раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Очевидное и извлекаемое

Шухов А.

Содержание

Написание изображающего нашу современность полотна явно невозможно без включения и такого фрагмента, как реальность бесконечных взаимных патентных претензий компаний, действующих в сфере новых технологий. Как может показаться, такие претензии вряд ли отличаются от претензий компаний, занятых в сфере традиционных технологий, однако по признаку «реакции публики» и следует судить, что дело обстоит несколько иным образом - иногда и непосредственно «формулы» подобных патентов звучат столь карикатурно, что элементарно «напрашиваются» на роль объекта насмешки. Конечно, в понимании философии всякую реальную ситуацию и следует низводить в «ничто», однако собственно и обозначенную здесь ситуацию следует понимать предоставившей повод к философскому размышлению о способности человеческого воображения находить нечто «очевидным», когда нечто иное - именно и понимать тем сложным, что не позволяет осознания вне приложения аналитического инструментария.

В таком случае и задачей настоящего исследования нам следует признать задачу определения нечто «естественной» идеи принципа справедливости реализуемой в патентном праве привилегии изобретателя, квалифицирующей его на положении обладателя такого специфического мышления, что явно и воспроизводит ситуацию приложения определенных аналитических способностей ради выделения условий некоторой далеко не «непосредственно очевидной» специфики. То есть собственно принципом настоящего рассуждения и следует понимать такой порядок ведения, что и определит данное рассуждение в некотором отношении исходящим из возможности выделения условий «простой» ситуации «практически одномоментного» обретения понятности и выводящим к позиции, собственно и допускающей реализацию ситуации всегда «не одномоментного» и затрудненного обретения понятности.

Далее в развитие подобной установки мы предпримем попытку доказательства, что в ряде случаев закрепления патентных привилегий в инновационной сфере выдаваемая привилегия и защищает условное «очевидное», поскольку роль основания в определении приоритета отводится не характеристике сложности защищаемой идеи, но некоей иной специфике.

Огл. Семантический формат условного «сразу понятного»

Итак, положение важнейшей посылки настоящего анализа и будет предоставлено идее альтернативы «очевидное» - «требующее совершения аналитической деятельности, непременно задаваемой в некоторой особой форме». Далее мы предпримем некое развитие данной исходной концепции посредством следующего постулата: в смысле определяемой нами постановки задачи условность «очевидного» и следует видеть представляющей собой нечто непременно «простое и монотонное», когда требующее приложения аналитических способностей - непременно сложное и составное. В таком случае и как таковым основанием последующего рассуждения необходимо определить принцип черты отсечения, некоторый условный «уровень», для которого лежащее ниже данного уровня представляет собой нераспространенное «простое монотонное». Для данного уровня всякое лежащее ниже его черты и следует видеть средством инициации простого нераспространенного когнитивного акта, подобно приходящей в голову обезьяны идеи использования палки. Тогда и предпринимаемый нами анализ следует сосредоточить на том содержании, что и позволяет признание расположенным «выше» черты отсечения; однако чтобы располагать возможностью отождествления любого лежащего «выше» подобной черты, нам и следует достоверно и детально понять, что же представляет собой подобная «черта отсечения».

Тогда позволим себе определить еще одно существенное допущение: хотя в смысле определяемых нами принципов все лежащее ниже «черты отсечения» и квалифицируется в качестве «простого», однако подобная простота в качестве таковой определяется именно в пределах данной аналитической схемы, но не самой по себе. Именно отсюда и возникает необходимость в определении той отличающей «сразу» понятное его собственной сложности, которой при ведении анализа искусственно и будет придана специфика условно «простого» образования. Следует понять, что же именно представляет собой подобное «сразу» понятное непосредственно в виде комплекса, сопоставленного некоторой группе откликов в составе реакций и реалий оценки обстановки, что самой возможностью обладания некоторой конфигурацией и «вынуждает» к построению именно таких непременно «явных» когнитивных откликов.

Иными словами, мы полагаем необходимым определение того существенного условия, что же конкретно в смысле среднего уровня способностей оператора когниции и позволяет признание в качестве нечто комплекса стимуляции, выделяющегося непосредственно наличием у него признака соответствия «ожиданию» определенного отклика. Или - что именно и обращает некий комплекс условий своего рода «непременной действительностью» неких обстоятельств или некоторой обстановки, что уже самим своим наличием побуждали бы оператора когниции на выработку одношаговой оценки, говорящей о необходимости адресации подобным обстоятельствам и определенной реакции? Например, «вещь не на месте» - требует помещения на место, «мебель покрыта пылью» - требует протирки.

И здесь уже непосредственно иллюстрирующие заданные нами вопросы примеры и следует понимать подсказывающими возможное продолжение анализа. Способны иметь место как ситуации, непременно допускающие ассоциацию с однозначной реакцией, как требующая удаления пыль или требующий разлива по тарелкам горячий суп, и существуют ситуации, также ассоциирующиеся с необходимостью построения реакции, но теперь уже вряд ли предполагающей ее однозначное развитие. И здесь наиболее любопытным случаем порождения неоднозначной реакции и следует понимать случай размещения мебели по помещениям жилища. Несколько отличающимся и «более ровным» случаем, но, тем не менее, все равно не сводимым к исполнению однозначного алгоритма следует понимать и случай подбора гармонирующего с другим предметом гардероба следующего предмета гардероба. В последнем случае, в частности, вероятны и сложности определения конкретного критерия - например, предполагается ли формирование нашего внешнего облика выражающим состояние диссонанса или консонанса. Однако для как таковой «фигуры» случая подбора гардероба существенно следующее - понимание всякого предмета гардероба именно как «предмета подбора» и рождает мысль о некоей «формуле» его гармонизации с другими предметами гардероба, устраняя всякие сомнения в понимании предмета гардероба как выражающего собой собственно «идею гармонизации» с некоторыми другими предметами гардероба.

Принятие данной аргументации и позволяет построение такого определения «сразу понятного», основным условием которого и следует понимать возможность элементарной ассоциации с неким возможным же поступком, вызываемым данным «понятным», когда планирующий такой поступок не испытывает никаких трудностей в определении, что именно он способен подумать в связи с наличием такого предмета. Нами явно способно владеть понимание необходимости придания комплекту мебели порядка хотя бы какой-либо расстановки, но, одновременно, и понимания, не обращающегося определенным осознанием последующего развития подобной идеи или не обращающегося четким выделением условия конкретной направленности инициируемого здесь процесса мышления. Наше знание условия «мебель требует расстановки» никоим образом не обращается нашим знанием условия оптимального или желательного варианта ожидаемой расстановки. Именно такая оценка подобной «комбинированной» формы реакции и позволяет построение некоего общего принципа, по условиям которого именно формой «простой» реакции и следует видеть осознание определенности «что» при устранении из списка принципиально значимых особенностей некоего совершения специфики определенности «как».

В таком случае мы и позволим себе прибегнуть к следующему определению необходимой для нашего последующего рассуждения специфики нечто «сразу» понятного рядовому оператору когниции. Подобное «сразу» понятное и следует видеть заключающимся в наличии определенности в той части, какого рода действий требуют данные ситуация или положение при неважности условия «выделения в полном объеме» критериев правильности и рациональности требующего совершения поступка. Здесь именно на фоне недвусмысленного проявления характера поступка уже некие, в их отношении вполне применима и следующая характеристика, «траекторные» особенности порядка его совершения не обязательно будут предполагать достаточную ясность обращенного на них осознания. Но одновременно такие «траекторные» особенности и будет отличать понятность в том отношении, что подобный поступок также допускает исполнение и в не обеспечивающем должной оптимизации иррациональном порядке, что означает, что именно в качестве формата поступка он уже окончательно предопределен. При этом обязательным условием подобного нашего «сразу понятного» мы позволим себе постулировать и еще одну его особенность - окончательную определенность в отношении нечто комплекса критериев иррациональности. Последнее будет означать, что подбирающий гардероб исключит для себя смешение частей верхней и нижней одежды, кулинар воздержится от приготовления соленого компота, члены семьи откажутся размещать мебель в порядке, при котором невозможен доступ к отдельным предметам и т.п. Исходя из этого и предлагаемую нами «формулу» черты отсечения «сразу» понятное и составит собой условие нечто понятного в смысле определенности характеристики формата поступка при обязательном наложении на условие подобного формата и комплекса признаков иррациональности.

Далее на основании предложенной здесь формулы мы и предпримем попытку последующего получения такого рода условий понятного, для которых и собственно возможность их «понятности» будет допускать ее понимание непременно «требующей анализа». Более того, выражаемый данной формулой принцип найдет применение и в случае отсечения той или иной имитации поступка аналитического выделения. И подобный предпринимаемый нами поиск будет позволять то предположение, что его вряд ли следует понимать означающим на настоящий момент и какую-либо «ясную» перспективу.

Огл. Явление бытового изобретательства

Прежде чем обратиться к рассмотрению предмета технического изобретательства, деятельности по извлечению или синтезу «технически перспективного» неочевидного, нам следует предпринять попытку рассмотрения аналогичной, но существенно более простой ситуации. И бытовую ситуацию следует видеть не обязательно предполагающей простые решения, и она знает решения, не сводимые к простому суммированию элементарных откликов на как таковые «присутствующие» условия, но знает и решения, исходящие из представлений о сложном сочетании значимых факторов. Подобными сочетаниями и следует понимать те же идеи «вступления в действие» факторов, не действующих в некоей актуальной ситуации, например, «слабую тару» из рассказа М. Зощенко, или идеи факторов обретения большего объема востребования или, например, фактически представляющие собой изобретения идеи облегчения занятий физическим трудом. И обыденный опыт вряд ли заслуживает признания полностью пренебрегающим определенного рода функционально необходимым анализом, но чему именно и соответствует подобный анализ, какой именно смысл и следует понимать отличающим поговорку «голь на выдумки хитра», нам и следует выяснить.

Используя тогда предложенный Ф.Ч. Бартлеттом принцип прогресса экспериментального познания именно как заимствования, мы построим нашу модель аналитических возможностей обыденного опыта как нечто модель ситуации экспансии пробы. Иными словами, некую полученную неким носителем обыденного опыта когда-либо в некоторой ситуации оценку мы позволим себе представить предметом аналогизирующего перенесения в ситуацию, которую он посредством подробного рассмотрения и получает возможность представить в качестве вероятного акцептора выделенного первоначальной оценкой соотнесения. Положим, такими и следует понимать используемые столетие назад конторские нарукавники и сменные воротники и манжеты - удлинявшие время носки одежды за счет сохранения наиболее трущихся частей и сокращавшие объем ухода за одеждой в форме стирки. Весьма близок данному принципу и принцип оснащения бритвы сменным лезвием и т.п. - здесь и прослеживается общая идея того, что в подобных системах наиболее подверженная каким-то воздействиям часть делается либо сменной, либо оснащается специальными средствами консервации. Принадлежность аналогичного плана идеям «повседневной изобретательности» явно отличает и идеи большей сериизации деятельности, например, «варки супа на несколько дней», выделения особой обуви для ношения в открытом пространстве и дома, специальных ковриков и приспособлений для очистки грязи с обуви, даже саму идею покрытия стола скатертью. В быту непосредственно автора он с удивлением обнаружил такое любопытное явление, как характерная старшим родственникам манера помещения чемодана в матерчатый чехол, что исключало повреждение элементов корпуса при транспортировке.

Наличие подобных свидетельств и позволяет признание обыденного опыта неразлучным со способностью анализа, обращенного на употребление в быту обиходных предметов. Подобную «способность анализа» и следует понимать формирующей в некотором отношении «технологии» и «технические решения», обеспечивающие как рационализацию ведения хозяйства, так и оптимизацию использования бытовых предметов. Хотя большинство подобных решений и не отличает особенная сложность, но они же вряд ли допускают оценку в качестве «очевидных» - чемодан как изделие готов к употреблению, и необходимо обращение на него особой интенции, дабы и появлялась идея оптимизации его использования за счет закрытия чехлом. Причем и занятие множеством форм именно «бытовой» деятельности и следует понимать вынуждающим человека на обращение к такому примитивному изобретательству. В частности, практически каждый садовод создает собственные конструкции каркасов и растяжек для вьющихся растений, строит парники или экспериментирует с составом грунта. Одно время, например, занятие туризмом было невозможно без самостоятельного изготовления некоторых даже наиболее простых видов снаряжения, создание которого, по сути, требовало изобретательского подхода. Подобная же оценка явно допускает отнесение к тому же строительству подсобных построек, устройству различных полок и множеству иных форм элементарных бытовых занятий.

Но именно в смысле поставленной нами задачи предметом нашего интереса следует понимать не как таковую практику обогащающих быт изобретений, но нечто общую схему подобной аналитической деятельности, что и допускает обнаружение в явлении «бытового изобретательства». Подобная «схема аналитической деятельности» предполагает внесение в нее следующих позиций:

- анализ возможности расширения функциональности;

- поиск решений в части возможной оптимизации трудовых процессов;

- анализ возможности купирования действия скрытых факторов;

- поиск решений в части повышения надежности;

- поиск вспомогательных возможностей;

- анализ возможности адаптации структуры предмета к условию разной интенсивности использования частей предмета;

- поиск возможностей диверсификации результатов деятельности.

Существование данного комплекса задач и следует понимать причиной обращения бытового изобретательства непременно на некий комплекс характерной специфики, свойственной именно бытовым реалиям. Вариантами подобной специфики и следует видеть то же нахождение употребляемых предметов в различных ситуативных контурах, проявление отличающих трудовую деятельность особенностей, условие «объема функциональности» бытовых предметов, специфику потребности в их возобновлении, самостоятельность или несамостоятельность несения подобными предметами исполняемых ими функций и избыточность или узость ассортимента используемых функциональных предметов. Соответственно и продуктом анализа подобных населяющих человеческую повседневность реалий именно и становятся идеи дополнения таких форм некоторой «улучшающей» их спецификой. То же варенье варится непременно с расчетом на долговременное хранение, хотя, возможно, его употребление и произойдет в самое ближайшее время. В любом случае, бытового изобретателя и следует понимать ищущим возможность наделения некоторой функционально законченной конфигурации тем новым объемом функциональности, что обращает подобную конфигурацию либо более стабильной, либо - оптимальной в некотором востребовании, либо менее требовательной в использовании и т.п. И тогда непосредственно ради расширения подобного объема функциональности он и обращается к поиску новых средств и новых дополнений или выявлению новых форм, чье внесение в некую используемую в быту конфигурацию бытового средства или операции и придаст им более высокую и ранее отсутствовавшую рациональность.

Огл. Рационализаторство - предполье технического изобретательства

Ушедший теперь в прошлое исторический период существования государства Советский Союз был знаменателен и таким явлением, как рационализаторское движение, участие в котором захватило и автора, работавшего тогда в сфере технического сервиса. Но собственно «интересным моментом» подобного явления мы видим не милые сердцу воспоминания, но возможность выделения такого формата технической новации, когда некие вносимые в технический объект или специфику изменения и позволяют отождествление непременно примитивными. И здесь явно уже облегчающим исследование подобного предмета средством и следует понимать возможность обращения нашего рассуждения к введенному ранее комплексному понятию «определенности формата поступка при неопределенности его ‘траекторных’ специфик». То есть теперь нам уже сопутствует возможность наделения определяемых в рамках подобной модели отношений извлечения или поступка подобного примитивного «изобретения» и комплексом условий разделения на нечто принципиально значимый и потому «жесткий» формат и лишь относительно значимую и потому «мягкую» реализацию.

Предложенные выше оценки и позволяют нам вместо проведения какого-либо поиска ограничиться применением образованной ранее «схемы распределения», чьи условия и продиктуют нам необходимость в попытке разнесения содержания некоторой подлежащей рационализации проблемы по позициям принципиального «формата» и второстепенной «траектории». Тогда нам и следует освежить в памяти круг проблем, решению которых и были посвящены наши рационализаторские идеи. Положим, для тестирования электронной аппаратуры следовало изготовить комбинированный коммутационный прибор, содержащий в сумме полный объем требуемых для тестирования приспособлений. Иными словами, идеей подобного устройства и следует понимать идею избавления предназначенного для тестирования стенда от нагромождения многочисленных отдельных блоков. Другого рода рационализацией можно понимать предложение по замене 4-х установочных шайб под болтовое крепление аппарата общей содержащей 4 отверстия пластиной. Еще одним любопытным элементом нашего опыта было создание пульта дистанционного управления, позволявшего размещение основного электронного блока вне тесного салона автомобиля. Что же именно данные решения и меняли в специфике оптимизируемых с их помощью систем?

Очевидно, что подобные решения отнюдь не представляли собой нечто вносившее в оптимизируемые системы новый процесс или новую, можно так определить, потребительскую функцию. Но они позволяли изменение эргономики, порядка выполнения монтажных операций и устраняли недостатки компоновочного решения. Те есть некая основная функция или комплекс функций лишались той конкретной составляющей иррациональности, что и была связана с тем, что собственно исполнение некоторой функции требовало выполнения избыточного числа операций, или употребления сложной процедуры или как элемент некоторой деятельности в силу создаваемых неудобств нарушало комфорт данной деятельности в целом. На основании данных размышлений и прибегая к некоторому огрублению, мы позволим себе представить деятельность упрощенного не более чем «рационализирующего» изобретательства ориентированной не на выработку, но на обеспечение условий нормализации исполнения некоторой функции, или - нормализации совершения некоторого процесса или реализации в целом сложной формы деятельности.

Рационализацию, хотя, конечно, в ее отношении не следует пытаться определить условие обязательной строгой демаркации, явно не следует видеть расширяющей арсенал доступных для воспроизводства функций или образующей ранее неизвестные объектные системы, но явно следует понимать предлагающей оптимизацию исполнения некоторой функции до состояния наиболее простого или наиболее очевидного порядка ее исполнения. Рационализация явно способствует улучшению эргономики, сокращению числа нужных для совершения операции шагов, уменьшению числа вовлеченных в определенное функционирование объектов, а также, в конце концов, обеспечивает разбиение сложной функции на простые, что и обнаруживает самая гениальная рационализация - идея конвейера, но она явно не позволяет порождения нового онтологического своеобразия. Рационализация фактически или, здесь правомерно и следующее обобщение, в самом глубинно отличающем рационализаторскую идею принципе, не обращается введением нового специфического действительного, но обращается введением такого действительного, что как действительное и находит воплощение лишь в схеме оптимизации порядковой специфики нечто особенного.

То есть рационализацию и следует понимать направленной не на нечто действительное, но на нечто метадействительное, хотя и, в объективном смысле, также действительное. Рационализация не изменяет нечто действительное именно на положении представляющего собой особое неповторимое событие мира, но изменяет такое действительное через задание неповторимому событию мира некоего «альтернативного порядка» воспроизводства события. Хотя в некоторых случаях и следует говорить о том, как и показало использование конвейера, что такую альтернативу и следует понимать нечто большим, чем всего лишь процесс последовательной сборки изделия, в онтологическом и следующим за ним семантическом смысле подобная новация и сохраняет значение только рационализации - наложения на действительное альтернативной формы воплощения. Последнее и можно наблюдать на примере ситуации, когда определенные условия заставляют прибегать к дерационализации, когда, например, отрицательное влияние монотонности работы на конвейере уже вынуждает к его преобразованию в квазиконвейер.

Если же рассматривать сформулированный нами принцип рационализации в смысле его ценности для задачи структурирования такого предмета как «качество патентоспособности», то, конечно же, выделенный нами критерий принадлежности к рационализации уже в смысле специфики патентоспособности не обязательно будет означать признания непатентоспособности некоторого сугубо «рационализаторского» предложения. В реальной практике патентования явно доминирует далеко не онтологический, но, непременно, прагматический критерий - если некая рационализация означает возможность глубокой модернизации определенной функции, то это и следует признать достаточным аргументом для закрепления права ее заявителя на патентную защиту. Но в таком случае ценность нашего анализа следует видеть именно в возможности введения структурированного понимания определяющих возможность принятия под патентную защиту оснований - это отменяет как бы принцип «изобретения вообще». Тогда уже взамен подобного «не распространенного» принципа «изобретения как такового» и возможно предложение принципа, позволяющего разделение практических изобретений на те, что предлагают «новое действительное» и - предлагающие то метадействительное, что и позволяет обращение существенным изменением неких комплексов условий.

Огл. Проектирование - формат синтеза «тривиальной новации»

Зададимся тогда следующим вопросом - а возможно ли указание такой формы научно-технической деятельности, которая, за редчайшими исключениями, практически никогда не обращается источником патентных прецедентов? И одновременно данная деятельность будет требовать специального образования, вплоть до серьезной инженерно-научной подготовки и представлять собой источник возникновения особой реальности в виде достаточно сложных артефактов и заключаться, в ее семантическом определении, в формировании массивов информации, содержащих детальные инструкции по элементам состава определенных объектов. Или предмет подобной деятельности способно составлять либо решение задачи организации процесса другой характерной деятельности, либо - решение задачи формирование массива информации, описывающего порядок проявления определенного рода активности. Причем и такой деятельности, чей предмет и позволял бы его перенесение из изначально формирующей инженерно-технической сферы в другие области - военную деятельность, право, обеспечение безопасности, медицину, государственное управление и т.п. Но, если вернуться к нашему основному тезису, никакая сложность и изощренность этой деятельности и подлежащего ей предмета создания особых массивов данных реально вряд ли обращается порождением тех или иных патентных прецедентов, за исключением, пожалуй, права на товарный образец и архитектурный дизайн. Да, таковой и следует понимать деятельность составления инженерных и строительных проектов.

Но, в таком случае, почему практика защиты интеллектуальной собственности практически не интересуется проблемой, если позволить себе подобное грубое определение, «патентования проектов», почему это фактически означает, что деятельность проектирования рассматривается в качестве хотя и сложной, но, одновременно, представляющей собой тривиальную форму деятельности? Почему фактически владеющие умом современного человека идеи своего рода «подсознательной семантики» рассматривают явно основанную на расчете, сложной координации и реализации продуманных сочетаний деятельность проектирования лишь на положении обеспечивающей тривиальный, хотя и новационный, но не изобретательский синтез? Выходит, что своего рода характерное современному человечеству его семантическое «подсознание» видит в проектировании пусть и сложную, но тривиальную в своем существе интеллектуальную деятельность по осуществлению непременно того рода интеллектуального синтеза, когда множество известного и образует такую свою новую «мозаику», формирование которой не требует совершения действий интеллектуального «извлечения».

Отсюда проектирование в качестве не более чем практики нового собирания «мозаики», хотя оно и заключает собой сложные вычислительные решения и апробирующие компарации, в самой его общей структуре продолжает оставаться интеллектуальной задачей реализации простых переборных и комбинационных алгоритмов, которая, как и всякое собирание мозаики, связана лишь с «изменением размещения» определенных элементов. Проектирование, таким образом, видится исходящим именно из очевидения, когда очевидны кусочки смальты, очевиден общий рисунок и необходимо не более чем достижение такого именно сочетания данных элементов, чтобы система в целом не приходила бы в состояние неравновесия, неравномерности, напряжения, не заключала бы в себе узких мест и т.п. В подобной задаче все как бы заведомо «очевидно» - и предназначение, и общий объем и примерная топология ожидаемой структуры, и аналитические приемы формирования характеристик требуемых согласований - проектировщику остается лишь «пройтись» подобными алгоритмами по изначально известным техническим условиям на разрабатываемый проект.

И патентное дело как таковое не определяет в отношении проектирования никаких структурированных объектов патентной защиты, за исключением размытого в отличающей его порядковой специфике «товарного образца» или «спецификаций проекта». Причем такой «товарный образец» и описывается как определенная топология, например, визуальная, но данное описание явно не предполагает такого элемента, как описание порядка выделения принципов, выстраиваемых посредством абстрагирующей схемы нечто «процедуры изобретения». Товарный образец «дан непосредственно отличающей его данностью», но не дан посредством спекулятивной последовательности выделения схематизма, что и следует понимать свидетельством его принадлежности «увиденному», но не «извлеченному». Хотя, вполне возможно, в недалеком будущем и следует ожидать, что прогресс философской дисциплины «эстетика» обратится к определению тех же формальных критериев различения консонанса и диссонанса, «радующего» и «мозолящего» глаз, но в настоящее время совокупный опыт человечества и определяет образование новой мозаики только «увиденным», но никоим образом не извлеченным. При этом проектирование явно позволяет, хотя невозможно сказать, что именно тем или иным формальным образом, и возможность закрепления авторства подобных комбинаций.

Огл. Идеальная схема реального закрепления патентной привилегии

Выполненный выше анализ обширного «предполья» действительности ситуации изобретения и позволяет рассмотрение предмета пусть не непосредственно действительности такой ситуации, но предмета в некотором отношении «нормативного скелета» ситуации изобретения. Изобретение и следует понимать нечто актом извлечения содержания, не очевидного до момента предложения изобретения, чему «в качестве акта» и в качестве источника определенного результата и следует удовлетворять условным идеализированным требованиям характеристичности подобного акта. Иными словами, поступок изобретения и следует понимать достижением такого состояния разотождествления некоего нового представления с некими прежде существующими представлениями, что и предполагает обращение на него такой формы идеализации, как квалификация действия изобретения создающим новое семантическое образование, не похожее на имеющиеся элементы и структуры-как-элементы семантики. В смысле в известном отношении именно «предельной» идеализации условность своего рода «абсолютного» изобретения и следует определять позволяющей выделение того абсолютно непохожего и не очевидного, что и требует для своего конституирования развертывания именно спекуляции, а не просто внимательного наблюдения.

Хотя реальность действительной патентной практики явно будет предполагать признание специфики «новации» и за более слабо обособленными от имеющейся семантики семантическими расширениями, изобретению в качестве идеи и следует представлять собой идею полной и вседостаточной новации. В смысле прагматики патентного дела, видимо, достаточно лишь близкого подобия реальной новации абсолютной, и для получения патента нет необходимости в доказательстве такой специфики защищаемого решения, как его полное несходство с чем-либо уже известным.

Итак, в некотором смысле отрываясь от реалий принципа «прагматически достаточной» новизны, мы и предпримем попытку построения модели той условной «идеальной» новизны, что в качестве именно «новизны» и отличается той определенной спецификой, чем и следует понимать утрату какого-либо укоренения в «общей коллекции» существующей семантики. Естественно, что подобную «отчужденность» от какой-либо возможности отождествления непременно и следует видеть ситуацией «разрыва всех возможных связей», как бы созданием «под себя» полностью новых всех какие только возможно разделов онтологии, как физической, так и идеальной действительности и, равно, открытости для информационной фиксации. Но именно подобный очерченный здесь объем нетождественности просто не допускает для себя иной характеристики, помимо признания неоправданно радикальным, и, конечно же, всякую «новую» семантику и следует видеть реализацией новации в большей мере адресованной физической, в меньшей - идеальной конституции, и, в определенных случаях, новацией качества открытости для информационной фиксации. В таком случае мы и позволим себе определить и некое специфическое видение подлежащей нашему решению задачи. Настоящую задачу мы и намерены понимать задачей выделения принципа, определяющего возможность утверждения раздела или микрораздела онтологии, в подавляющем числе случаев, именно физической конституции, что в некотором отношении и протягивает «новую связь» к определенной «общей» позиции, тем самым и позволяя образование новой подструктуры некоторой конкретной онтологической подклассификации.

Отсюда и наша условная «абсолютная» новация обретет вид специфической новой реализации определенной общей возможности или той возможности, что в данной нерациональной конфигурации онтологии и допускает ее выведение на положении именно «общей». Положим тогда, что у нас существует усилительный элемент в виде электронной лампы (а когда-то для обозначения собственно лампы использовали имя «катодное реле»), от которой как от своего рода «общего средства» электронной коммутации мы производим не только функцию аналогового усилителя, но и функцию коммутатора в блоке дискретного переключателя первого компьютера. Или, если перейти к философской терминологии, то порожденная появлением электронной лампы «радиация» и вызывает такой очевидный отзвук, как построение цифрового переключателя. Именно в подобном отношении и изобретение по имени «электронный компьютер» образует новый раздел общей онтологии «электронное ламповое усиление», в котором он будет представлять собой новацию в виде электронного средства (или - «машины») вычисления. Именно данный принцип - концепцию следующей подонтологии в составе старшей «основной» подонтологии - и следует понимать основанием для определения общей идеи «абсолютной» новации.

При этом именно в онтологическом «разрезе» подобная новация никоим образом не предполагает наделения качеством «абсолютной», но явно позволяет понимание нечто условностью «абсолютно нового» порядка вещей в пределах некоторого релятивного среза. Если вернуться к нашему примеру с компьютером на электронных лампах, то вычислительные агрегаты механического, электромеханического и релейного типа представляли собой то «открытое сообщество», что явно предполагало включение в его состав и электронной вычислительной машины как семантической формы, удовлетворяющей принятым в данном сообществе семантическим принципам. Но если релятивной позицией исходной онтологии нам уже послужит реальность «ламповых усилителей», то для подобной онтологии реализация не аналоговой, а дискретной схемы использования электронных элементов будет представлять собой не относительную, но «абсолютную» новацию. Основываясь на подобных посылках, и ситуацией «абсолютной новации» мы намерены понимать ситуацию, в которой при распространении некоторой подонтологии как бы «с чистого листа» и обнаруживается возможность выделения некоторого ранее не связываемого подобной подонтологией раздела. «Абсолютный» характер новации мы в любом случае будем понимать определяемым не более чем условием наличия некоей «узкой конфигурации» онтологической перспективы в целом, что и обращает его противоречащим принципу, который мы обозначим как принцип обязательной для универсальной онтологии характеристики абсолютной разделяемости. Иными словами, «абсолютная новация» явно противоречит тому началу онтологии, что и определяет важное в универсальной онтологии условие «полной свободы перехода» - «что угодно допускает переход от него к чему угодно».

Онтология притом, что наше познание ее содержания не обязательно обращается осознанием реального богатства ее наполнения, отнюдь не исключает самой способности ее абсолютной объемлемости, ее адресации вообще какому бы то ни было позволяющему выделение элементу богатства обнаруживаемого содержания. Именно подобный принцип и способен означать, что если в качестве критериев патентной практики именно и определить специфику абсолютной, философского уровня онтологии, то и как таковую практику выдачи патента следует понимать абсурдной. Однако поскольку познание реально исходит не из специфики абсолютной, соответствующей уровню философской «абсолютной истины» онтологии, то основания в виде реалий всегда релятивного состояния познания и позволяют определение основания в виде некоей субонтологии, по отношению которой некоторая идея и позволяет ее определение именно в качестве «новации». При этом привязка к подобной «субонтологии» исключительно на условиях данной субонтологии и будет образовывать основание для признания за некоторым новым элементом семантики качества абсолютной новации. Именно в подобной модели, ставящей во главу угла принцип невозможности охвата всего содержания мира при помощи представлений, ограниченных пределом определенной подонтологии, и появляется возможность обращения новации из условной в подлинную. Напротив, снятие контура подонтологии и деабсолютизация новации, переносящее ее во всего лишь пространство эпистемологической проекции, и будет приводить к ее обращению из условной «абсолютной» во всего лишь некоторую «эпистемологически реальную». Как именно подобная миграция допускает возможность ее совершения в условной воображаемой нами «практической деятельности» по закреплению патентных прав, мы и рассмотрим в следующем параграфе.

Огл. Идеальная картина «реального» закрепления патентных прав

Выполненный выше анализ не только вооружил нас идеями «идеального» порядка определения качества семантической, не очевидной, но непременно «извлекаемой» новации, но и вознаградил пониманием предмета непосредственно природы акта фиксации выделенной новации, различаемой именно как нечто непременно не более чем «условная» новация. Не только непосредственно новацию, но и собственно акт ее фиксации потому и следует понимать наделенной спецификой «не идеальной», что та базисная подонтология, что и обращается началом укоренения новации, определенным образом искусственно наделяется и спецификой изоляции от других разделов онтологии. Например, те же маховик и аккумулятор и позволяют рассмотрение именно в аспекте событийной специфики, но никак не в аспекте собственно способности функционирования подобных устройств уже в их качестве систем хранения запаса энергии. Или, если обратиться к реальным современным примерам, патенты на управление компьютерами будут рассматриваться именно как патенты на управление компьютерными устройствами, но не в разрезе общих принципов универсальной эргономики.

Отсюда и практика реального закрепления патентных прав будет позволять ее понимание уже не в качестве «само собой» практики, но практики, реальность которой и следует из образования исполняющего когнитивную функцию специализированного социального института, деятельность которого именно и определяет статус защищаемой правовыми средствами патентной привилегии. Данный институт это отнюдь не одно только раз приютившее А. Эйнштейна патентное бюро, но именно структура экспертизы, что уже в качестве особой организации исключает иную возможность построения, помимо придания ей формата отраслевой научной структуры. Именно экспертиза и принимает на себя исполнение функции института, налагающего на понимание характеристики онтологичности ограничения в виде требований отраслевого стандарта, то есть требований, реально исключающих широкие параллели некоей новой здесь формы со, скажем, некими находящимися «не здесь», не в пределах ее основной подонтологии аналогами.

Но если при проведении настоящего анализа от рассмотрения общих соображений и обратится к попытке понимания ситуаций, позволяющих отождествление на положении реальных, то это и обнаружит действительность такого многократного вложения онтологических подуровней, при котором, положим, механические системы будут предполагать разделение внутри своей области на разные виды порядков уже непосредственно «механических систем». Возможно, такую предлагаемую нами оценку и следует понимать в некотором отношении произвольной, но не может не вызывать удивления непосредственно факт оформления патентной привилегии на двигатели внутреннего сгорания в отдельности от привилегий на компрессорные установки. Не просто отраслевая, но и, в дополнение, и прагматически разветвленная отраслевая структура будет определять здесь критерии корректности экспертных оценок, что и будет означать наступление таких последствий, как практическая несвязанность решений, принимаемых в областях, в смысле процессов построенных на основе, если убрать отраслевую специфику, практически идентичных базисных принципов.

Реальную практику патентной экспертизы тогда и следует понимать исходящей из такого принципа «перекройки» объективно возможной подонтологии, в ходе которой будут отбрасываться ряд собственно онтологических оснований ее отделения и подмешиваться ряд когнитивных или эпистемологических оснований ее в некотором отношении «непересекаемости». В силу этого реальную патентную экспертизу и следует признать придерживающейся принципа эгоизма прагматики, чей основной смысл и следует видеть в идее возможности поддержания состояния «мобильности» (активного развития) определенной прагматики лишь посредством ее взращивания в условиях квалификации такой прагматики непременно в качестве самоценностной как прагматики. Или социальная ценность возможности развития определенной прагматики выступит тогда в качестве того, что и позволит отбрасывание аспекта ее онтологически непременно частного статуса и переход к ее заявлению в объеме того содержания, что и следует видеть прагматически относящимся к данному направлению технического прогресса, или фактически предполагающим возможность самоопределения. В подобном смысле можно привести пример того, как современные автомобили оцениваются по признаку наличия на колесе рулевого управления кнопок управления проигрывающим устройством. Экспертная ценность новшества (мы допускаем, что данное рассуждение несколько утрирует реальную ситуацию) и будет определяться на основании того, что ломающая онтологические границы и связи прагматическая целостность будет признавать данную идею важным или же, напротив, мало существенным дополнением данной прагматики.

Реальная патентная экспертиза, таким образом, будет представлять собой ту форму «насилия над онтологией», в которой прагматика как самоцентрирующееся начало метаонтологии и позволит, согласно уже собственных потребностей перекройку границ действительных онтологических областей и перенаправление векторов несомненных онтологических связей. Основание для закрепления патентной привилегии тогда и будет составлять собой идея обеспечения в рамках именно такого рода прагматической структуры наибольшего благоприятствования инициатору именно прагматически значимого новшества. Отсюда собственно критериями реального порядка фиксации патентной привилегии и следует понимать принципы способности концентрирующего выделения в отношении некоторого поля прагматики определенной функциональной сферы в некотором формате ее исполнения. Иными словами, непременно следует понимать, что непосредственно «в патентном смысле» те же самые открывающие новые возможности в совершенствовании двигателей решения окажутся далеко не теми же самыми в случае их применения для совершенствования компрессоров.

На основе данного рассуждения мы и позволим себе формулировку общего принципа изобретения как непременно продукта «социальной деятельности в когнитивной сфере»: изобретение - это новация в рамках структуры прагматически ориентированной метаонтологии.

Огл. Социальное явление «патентного театра абсурда»

В связи с выделением нами в качестве «фундамента» практики фиксации патентных привилегий именно такого основания как прагматика, нам не мешает обратить внимание и на предмет развивающихся в сфере патентной практики социальных отношений. Отличающая подобные отношения определенная неурегулированность и порождает такие формы социальных коллизий, которые невозможно понимать иначе, кроме как «театром абсурда». Вначале нам следует привести конкретные примеры подобных ситуаций, а по приведении этих примеров дать нашу оценку, фактически признавая подобные ситуации являющими лишь определенную социальную специфику инновационного процесса.

Если просмотреть комментарии, обильно представленные в электронных изданиях, освещающих проблемы техносферы, и относящиеся к определенной части сообщений, то среди них нельзя не отметить случаи ерничества читателей в адрес отдельных объектов патентной защиты. Предмет подобной насмешки и составляют собой некие странные формулы патентных привилегий, защищающих авторское право на незамысловатые способы, приемы, постановочные решения программ, по сути, представляющие собой сугубые банальности. Компания Apple патентует и, даже, по поводу его нарушения предъявляет и соответствующие иски, способ манипулирования двумя пальцами на сенсорном экране, компания Microsoft патентует метод, позволяющий набирать тот номер абонента, что прислан посредством SMS, как существует и множество иных подобных патентов защищающих, казалось бы, очевидные вещи и сугубо несложные технические решения.

Чтобы иллюстрировать фактическую нарочитость подобного рода заявок, воспользуемся следующим примером. Положим, кто-то приходит в патентное бюро с заявкой на изобретение под названием «Способ поднесения ложки ко рту», описывает обычный порядок поднесения ложки ко рту и требует от производителей ложек выплаты роялти. Здесь ситуация настолько очевидна, что если такой изобретатель окажется слишком настойчив, то патентное бюро предложит ему обратиться в совсем другое учреждение. Но если он же предложит ручку ложки причудливой геометрии, и опишет способ, каким следует держать подобное устройство, то, возможно, ему и будет выдано авторское свидетельство. Существо же предложенного им «изобретения» будет состоять не в изобретении именно, но в том, что такая геометрия, и здесь просто исключена возможность собственно игнорирования ее действительности, и заставит держать ложку именно подобным образом. Одновременно же, хотя подобный порядок и не содержит в себе никакого особенного технического решения, за исключением того, что раз ручке придана именно подобная геометрия, то и другой способ ее держания явным образом невозможен. Если тогда в подобном отношении предложить наш шутливый совет и компании Apple, то почему бы ей не получить привилегию на способ управления сенсорным дисплеем при помощи касания языком или, скажет, прикосновения пяткой?

Как мы позволим себе представить, здесь и следует понимать, что основной ареной выдвижения данных, уже у нас существует возможность подобного определения, «излишне прагматичных» идей предлагаемых к патентованию новшеств именно и служит сфера государственной юрисдикции Соединенных Штатов. В подобной связи следует отметить, что именно данное государство и выступает институциональным представителем того общества, что и концентрирует в наше время инновационные процессы в техносфере, как и занимает положение общества, где наиболее масштабные формы принял как инновационный бизнес, так и бизнес на производстве продуктов, использующих инновационные технологии. И в подобном отношении, конечно, не только общие особенности подобных продуктов, но и некоторые их изысканные и специфические возможности и обнаруживают специфику существенных в смысле конкурентного преимущества.

Иными словами, особенностью данного общества и следует понимать фактор гипертрофии социального интереса к специфике некоторой конкретной прагматики, фактически и обращающий предметом интереса даже достаточно специфические функциональные особенности создаваемых артефактов. Именно данную ситуацию и следует понимать порождающей такую доминанту подобной конкретной прагматики, как придание важного смысла определенным частностям, и, следовательно, порождающей и форму интереса к утверждению конкурентного преимущества посредством реализации подобных «изюминок». Фактически в данном отношении и можно говорить о явлении «заострения прагматизма», порождающем на взгляд не вовлеченных в деятельность по развитию подобной прагматики картину абсурдных претензий на преимущественное право использования некоторых по сути тривиальных особенностей. Подобная обостренность явно исчерпает себя в случае, когда рынок «технологических товаров» достигнет положения, при котором он войдет в фазу спокойного течения характерных ему процессов. Но до наступления данной стадии положение на рынке технологических товаров и будет диктовать условие гипетрофированной ситуационализации или непомерной «заостренности» специфической прагматики.

Огл. Величина «шага осознания» новации для действующей семантики

Сегодня уже довольно длительный промежуток времени отделяет нас от момента изобретения механизма швейной машинки, однако для большинства человечества конкретная схема действия данного механизма все еще сохраняет значение «тайны за семью печатями». Причем даже попытка придания видимости всем скрытым полостям механизма машинки (изготовления закрывающих механизм кожухов из прозрачного материала) и пуск ее в работу на медленной скорости, все равно вряд ли позволяет путем непосредственного наблюдения достичь понимания принципа ее работы. Отсюда швейную машинку и следует видеть системой, координировано исполняющей, прибегая как к средствам синхронности, так и реализации очередности, множество отдельных увязанных общей телеологией движений и иногда человеку просто не хватает воображения и общего понимания сложной, как бы выразился А. Богданов, «тектологии» для построения представления о заложенных в нее принципах действия. Казалось бы, подобного рода феномен просто не говорит, а «вопиёт» о том, что изобретение изобретению рознь, и кроме квазиизобретений следует допускать возможность и своего рода «подлинных» изобретений, действительно подтверждающих изощренность ума их авторов, и, отсюда, претендующих на право пониматься чем-либо явно не тождественным «обычному».

Однако право решения проблемы, в какой именно мере сложные изобретения не тождественны нечто «обычному» мы, пожалуй, оставим решать такой философской дисциплине как герменевтика, а требующей нашего решения задачей мы и определим задачу формализации признаков необычности тех структур содержания, что и позволяют понимание отделенными необычно большой семантической дистанцией от очевидного «обычного». И тогда первым этапом решения такой задачи мы и будем понимать этап разделения «непредставимого» и необычного. Положим, что человеку и непосредственно на деле, если в качестве примера брать именно рядового индивида, в силу собственно имеющихся в его распоряжении «ресурсов очевидения» сложно понять механизм действия швейной машинки. Но препятствием к подобному пониманию, пожалуй, следует понимать две вещи: настроенность человеческой когниции на выделение импульсивно-прямых реакций и его неспособность к вложению в элементарное представление того объема связей, что необходим для осознания реальности подобной не отличающейся простотой процедуры. Именно настроенность человеческой когниции на выделение импульсивно-прямых реакций и следующая отсюда неспособность к вложению в элементарное представление того объема связей, что и позволяет осознание комплекса условий состояния сложности, собственно и вынуждает человечество к поиску возможностей преодоления тех же характерных ему в известном отношении фактически «ужатых» когнитивных возможностей.

Настоящая оценка и позволяет признание неправомерности всякого выделения некоторых именно в человеческом понимании вдвойне необычных изобретений в особую категорию как бы «другой реальности». Но какую тогда эпистемологическую специфику следует понимать характеризующей подобного рода сложные новации? Человеку при создании подобного рода никоим образом не позволяющих характеризовать их в качестве просто «находок» новшеств и приходится действовать путем итераций, совершения шагов, каждый из которых выстраивает лишь одну из составляющих подобную комплексную функцию частную функцию. В результате и понимание, адресованное человеком им же и созданному сложному артефакту, будет предполагать отождествление не с характером самой отличающей подобное действительное системности, но соизмеряться с одним из принадлежащих ей важных элементов, что, к примеру, и обнаруживает определение швейной машинки именно в качестве системы «челночного типа». В раскрытии перед своим пониманием подобной сложной системы человек и прибегнет для ее репрезентации к представлению данной системы посредством, как он склонен понимать, элемента, несущего в ней как бы «наиболее показательную» нагрузку.

Отсюда и само изобретение подобного рода систем, именно и наделенных характерным разнообразием состава будет представлять собой либо процесс обряжения некоторого основного представленного там элемента поддерживающей его периферией, либо - выделения в комплексе однородной среды того, что и позволяло бы его определение в качестве своего рода «начала притягательности». Тогда в первом указанном здесь варианте процесс изобретения будет представлять собой множество шагов подключения необходимых для реализации системы элементов периферии, во втором - множество отдельных актов компарации, посредством которых через условную систему «рейтингов» наконец-то будет обретена возможность выделения «самого главного». Здесь тогда для первого случая реально, а для второго - лишь практически очевидно, что при наличии какой-либо хотя бы «контурной» оценки уже следует говорить о возможности фиксации такого условия, как количество шагов, отделяющих момент начала поиска от момента получения готового решения. Подобную оценку и следует понимать своего рода «человеческой мерой», итеративной дистанцией, отделяющей наделенную сложной структурой систему от той заданной человеческой когницией «черты отсечения», исследование которой и открывает собой настоящий анализ.

Отсюда и непосредственно настоящее рассуждение будет позволять его квалификацию как нацеленное на поиск аргументации, подтверждающей правомерность утверждения, что извлекаемому содержанию, по совершении момента извлечения, не обязательно уготована судьба обращения нечто очевидным. В некоторых случаях, как и происходит с идеями патефона и Торичеллиева столба извлеченное может обретать уже эпистемологическое качество «очевидности», в других же ситуациях, когда различению будет мешать непосредственно изощренность некоего, скорее всего, так же и непростым образом обнаруженного, эпистемологически подобное действительное практически никогда не позволит его обращения никаким «очевидным». Но это не означает, что подобное различие непременно и следует понимать нечто «онтологическим различием», оно так и продолжит представлять собой некое эпистемологическое условие, свидетельство неспособности даже развитой человеческой когниции к прямой интерпретации отношений, самим основанием которых и следует видеть условие сложности данных отношений.

Огл. Заключение

Если определить некий наиболее значимый практический результат настоящего исследования, то им и следует понимать оценку, определяющую в некотором отношении «фундаментом» практики фиксации патентной привилегии именно ту специфическую форму когниции, что не преследует цели установления принадлежности некоторого комплекса признаков некоторой природе, но определяет принадлежность данного комплекса некоему деятельностно-прагматическому началу. Однако и выраженное здесь понимание вряд ли следует видеть ограничивающим собой собственно объем теоретических выводов из проделанного выше анализа. Тогда первым и наиболее значимым выводом из выполненного анализа следует определить именно понимание онтологии своего рода «всеобъемлющим» условным «пространством», непременно не предполагающим никакой зависимости от актуализированного состояния выделения некоторых элементов наполнения подобного пространства, то есть не предполагающим зависимости от развития познания или способности человечества к «изобретению» специфических устройств. Подобный принцип «абсолютной полноты онтологии» и определяет собой то фундаментальное следствие, что как таковая онтология определенным образом исключает возможность построения в условиях запрещения для ее условной «начальной точки» такой важной способности, как деатрибуция признака «особенное». Перед лицом онтологии элементарно невозможно никакое особенное, и она не различает изобретенное и еще неизвестное, понятое и непонятное и т.п. «онтологически модальное». Второй важный вывод - деятельность изобретения представляет собой именно такое выделение особенного, которое в смысле представлений о возможности подобного выделения обременяется множеством ограничений или фильтров, ограничивающих превращение в особенное нечто «претендующего быть особенным», соизмеряя его как тривиальное. Третий значимый вывод из настоящего анализа - прагматику и следует понимать нечто, позволяющим его отождествление в качестве условной самоонтологии, и само данное понимание при невозможности какого-либо систематического оправдания, явно предполагает именно прагматическое оправдание. При этом мы вполне допускаем и радикализацию данного вывода, достигаемую посредством предположения, что таковы не только отрасли швейного оборудования или токарных станков, но и такие научные направления, как биология, и, несомненно, медицина. И, наконец, некое неизвестное, становясь открытым или изобретенным, не обязательно в силу этого позволяет обращение понятным. Отсюда и как таковое понимание уже следует видеть нечто специфической практикой, живущей по собственным законам вне зависимости от состояния освоения некоторого процесса или функции в какой-либо форме социальной деятельности. Подобные уже включенные в структуру некоторой социальной деятельности процесс или функция, тем не менее, даже в их презентации перед изощренным носителем когниции все равно в смысле понимания допускают сохранение за собой признака «таинственности».

Но основную мораль настоящего анализа мы и намерены видеть в следующем - в патентной практике явно не стоит видеть продолжения каких-либо онтологических начал, сколько следует видеть возможность когнитивного моделирования некоторой именно параонтологической прагматики.

04.2012 г.

Литература

1. Барлетт, Ф.Ч., Авантюрное мышление-2, МЫШЛЕНИЕ УЧЕНОГО-ЭКСПЕРИМЕНТАТОРА, гл. VII монографии Мышление: экспериментальный и социальный анализ, 1958.
2. Бродбент, Д.Х., О творческой способности (креативности), 1966.
3. Муллиган, К., Как восприятие устанавливает соответствие, 1997.
4. Шухов, А., «Предмет семантики», 2007.
5. Шухов, А., «Идентичность свойства "формальности" и логическая невозможность "формальной теории"», 2009.
6. Шухов, А., «Рутаджизм - следующая стадия материализма», 2011.
7. Шухов, А., «Онтология не сбрасывающего изощренность действительного», 2011.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru