наивной формой обретения опыта, а также, что не исключено, и различия между поспешностью и скептической взвешенностью оценки. Тем не менее, получение «полной спецификации» подобного различия уже вряд ли позволит придание ему той непременной значимости, что и отличает условие, что когнитивную интенцию в любом случае и отличает та непременная изощренность, что недостижима ни для каких иных вариантов задания интенции, уже явно «не когнитивных» по отличающей их природе. Тогда в чем же именно и следует видеть особенный «секрет» как таковой «когнитивной» интенции?

Собственно поиск ответа на поставленный вопрос и следует открыть формулировкой нечто «принципа когнитивной интенции». По своей природе когнитивную интенцию в любом случае и следует определять как развитие идеи гипотезы - предположения о существовании некоторого отношения или связи, адресованного некоторому массиву средств или способов тестирования этого принимаемого допущения. То есть если речь и идет о «гипотезе», то это в любом случае никакое не предположение «тезисного плана», но именно некое непременно сложное и комплексное предположение о возможности введения некоторого отождествления, непременно и реализуемого на некоем множестве, скажем так, эмпирического содержания. Представляя собой «не более чем предположение», гипотеза уже предполагает в своем составе и некий потенциал скепсиса в отношении «себя как предположения», тем самым и приоткрывая перспективу как ее утверждения на определенном множестве феноменальности, так и «раскрывая двери» перед возможной критикой ее существа в его значении определенной констатации. Гипотеза в любом случае и будет означать, что она не только предполагает формулировку «как утверждения», но допускает и формулировку как нечто способное «быть испытанным» в качестве утверждения, допуская, что такого рода действия испытания и будут адресованы наличествующему в гипотезе предположению непосредственно в силу ее сопряжения со вполне определенным набором оснований. Гипотеза даже не более чем в качестве «не более чем заявленного» утверждения уже как бы и «призывает определиться» и с собственно способом закрепления достаточности предполагаемого ею тезиса, как и со способом направления в ее адрес и неких опровергающих допущений.

Отсюда гипотеза и не позволяет понимания как не более чем утверждение или некая структура «прямой» семантики, но непременно и предполагает осознание в качестве комплекса действия, то есть утверждения, для которого прямо в качестве его ожидаемых последствий и предполагается определенная когнитивная активность. Гипотеза предполагает не только то, чем она «способна явиться для признания», но и еще и то, чем она еще и «способна быть востребована сомнением». И если «когнитивная интенция» - это и есть интенция порождения гипотезы, то, в таком случае, ее и следует понимать интенцией, порождающей определенность с тем, чтобы, пусть даже посредством опровержения подобной определенности, предполагалась бы и следующая ситуация порождения тогда уже большей определенности. Когнитивная интенция - это всегда стремление к побуждению некоторого «очередного шага» в непрерывном развертывании познания, с тем, чтобы этот шаг не только разрешал некую неопределенность, но и самим подобным разрешением готовил почву для совершения следующего шага в подобном «непрерывном развертывании» познания.

Тогда и иного рода интенцией, теперь уже «не вызванной познанием» и следует понимать интенцию нечто достижения «определенности просто». В последнем случае и имеет место образование интенции обретения такой определенности, что непременно и предполагает признание замкнутой в себя «как определенность». В отношении подобной определенности тогда и не предполагается ни обретения ситуаций, в которых она и позволяет обращение «развилкой», как и не предполагается и выхода к такой стадии развития, где подобная определенность и допускает отождествление исключительно в значении синтетической структуры неких конкретным образом подверженных сочетанию и ситуативно порождаемых посылок. Подобного рода определенность тогда и будет допускать обращение своего рода «финальной как сама финальность», когда для нее непременно и не будет знать формирования «поля развертывания», как за ней также и не будет видеться и какой-либо аксиологической релятивности. Именно тогда она и позволит обращение нечто в известном отношении «дарованной» определенностью, когда ни объем побуждений, ни объем спекулятивных возможностей «дарующего» подобную определенность и будут исключать любую возможность их обращения открытыми уже в смысле возможности получателя определенности спекулировать либо допускать внесение в эту определенность и новых условий. Подобного рода определенность фактически и будет предполагать обретение непременно в значении отрицающей любую возможность расследуемости и потому и будет позволять лишь внесение на правах наделенной спецификой безусловного подтверждения. Такого рода «просто определенность» тогда и будет мыслиться в статусе той определенности, что непременно и предполагает обретение в контуре достаточности единичного высказывания, а никак не в качестве определенности погружения в практически не предполагающее завершения развитие некоторого представления познания.

Огл. Ментальность литератора: интенция «приоритета высказывания»

Литератор в качестве лица занятого литературной деятельностью непременно и предполагает отождествление в качестве личности, наделенной в силу вида занятия еще и специфической психологией, или, точнее - определенной спецификой коммуникативного поведения. Литератора и будет отличать несколько странное с точки зрения практики познания качество склонности к накоплению «в себе» множества разрозненных представлений, собирающихся в нем по мере его «продвижения» по стремнине несущего его жизненного «потока». Отсюда основной интенцией подобного литератора и следует видеть характерную манеру «излияния накопленного», стремление к выведению в канал коммуникации фрагментов впечатлений, полученных из нахождения в «потоке жизни», сбрасываемых туда просто в форме комбинации «множества впечатлений». Отсюда и непосредственно впечатления, собственно и наполняющие «поток впечатлений» подобного литератора и следует определять как «не обустроенные в классификационном отношении», хотя в точном значении этого слова это и не вполне так. Как правило, подобные впечатления собственно и отличает обустройство по таким особенностям как сила и предмет впечатления, но и одновременно они практически всякий раз и сохраняют за собой специфику не обустроенных в разрезе характерной им систематики. Способность героя некоторого рассказа умело играть в шахматы и обладать искусством ведения интриги - это, по существу, нередко просто та же самая способность, но для рассказа подобные способности, несмотря ни на что, это все же два разных элемента фактуры. Собственно рассказ и отличает способность обобщения впечатлений в значении «осознанных в качестве впечатлений», но и эти же впечатления на полотне рассказа явно и не предполагают представления в значении качеств, объединяемых спецификой происхождения, поскольку они и берутся как извлеченные из потока впечатлений, но никогда не как раскрытые посредством выполнения определенного анализа.

Собственно подобные особенности и следует определять как очевидные причины построения литератором его коммуникации именно как «потока высказываний», как нескончаемого потока представления фактов, но не как изложение последовательности анализа тех связей, что и предполагают проявление между подобными фактами. С подобной точки зрения любопытно и предложение оценки еще и пренебрежительному отношению представителей высокой литературы к жанру детектива. В смысле «высокой» литературы детектив и представляет собой «ущербную» литературную форму лишь в силу той отличающей его специфики, что детектив, хотя именно и в качестве «данных в форме факта», но уже устанавливает связи между другими фактами, собственно и приводимыми повествованием как потоком высказывания. Детектив, пусть в элементарной форме, но не исключает и возможности анализа, этим нарушая и саму «презумпцию» литературы - позволять построение лишь в форме потока высказывания, непременно и предлагающего приведение «фактов и только фактов».

Итак, литератор таков, что его определенно не отличает стремление к разложению фактов на «элементы факта», и ему же ничто так не характерно, как склонность к изложению множественно концентрирующихся фактов, где факт если и разлагается на «элементы факта», то такое разложение и проявляется лишь в связи данного факта с другими фактами. Литератор как бы изменяет самому себе, если он в определенном (даже сугубо относительном) смысле и предпочитает анализ представлению новых фактов; в этом смысле, например, понятно, почему психологическая литература выделяется критикой из литературы вообще как «интеллектуальная» литература - она все же пытается как-то анализировать, в частности, специфику мотивации. Если же некий литератор все же и позволяет отождествление уже в качестве «литератора мейнстрима», то он и видит возможность раскрытия факта только в сопряжении данного факта со сторонним фактом, то есть и предпочитает метод раскрытия факта не посредством редукции высказывания, но посредством его дополнения.

Хотя «литература» при этом и сохраняет свое значение «анализа фактов», но она же подобный предпринимаемый ею «анализ» непременно и строит посредством пополнения некоего исходного множества фактов некими включаемыми в него «новыми» фактами, тем самым и рождаясь в интеллекте писателя именно в значении интенции высказывания. Писатель видит непонятность или невозможность объяснения факта именно посредством картины недостаточного сопряжения данного факта с теми другими фактами, что, как он и склонен понимать, и предполагают отображение в подобной связи. Поэтому, уходя от порождения внутреннего его сознанию конфликта, он и настраивает себя на исполнение функции репрезентации неких значимых фактов именно посредством поясняющих фактов, в виде чего он и реализует свою способность осознания, собственно и устроенную как функция «погружения» в действительность.

Огл. «Литература» в своем статусе «универсальной» формы

Хотя понятие «литература» мы главным образом и применяем к сюжетно-повествовательному рассказу, это не означает, что метод «объяснения фактов посредством расширения круга фактов» и следует понимать лишь специфически характерным именно подобного рода «манере» повествования. Особая форма «литературной манеры» также предполагает распространение и за пределы жанра повествовательного рассказа, заполняя собой и все области, что только и отказываются от использования вычислительно-алгебраической рационализации инструментария познания. Круг подобного рода форм познания достаточно широк, охватывая множество направлений познания от философии до медицины, и там, где и позволено описательное представление, там и открывается возможность подобного рода «соединения фактов», в частности, в виде дополнения картины диагноза и представлением о способах лечения.

Итак, не обязательно рассказ о «фигурантах» в смысле персоналий, но и рассказ о таких фигурантах как систематизированные факты или познавательные категории и допускает такую форму построения, чем и следует понимать объяснение множества значимых фактов именно спецификой сопряжения с множеством некоторых других фактов. Поэтому, в частности, философу и дана возможность пояснения своему слушателю неких признаваемых им важными фактов приведением и неких поясняющих эти «важные» факты других фактов. И подобные примеры многочисленны, здесь можно сослаться на некоторые тяготеющие к стилизации в форме «рассказа» рассуждения, авторство которых и принадлежит неким непременно и находящимся «на философском слуху» именам. К числу подобных мыслителей и принадлежат, конечно же, и Г.В. Гегель, и, в существенной мере, И. Кант, М. Хайдеггер, практически наш современник Ж.. Деррида, чуть ли не сам Л. Витгенштейн и множество других весьма «известных» имен. Иными словами, к подобному множеству и принадлежат те известные имена, для которых философское рассуждение и обнаруживает большую близость манере «изложения», нежели близость построению теории, собственно и предлагающей формальные методы решения качественных задач. Здесь скорее и возможно признание правомерности собственно наделения подобной характеристикой уже не какой-либо известной в философии «фигуры», но и определенных философских направлений, в частности, этической или социальной философии, описательной эпистемологии и т.п., для которых перевоплощение рассуждения в изложение и составляет едва ли не единственный способ построения представления. Отсюда для подобной манеры философствования и собственно философское мышление будет предполагать обращение способом создания коллекции философски значимых фактов, излагаемых в правах такого рода свидетельств, что и позволяют образование того плана аргументации, что непременно и ссылается на картину того или иного «реального» положения.

То есть форму рассказа, но не просто «всего лишь рассказа», но рассказа, еще и восходящего к специфической «идеологии рассказа» мы и намерены понимать еще и того плана специфической «концепцией», что, фактически и на деле отрицает возможность непосредственно предметной редукции описываемого предмета. Причем подобного рода «идеология мышления» характерна не только для художественной прозы, для которой она, по сути, и обращается нечто «основной практикой», но и в принципе способна отличать любые известные «описательно ориентированные» способы представления результатов познания. Хотя далее мы и будем предметно рассуждать именно о «литературе» как о художественной прозе, мы также непременно будем подразумевать и то обстоятельство, что она как своего рода источник притяжения и формирует своего рода эталон чуждающейся аналитичности манеры еще и для всевозможных форм повествовательно оформляемого знания.

Отсюда значение «литературы» в нашем понимании и позволит отождествление именно в качестве той своего рода нормализующей ее же собственную семантику «идеологемы», что и провозглашает некритический «утвердительный» способ фиксации существа нечто подлежащего обращению в предмет высказывания. И здесь уже согласно самой установке подобной «идеологии», и всякое обретаемое в деятельности повествовательно ориентированного описания «высказывание» и будет представлять собой некое «конечно-однозначное» свидетельство реальности, то есть непременно то, что категорически и не предполагает ни рефлексивного, ни аналитического повторного осознания. Собственно подобное странного свойства «правдолюбие» литературы и позволяет ее обращение инструментом фактически «диктовки» определенной фигуры осознания действительности.

Огл. Факты, различимые «лишь в значении фактов»

Теперь мы и позволим себе непосредственно переход к предмету нашего понимания специфики используемых в литературной деятельности своего рода «аналитических» методов и методов построения. В частности, мы рассмотрим здесь тот любопытный порядок построения, когда с точки зрения пишущего «факт» допускает его осознание «только как факт» вне учета такой особенности как «место факта» относительно действительности в целом. Для пишущего реальность и составляет собой представленное «посредством фактов» нечто, причем представленное, в частности, и теми фактами индивидуальной психологии, что определенно и «разведены» с той спецификой индивидуальной психологии, что в основном своем содержании непременно и обращается в последствие среды порождения. Образец подобного рода неспособности к соизмерению фактов мы и попытаемся рассмотреть далее посредством одного карикатурного примера.

Сейчас не только благодаря чтению художественной литературы, но и благодаря погруженности в созданный медиа информационный фон незаинтересованный наблюдатель все чаще приходит к выводу о том, что авторы подобных «шедевров» рассматривают различного рода социальные явления как бы «из окна собственной кухни». Именно и опираясь на доступный их сознанию объем опыта, подобные авторы и полагают для себя возможным проецирование сложности структуры практически именно их же собственной деятельности теперь уже и на специфические особенности различного рода социальных событий, проблем научного познания, технических новшеств и т.п. В результате и открывается любопытная картина событийного полотна действительности, как бы образованного ячейками подобного рода «простых актов», в отношении которых фактически и исключается их частная и уникальная специфичность, что и происходит на условиях допущения лишь некоторой, как правило, тривиальной универсальности.

В карикатурной форме мы и позволим себе обозначение данного явления как склонность современного писателя к назначению деревенской кухарки на должность повара ресторана высокой кухни. В понимании писателя занять место повара ресторана высокой кухни и возможно для любого хоть как-то способного к стряпне, то есть в роли способного удовлетворить различающего множество нюансов вкуса и аромата гурмана он и позволяет себе видеть практически каждого, способного справляться с примитивной «готовкой». Отсюда и доморощенные, упрощенные приемы ведения некоторой деятельности и видятся подобному пишущему как допускающие и повсеместную пригодность, собственно и предполагая за собой специфику универсальности и достаточности, например, допуская возможность применения в любой области социальной деятельности. Потому и решение любой проблемы, собственно и предлагаемое подобным пишущим на деле и ограничивается выбором соответствующей рекомендации из известной ему коллекции «простых рецептов».

В частности, простому распространенному в наше время пишущему, хотя фактически и уподобляющемуся в этом такому именитому автору как Л.Н. Толстой, и те же решения социальных проблем также видятся состоящими во всего лишь «смене лица», хотя, возможно, генезис некоей социальной ситуации и определяет далеко не одно лишь выражающее ее «лицо». Таким образом, как можно судить, социальная действительность в понимании пишущего скорее олицетворена, нежели институциализирована, воплощена в ком-либо, но не реализована посредством искусства поступка, собственно и приходящего далеко не из одного лишь комплекса индивидуальной психологии. Тогда условный «обскурантизм пишущего» собственно и исходит из характерного ему видения факта не более чем «обособленным в предъявлении в качестве факта», когда некое «лицо» и обращается единственным знаком события вне того, что оно «в значении лица» и представляет собой комплекс последствий влияния социального окружения. Собственно отождествлением подобной формы обскурантизма тогда и следует признать идею нечто «устраняемой из среды» психологической уникальности, что любопытно, именно потому еще и обращается нечто «универсальной» уникальностью, то есть уникальностью, возникающей как уникальность, «скроенная» по одному и тому же «шаблону обретения» такой уникальности. Для пишущего уникален только тот, кто в силу соотнесения с определенным шаблоном и позволяет его признание «типично» уникальным, но никак не уникальным по положению в неких исторически характерных социальных условиях.

Огл. В поиске «простой формулы»

Далее, характерной чертой писателя и следует признать тяготение к употреблению неких «универсальных простых» норм, примерами чему и возможно признание тех же «зла», «честности» или «искренности». К примеру, вне зависимости от непосредственной необходимости, в частности, в той же самой «искренности», в мышлении пишущего или, быть может, в его показном мышлении, «искренность» традиционно и предполагает наделение неизменной позитивностью. Хотя, скорее, склонность такой известной исторической фигуры как император Петр I к систематическому пьянству или некоторым другим «вредным привычкам» и следует определять как ту генетическую черту его личности, что в значении одной из черт волюнтаризма данного человека и предполагала признание одной из важных составляющих и присущих ему творческих задатков. Для писателя, как правило, и самоё картина конфликта «добра и зла» непременно и принимает форму характерно выраженного противостояния вне всяческой «диалектики», когда, быть может, «зло», проявленное в отношении одного, и обращалось бы творческим и побуждающим посылом по отношению нечто другого. Другими словами, пишущему явно ничто так не свойственно, как тяга к использованию схем, собственно и выделяющих некоторое универсальное простое побуждение, непременно и замещающее собой любую другую «природу инициативы». Для него как бы и не существует «позитивного результата враждебного воздействия», он знает лишь некие допустимые «правильности», что в своей продуктивности непременно и предполагают признание неизменно в качестве начал правильного положения вещей и источника же правильных последствий.

Нам представляется, что лучшим примером подобного рода лукавства в избрании некоторого универсального «простого начала» и следует понимать иезуитски подбрасываемую определенной частью современных идеологов идею «борьбы с коррупцией». Вообще в русской истории подобного рода идея моралистического способа преодоления определенных социальных проблем уже сколько раз предлагалась господствующей идеологией, стоит лишь напомнить настойчиво проводившуюся во второй половине 1920-х - начале 30-х годов кампанию «борьбы с бюрократизмом». Как же на деле писательство искажает социальную действительность, определяя характеристику «коррупции» в качестве важнейшего фактора, непременно и составляющего собой своего рода «определяющее начало» социальной действительности?

Узость подобного понимания мы и позволим себе пояснить той особенностью, в силу которой социальное управление непременно и следует определять как некий порядок администрирования, собственно и покоящийся на следовании определенным регламентам. Конкретной операции в сфере административного управления тогда непременно и следует представлять собой «развернутое» действие в рамках определенных правил, предписывающих исполнителю данной операции совершение определенного комплекса действий. В том числе, например, элементом такого комплекса действий способно послужить и то же представление потребителю конкретной административной услуги; и тогда здесь и появляется возможность сравнения регламентов некоторой административной деятельности, например, с регламентами управления публичными компаниями в обществах развитого капитализма. Данное сравнение уже легко обнаруживает, что подобная ограниченность регламентов просто исключает возможность получения некоторых столь желанных результатов, которые, однако, превосходно достигаются в случае определенного совершенствования самих регламентов.

Для писателя, как мы и позволим себе подытожить наш пример, социальная действительность и содержит вовсе не комплексную «формулу» определенного социального явления, но некие «основное зло» или «основное добро», что и позволяют рассмотрение собственно в значении некоего же «волшебного символа» определенно востребуемой новации. Пишущий непременно и мыслит категориями потребности в выделении такого «знака», или - необходимости исключения стоящего на пути «зла», либо осведомлении человечества об идее того самого «добра», без которого он и не мыслит себе дальнейшее существование общества. Тогда и появляется проблема того, почему же то понимание, что возможность исключения не более чем одного фактора явно не всегда будет позволить обращение категорически важным условием совершения «шага вперед», практически уже достаточно редко способна посещать голову условного «среднего пишущего».

Огл. Бессменная доминанта «психологизма»

С одной стороны, для литературы естественно пребывание в состоянии подверженности психологизму, поскольку непосредственно предмет литературы и следует понимать состоящим в написании психологических «портретов» или психологических «отражений» неких развертывающихся событий. С другой стороны, подобная доминанта вполне уместна, если она не порождает какого-либо расширенного толкования: события находят отражение сквозь призму психологии индивида, но и подобный порядок «построения картины» явно не изменяет специфической природы отображаемых событий. Однако на практике дело обстоит отнюдь не так просто, и для большинства пишущих события не просто лишь «смотрятся» сквозь призму индивидуальной психологии, но и «протекают» именно так, как того и требует нечто особая «манера» психологического подхода. Здесь уже определенная часть факторов и некоторых других условий и не позволят формирования в собственно значении «порождений специфической природы», но, взамен, им и будет придаваться вид, что их предназначение и ограничивается службой в качестве раздражителей определенной индивидуальной психологической заданности. Отсюда картина действительности на литературном полотне и утрачивает вид картины некоей формы социальной реальности и обращается картиной вечно ущемленной или, напротив, непременно «форсированной» индивидуальной психологии.

Именно поэтому литература и обнаруживает такую особенность, чем и следует видеть категорическое непризнание столкновения стратегий, компетенций либо укладов, проистекающего из определенной социальной традиции. Названные здесь специфики и замещаются в литературном описании подобного рода реалий уже посредством характерной картины «индивидуального конфликта». Человек в подобном изображении тогда и не обращается источником собственно и порождаемых его пониманием экзистенциальных претензий, но непременно и обнаруживает свойство выявления «черт характера» - злого, назойливого, грубого или нежного, глупого или пронырливого и т.п. Психологизм литературы и приводит ее к идее реальности одноуровневого схематизма, или, как привычно описывает литературная критика, познания или представления «о человеке». Между прочим, подобная иллюзорность непосредственно и разрушает идею культуры как идею определенной культурной функциональности, приводя к появлению своего рода структур пейзажа, непременно и не позволяющих различения присутствующих в них деталей, где на фоне своего рода того же самого «туманного» пространства и действуют похожие одна на другую «фигуры героев».

Обскурантизм писательства здесь, фактически, и проявляется в неспособности оценки социальной действительности в качестве культурного феномена. Собственно же в качестве «существующей» тогда и признается как бы одна «неизменная» индивидуальная психология (скорее всего, идентичная психологии наделенного уровнем «общей грамотности» горожанина), что и претерпевает трансформацию в «универсальный» стереотип, тогда и объединяющий собой все возможные мотивации.

Огл. «Навязчивый характер» драматизма

Литературу также отличает и такая любопытная склонность, как привычка отрицания банальных или эмоционально нейтральных коллизий, что и обращает любую форму литературного эпоса нечто непременно формой «драматического разворота» событий. Литература отказывает себе в способности описывать что-либо в категориях рутинной, раздражающей своей банальностью или по своей природе монотонной деятельности, непременно и предпочитая наполнение размеренности событий всплесками эмоциональных проявлений. Литература также странным образом склонна понимать «несуществующим» накопительный, подготовленный или естественным порядком наступающий результат, поскольку ей непременно и необходимо обнаружение некоего «ключа», «аттрактора», того момента кульминации, что и принимает на себя «всю тяжесть» резкого поворота в развитии событий. Поэтому для литературы и само событие характерно не существует в том «статусе рутины», где у кого-либо и объявляется возможность «распустить хвост», а у кого-либо - всего лишь его «поджать», поскольку для нее событию и следует обратиться в «не рутинное» в том, что кому-то здесь и выпадает роль собственно «жертвы» развития событий.

В литературе нет взаимодействия, нет партнерства, нет сотрудничества, но всегда существуют герои, так или иначе, но любым образом «идущие на конфликт». Литература вряд ли когда-либо и опустится до того, чтобы описать манипуляции коммерсанта со скидками его партнерам, или методов торговли через «стимулирование продаж», не всегда представляющих собой «юридически чистые» приемы ведения бизнеса. Литература в своем развитии как бы и следует тому «внутреннему ощущению», что ее темой ей и возбраняется избрание все того же тривиального «соблазна», хотя как социальное явление подобный соблазн и вряд ли ожидает перспектива попрощаться с человечеством и вплоть до момента «наступления коммунизма». В подобном отношении литература как бы «заведомо» и закрывает для себя всякие перспективы оценки возможностей, собственно и отождествляя различным фигурантам приблизительно «средний уровень» отличающих их способностей. В литературе не возможности ожидают раскрытия во взаимодействии, но непосредственно взаимодействие обряжает деятеля объемом возможностей; для литературы не существует конфликта как акта заведомого сохранения «чести мундира» со вполне предполагаемым исходом не в пользу одного из участников. Литература как бы не позволяя своему герою «обретение амплуа», этим же наделяет и посредственность или культурную ограниченность качествами вполне достойных для «возведения на пьедестал».

Итак, драматизм «населяет литературу» не потому, что он собственно реален, но потому, что он искусственно и получает в ней «права проявления внезапности». Для литературы мир обязательно разрознен, поскольку при ином положении вещей ей и не остается другого выхода, кроме «лишения себя сюжета», и в подобном разрозненном мире созданных ее воображением «братьев-фигурантов» и происходит рождение излюбленного литературой драматизма. То есть мир для литературы потому и обращается в «не шаблонный», что она нарочито и обращает в такой «шаблонный» и сопровождающий этот «мир» фон; литература вполне определенным образом и не позволяет суждения о событии исходя из предопределяющих его условий, но исключительно и допускает возможность фиксации события лишь в контуре «течения событий». Установка литературы на драматизм - это, по существу, важнейшее в ее практике проявление функционального агностицизма, собственно и позволяющее порождение необычного потому, что собственно средства порождения нарочито и обращаются в «обычные». Поэтому для литературы мир и не приходит в «реальности неощутимого», например, самого важного из такого «неощутимого», того же права, но именно и приходит в «реальности феноменального», что и обращает личность стороной конфликта, и делая ее формой, фактически и заданной лишь одной из числа ее характерных особенностей, а именно - телесностью.

Огл. Научная фантастика - предел мечтаний гимназиста-отличника

Сверхидеей литературного жанра научной фантастики и следует признать мысль о том, что техницизмы обретут возможность подчинения своему влиянию и самой игры страстей, что, собственно, и исключит для нее и саму способность вооружения неким ранее незнакомым инструментарием. Писателя-фантаста 1960-х, скорее всего, и следует признать не предполагавшим той ситуации, в которой новые возможности, расширяющие действительность среды существования человека, и обратятся пленниками маркетинговой манипуляции, типа «процессор, ориентированный на потребности геймера». В научной фантастике все наоборот, там не делают процессор под «потребности геймера», но провозглашается существование предмета на положении некоего «идола техницизма», вокруг которого, можно сказать, и «вытанцовывает» свои ритуальные танцы некоторое социальное окружение. Отсюда писателя-фантаста непременно и следует понимать тем носителем характерной психологии, что и видит лишь такой «правильный вариант» пути социального развития, где техницизм и вытесняет социальное, собственно и придавая своему распорядителю прерогативы социальной доминанты.

«Обскурантизм» писательства в данном случае и проявляется в очевидном обеднении пространства стратегий поведения, которые представлены все же в несколько большем количестве, чем это и дано воображать автору соответствующих сюжетов. «Стратегия создания», стратегия получения новой реальности, - это одно, когда «стратегия обладания», стратегия использования некоторого специфического предмета - это уже практически совершенно иная разновидность стратегии. Предложить, заинтересовать и привязать индивида к некоторой обеспечивающей его существование функциональности - это уже полностью другая форма деятельности, нежели создание или воспроизводство подобного инструментария. Пока для индивида существует мир как «множество ниш», где ему и открывается возможность как-то обретаться в изоляции пусть даже и от внешнего совершенства, такому внешнему совершенству в понимании индивида и дано быть «не более чем ничем». Вы покоряете космос, а мы здесь - в нашем огородике. В то же время посылом научной фантастики странным образом и определена та картина, когда всему, чему бы то ни было и не дано уйти от покорения космоса, что, как бы там ни было, все же и следует видеть не более чем «сильным допущением».

Отсюда и возможна та оценка, что, как правило, в глазах писателя-фантаста то же техногенное непременно и наделено неким «своим законом», когда уже социальное странным образом и «лишено любого закона». Напрасны, например, сетования А. и Б. Стругацких на профанацию науки - социальные обстоятельства данной сферы социальной активности таковы, что наука никогда не избежит профанации, вопрос исключительно в масштабах. Техницизм, как только и появляются различные способные к овладению таким техницизмом носители социальной активности, тогда немедленно и обращается предметом специфической конкуренции овладения, «гонки массы залпа и крейсерской скорости». Стоит техницизму стать «мячом» в специфической социальной игре, как в качестве собственно техницизма он и утрачивает свой прямой смысл, и обращаясь тем предметом, на отъем которого из обладания соперника и направляется деятельность возможных участников социальной конкуренции. И в этом смысле техницизм «как техницизм» и не выходит за пределы все той же «разменной монеты» социальной деятельности, той условно находящейся в положении «вторичной» составляющей, чей объективный статус в подобном качестве никоим образом и не желают признавать писатели, работающие в жанре «научной фантастики».

Огл. Заключение

Если литература, скажем, просто «ошибочна», то тогда такую присущую ей специфику вряд ли следует понимать собственно источником какой-либо опасности. Опасность литературы собственно и проистекает из характерной «убедительности», способности внушения избыточно простоватой картины, что определенно и пренебрегает глубинной причинностью и потому и внушает иллюзию, что подобная причинность «родилась сейчас», и не настолько сложны те бесхитростные действия, что и могли бы принести желанный «перелом». Именно в подобной способности вознаграждения соблазном «простоты» действительности и следует видеть основную опасность «обскурантизма» писательства.

07.2011 - 05.2017 г.

Литература

1. Смит, Б., Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию, 2006.
2. Шухов, А., Фикция позитивной интенции, 2008.
3. Фрумкин, К., Кризис художественной литературы с точки зрения ее социальных функций , 2007.
4. Шухов, А., Сделавшись генсеком … (политик меж двух берегов: сферой публичной политики и сферой принятия решений), 2006.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru