раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Семантическая природа доказательной проекции

Шухов А.

Содержание

Семантику как особый конгломерат множества связей некоего комплекса действительности не только следует видеть особой «средой действительности понятий и представлений, связывающих их классов и структур», но следует видеть и средой обретения присущих построителю семантики возможностей «охвата» комплексов отношений, формирующихся в некоей сфере представлений. Далее, данный тезис допускает иллюстрацию посредством представления примера книги: если «книгу» ограниченно понимать носителем информации, то такое понимание и обращается назначением квалифицирующей характеристике «книга» исключительно функции выражения предмета «техническое средство доставки» информации. Именно в отношении подобного «простого» смысла полноту представления о нечто образуемой сущности «книга» и следует понимать ограничивающейся выделением отличающей такое «средство доставки» способности сохранения и адаптации информации. Но та же «книга» допускает и понимание не одним лишь узким средством съема информации, используемым в единственном конечном цикле ее доставки, но и более сложным средством в некотором отношении «длительного цикла» предоставления информации. Отсюда и характеристика сущность «книга» явно допустит расширение в силу пополнения признаками стойкости образовавшего изделие «книга» физического объекта, например, к механической нагрузке. В последнем случае понимание «книги» из видения системой информационных контейнеров и позволит расширение посредством дополнения комплексом представлений о технических решениях в части обеспечения механической устойчивости, например, варианте переплета, толщине бумаги и т.п.

Смыслом показанного выше примера и следует видеть идею предложения аргументации, подтверждающей способность обращаемого в сторону наблюдаемого объекта «высвечивания» указывать на зависимость образуемого нами представления о предмете от непосредственно специфики востребования подобного предмета человеческой практикой. Однако и указанная в заголовке тема обозначает далеко не постановку задачи исследования неких аспектов физической действительности, в силу чего и продолжением начатого разговора следует понимать перенесение заданной ему «фокусной позиции» на некие иные предметы. Рассмотренная нами посредством нарочито упрощенного примера предметная специфика, собственно и отличала некоторую вещественную форму, непременно допускавшую и обращение в нашем сознании источником порождения некоторого «спектра» структур интерпретации. В силу собственно реальности такой возможности и как таковую отличающую носителя сознания способность понимания фрагментарно выделяемых частей предметного мира именно и следует видеть нечто «способом выделения» отдельных феноменально достаточных конкреций, но никак не тем или иным порядком систематического и логического порождения как таковой панорамы отличающего мир предметного разнообразия. Хотя те же самые фрагментарно выделяемые части предметного мира не обязательно предполагают представление замкнутыми свойственной им феноменальной ограниченностью, явно допуская и раскрытие посредством воспроизводства некоторой познавательной проекции.

Когда же мы сталкиваемся с такими специфическими формами реальности, чем и следует понимать теоремы, «насквозь пропитанные» и «целиком пронизанные» отношениями логического порождения, то для нас, вероятно, будет не вполне правильно прилагать к подобным представлениям принцип неоднозначности «высвечивания». Однако почему же человечество столь последовательно в приложении к подобным абстракциям столь категорической квалификации? Как можно допустить, непременной особенностью человеческого познания и следует понимать, здесь мы, но лишь временно, забудем слово «иллюзия», наличие убежденности в однозначной результативности связей логического порождения, хотя, например, теорема Пифагора, основной и единственный пример нашего последующего анализа, и позволяет доказательство некоторым рядом способов, разительно непохожих один на другой. Особенностью логических структур собственно и следует видеть способность такого «магического воздействия» на носителя познания, в силу чего он и наделяет подобные структуры признаками принадлежности как бы совершенно иной семантике, если нечто альтернативной логическим структурам формой и понимать феноменальные проявления. Или здесь возможно и такое объяснение характера столь «подобострастного отношения», что или прогресс познания не обогатился еще возможностями более изощренного видения, либо - непосредственно носителей познания и страшит собственно перспектива признания возможности и для логических структур допускать отождествление именно в качестве «семантических». Если примером современного исследования понимать работу Н. Алефиренко «Спорные проблемы семантики» (М., 2005), то здесь круг семантической проблематики явно и ограничивается повествовательным (вербальным) типом семантического порождения, и данное исследование не позволяет себе и намека на возможность семантического отношения охватывать и некоторые иные практики синтеза ассоциации, например, отношения логического порождения.

Но следует ли тогда допускать возможность понимания интересующих нас доказанности, доказываемости и доказуемости особой сферой семантического синтеза и особой областью порождения семантических связей? Мы, изначально положительно отвечая на вопрос о семантическом происхождении всякой логически реализуемой доказуемости, то есть, именно постулируя данный принцип, и обратимся к исследованию характеристики дистанции, отделяющей положения, выдвигаемые как неопределенные «утверждения» от доказательно развиваемых некоторой теорией «теорем». Наши усилия и будут направлены на построение модели, в которой условие подобного рода «дистанции» и будет прослежено в отличающей его специфике наследующего реальности характерного семантическому оператору арсенала средств построения ассоциации.

Огл. «Естественная» очевидность - атрибут стимульного паттерна

Если разделять установки существующего «традиционного подхода», то некоторые акт или комплекс актов, образующие собой процедуру доказательства некоего положения невозможно понимать не располагающими и очевидной особенной телеологией, а именно - установкой на обретение производного и, одновременно, объективного представления, что в качестве своего источника именно и предполагает некие специфические «начальные» представления. Одновременно непременной спецификой подобного рода производного представления такая схема склонна понимать и условие невозможности его получения альтернативными и более простыми методами. Здесь и следует признать правомерность оценки, что логическое «доказательство», если и разделять его традиционное понимание, непременно и позволяет признание далеко не простым, но некоторым непременно экстраординарным способом получения некоторого «требуемого» представления. Тогда и некоторый ряд других сравниваемых с методом доказательства возможных способов получения представлений явно позволит предложение квалификации, если, собственно, и следовать установке такого рода сравнения, как в известном отношении «более простых». Именно подобное понимание и позволит введение в настоящее рассуждение фигуры одного такого более «простого» в сравнении с практикой логической доказуемости способа получения представления, который мы и определим под именем естественная очевидность. Возможно, что подобный способ явно не допускает признание исчерпывающим собой перечень методов, образующих, в сравнении с доказуемостью, более легкие и простые способы получения объективных представлений, но нас, в смысле построения оппозиции к доказательности, вполне удовлетворяет и наличие только одной подобной возможности.

Способность естественной очевидности мы и квалифицируем здесь в качестве наделенной той природой, что и подразумевает возможность достижения эффекта извлечения нового свидетельства посредством использования данного способа уже не посредством воспроизводства спекулятивного процесса или акта, но именно посредством воспроизводства акта обретения чувственного опыта. Тогда в силу действия подобного условия и определение любой специфики, так или иначе отличающей поступок обретения свидетельства через посредство естественной очевидности, потребует обобщения на положении как таковой подобной способности именно в форме представления о характерной чувственному опыту способности репрезентации. Психология, исследуя данные чувственному опыту возможности репрезентации, предпочитает рассуждать о «паттерне» или «стимульном паттерне», вкладывая в два названных понятия сходное в рассматриваемом нами смысле содержание, откуда и наш анализ возможности построения определения «естественной очевидности» мы позволим себе начать с выделения характеристик именно данной модели.

Паттерном (pattern) психология, в частности, учебный курс Р. Солсо «Когнитивная психология» (5 изд., М., 2002, с. 515) называет «комплексное объединение сенсорных стимулов наблюдателем как принадлежащее некоторому классу объектов»; мы естественно, благодарны математике за ее любезное разъяснение, что формой «класса объектов» следует понимать и единичный объект. Мы, и это далее будет обозначено почему, прибегнем к анализу именно такого образца стимульного паттерна, как образ линейки костяшек на обычных счетах, широко знакомых по временам до прихода эры электронных вычислений. Не вдаваясь в абстрактное содержание линейки костяшек, мы редуцируем подобный паттерн к набору элементов, самостоятельных в пределах определенной свободы комбинирования, дополненному выделением трех зон размещения: левой светлой, центральной темной и правой светлой. Паттерн, если следовать «логике» данного конкретного образца паттерна, и позволяет его оценку не только в качестве группировки первичных стимулов, но объединенной комбинации изолирующих (костяшки), общностных (расцветка) и позиционных (принадлежность отождествляемой своим местом группе) отличий. Между тем, способность синтеза паттерна следует понимать равнозначной не просто элементарному умению фиксации взгляда на некоем объекте, но и равнозначной возможности сведения выделяемых элементов в наделенную общей телеологией комбинацию. Чтобы не повторять проделанный познанием анализ подобной проблемы, мы используем оценки, обнаруженные нами в том же учебнике «Когнитивная психология»:

Информационные группы или единицы, соединенные вместе более или менее абстрактными отношениями, могут стать основой синтаксиса паттернов. Информационные единицы, не имеющие какого-либо значащего контекста и не объединяемые в группы, трудно кодировать, будь то буквы, геометрические фигуры, ноты или шахматные фигуры; но если объединить их в значимые структуры – в поэму, архитектурное сооружение, мелодию или элегантную шахматную защиту, - то они обретают значение, поскольку их теперь легко абстрагировать на языке обычной грамматики. («Когнитивная психология», М., 2002, с. 92-93)

По всей видимости, фундаментальной когнитивной способностью, отличающей опытного человека от неопытного, является умение посмотреть на набор элементов – будь то шахматные или геометрические фигуры, лица или компьютерные программы – как на фрагменты, образующие при их объединении более крупную структуру. (Там же, с. 94)

Мы, таким образом, и намерены рассматривать феномен стимульного паттерна не просто нечто спонтанно определяемой интерпретатором комбинацией инициаторов перцептивного отклика, но именно такой группой данных реакций, для которой и собственно оформление в качестве группы определяет условие предметной необходимости внесения данных включений в определенную деятельностно значимую структуру. Вторым существенным условием, которым мы, опираясь на отличающее нас субъективное предпочтение, дополним нашу модель «стимульного паттерна», нам тогда и послужит принцип, названный у Солсо «интерференцией решений». Мы его переименуем в принцип наложения старшего решения. По мнению Р. Солсо существо данного принципа допускает следующее определение:

Когда вы передвигаетесь из одного места в другое, скажем внутри вашего города, знания, которыми вы при этом пользуетесь, могут иметь вид абстрактной репрезентации ориентиров, а не ряда дискретных зрительных образов. Но иногда эти более высокие структуры интерферируют с решениями, которые принимаются на местном уровне. Например, когда вас спрашивают, какой город расположен дальше на запад – Рено или Лос-Анджелес, есть вероятность, что вы скажете – Лос-Анджелес (см. Stevens and Coupe, 1978). (Реально – западнее Рено, наше примечание – А.Ш.) Почему? Потому что мы знаем, что Лос-Анджелес находится в Калифорнии, а Рено – в Неваде, которая лежит к востоку от Калифорнии. В подобных случаях мы полагаемся на «стратегическую», а не на «тактическую» информацию – и ошибаемся. (Там же, с. 271)

Однако собственно специфика поиска решения интересующей нас задачи и вынудит нас определять принципом «наложения старшего решения» отнюдь не выделение проблематичных «стратегических» и «тактических» различий, но, непременно, свободу наделения некоторой перцептивно фиксируемой действительности некоторыми особенностями, определяемыми условиями деятельностного запроса к подобной действительности. Любопытство в подобном отношении и представляет собой пример подобного наложения, имевшего место в момент пребывания на проходившем в Москве в 1957 году фестивале молодежи в будущем всемирно известного писателя, а тогда малоизвестного журналиста Габриэля Гарсиа Маркеса. Здесь ему как раз и довелось впервые встретить употребление офисными клерками уже обсуждавшихся нами счет; в своем очерке он и описывает собственное начальное впечатление о таком явлении как возникшая в его воображении картина странной игры, чему поначалу он не придавал смысла использования инструмента вычисления. Дабы не оставить такой важный нам аргумент без требуемого подтверждения, мы приведем здесь фрагмент рассказа Маркеса, описывающий данный казус «ошибки опознавания»:

В одном из московских банков мое внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикрепленные к раме. Позже я видел увлеченных таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счеты, и есть счетные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счетных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. (См. Г.Г. Маркес, 1957)

Тогда следуя в некотором отношении «логике» примера, изображающего реакцию изумленного Маркеса, мы и обозначим «естественную очевидность» не случайным или стихийным, и не эстетически, и не иным образом «внутренним» процессу перцепции принципом консолидации состава паттерна, но именно таким, что позволяет понимание результатом фокусировки восприятия в целом на комплексе деятельностно значимых элементов. И тогда в отношении характерной некоторому когнитивному процессу специфики оперирования очевидностями мы и допустим возможность такого перехода от одного паттерна к другому, что и подразумевает возможность вхождения в разрывное в смысле реальности абстрагирующего процесса отношение между некими предшествующим и последующим «естественно очевидными» паттернами. В таком случае и исполнение функции связующего элемента может быть возложено не на осмысленное спекулятивное выведение одной позиции из другой, но приписываться именно нечто заведомо признаваемому в качестве «достоверной трансформации» акту условного «воздействия» на некие элементы мира, свидетельством совершения которого и возможно признание акта выделения нового деятельностно значимого свидетельства. Например, подобного рода «мостиком» между одним паттерном и другим и можно понимать метод аналогии, но не только его, но и обратившее на себя наше внимание известное в прошлом вычисление на счетах, а в наши дни - посредством электронных калькуляторов. При этом все тот же акт условного «воздействия» на некие элементы мира будет предполагать и возможность отождествления именно в качестве воспроизводящего принципы, задаваемые неким «налагаемым старшим решением». И одновременно подобного рода акт условного «воздействия» на элементы мира будет позволять квалификацию в качестве пригодного для замещения некоторых спекулятивных процедур нечто «образами операций» над предшествующим либо абстрагированием, либо выделением некоторых физических морфизмов. Для нас это важно именно потому, что здесь мы и предполагаем выделение некоего существенного нам условия, а именно - объединения в общую типологию практик авторитарных ссылок («на такую-то доказанную теорему»), вычислений на разнообразных средствах имитации мыслительного счета, и, помимо того, измерения объемов сложных геометрических оболочек посредством их заполнения газом или жидкостью.

Огл. Реальность поглощения абстракцией «естественного» свидетельства

Собственно специфическую функциональность предложенного выше определения стимульного паттерна в качестве деятельностно значимой группировки перцептивных раздражителей и следует понимать создающей возможность обращения к анализу деятельностно значимой группировки психических раздражителей уже не только перцептивной, но и теперь не перцептивной природы. Тогда нам и следует обратиться к рассмотрению принципов геометрии, что, собственно, и допускают возможность упрощенного изложения посредством, вполне вероятно, и наивных, но и, одновременно, не столь сложных формулировок. Подобного рода несложными определениями и следует понимать квалифицирующие утверждения «прямая проходит через две не совпадающие друг с другом точки» или «две не совпадающие друг с другом точки определяют прямую». Непосредственно основание подобных утверждений и составляет собой та специфика, в силу которой некие позиционные, идентифицируемые посредством имени «точка» примитивы именно и определяются в качестве координируемых условиями старшего решения, определяющего не просто некоторую траекторию, но и траекторию конкретного качества. Если конкретная необходимость непосредственно и вынуждает к использованию представления «точка», то исходной «естественной очевидностью» описывающего подобную условность представления и следует понимать «группу позиций», для которых и собственно возможность выделения данных позиций непременно определяет наличие в комплексе когнитивных способностей и способности отслеживания фигуры некоей траектории. Важно, что в основании выделения подобных констуитивов и лежит как бы естественно «очевидное» построителю интерпретации представление о неких условностях (объектах, отношениях, предметах), мыслимых им как допускающие введение в отрыве или вне задания условием принадлежности системе взаимной связи и позиционирования внутри среды (фона). «Точки» в составе подобного рода комплекса первичной геометрической абстракции и обращаются тогда нечто условностями, свободными от нагружения неким комплексом обязательств, в некотором отношении отстраненно реализуемыми как нечто «просто данные» позиции, принятые в качестве исходных. Формулирующий условие «точки» человек как бы отказывается от признания существенного определяемого условием единства мира принципа, что всякий репер пространства, функцию которого и исполняет подобного рода сущность «точка», либо сам способен определять некую систему отсчета, либо же его предопределяет та возможность выделения, что каким-то образом следует из возможности задания системы отсчета. Строя наши «естественные очевидности» уже абстрактных моделей по принципу презентации свободной группировки условностей, мы в подобном выделении «действительности» нечто именно «отдельных отношений», уподобляемых нами россыпи чувственных фактов, и пренебрегаем той нормой, что именно абстракцию категориального уровня (для геометрических норм – симметрию) и отличает специфика и более простой, и, соответственно, более фундаментальной. Отсюда и некоторая поглощаемая процессом абстрагирования «естественная очевидность» в типовом случае и обращается подобного процесса непременно неупорядоченным массивом отдельных свидетельств, на деле подлежащих или открытых для наложения на них старшего решения. Более того, для ситуации обособленной интерпретации таких свидетельств и следует понимать справедливым, что их извлечение (осознание, получение) произведено способом, в котором, возможно искусственно, извлечение одного свидетельства намеренно обращено не предполагающим корреляции с извлечением другого. Иными словами свидетельства, добываемые посредством способов, чьим основанием именно и понимается констатация «естественной очевидности», как правило, предполагают именно тот способ включения в процесс абстрагирования, чтобы они располагали возможностью выражения в виде именно и обнаруживаемых посредством неупорядоченного извлечения. Причем в существенной мере такое «неупорядоченное извлечение» и следует понимать искусственно конструируемым как нечто способность, намеренно ограниченная в возможности упорядочения подобного извлечения. Именно подобное деупорядочивание и скрывается за феноменом нарочито примитивизированного понимания «точки всего только точкой», но не нечто открытым для осознания в качестве организующего или организуемого элемента пространства. Следовательно, и о такой условности как прилагаемая к элементам состава абстрактной модели «естественная очевидность» следует говорить как о намеренно декатегоризованном представлении, для которого ассоциация условия, характеристики, элемента объекта или связи, обусловлено не последовательностью воссоздания размещающей или размещаемой системы, но возможностями направления активности, отличающими некоего оператора, предпринимающего попытку конструирования связей действительности. «Естественная очевидность» абстрактного уровня – это фактор доминирования внутренне характерного интерпретатору нормирования, явно не принимающего в расчет условия неустранимой целостности некоторой системы связей, и этим и разрушающего подобную целостность.

Огл. Признаваемое целостным с позиций возможной достаточности

Предпринятое выше рассмотрение «естественной очевидности» уже позволяет понять, что операторно рационализированная фиксация частей явно означает пренебрежение несамодостаточностью подобных частей, предопределяемой собственно и отличающим такие части состоянием включения в исключающую любую возможность устранения системную организацию. Но и помимо пренебрежения несамодостаточностью, другой существенной стороной абстрактных представлений, здесь не следует спешить с ее обращением «парадоксальной», и следует понимать характерную системной организации специфику допускать воспроизводство на условиях определенного, назовем так, формата «сложности» или формата «вхождения». Тогда дабы объяснить читателю подобную специфику, нам и следует обратиться к представлению необходимой иллюстрации. Положим, мы рассматриваем специфический предмет по имени «масса наличных денег». В настоящее время данную структуру, как она и обозначается в литературе особым именем «агрегат», формирует не только масса вещественно материализованных монет и банкнот, но и объем числящихся на текущих счетах сумм. В подобном смысле предмет «масса наличных денег» и обращается комбинацией вхождений различной природы, где роль основания классификации возлагается на предмет «физически существующего средства платежа» притом, что реальное наполнение подобной классификации образуют далеко не одни подобного рода средства. Подобный же эффект мы обнаруживаем и в случае распространения признака «материальное», первоначально образованного посредством обобщения свойств, отличающих предметы, наделенные спецификой твердой и жидкой фазы состояния, на предмет «физических полей», такого вида материального наличия, у которого «отсутствует масса покоя».

В таком случае, поскольку специфика доказательной достаточности и будет предполагать ее исследование на примере именно теоремы Пифагора, мы и предпримем попытку выделения чего-либо в качестве нечто понимаемой «целостной» системы, чья унифицирующая способность именно и обращена на условности, принадлежащие классу «объекты линейного размера», но не на производные подобных объектов. Такой метод выделения и следует понимать заданием ограничения, не позволяющего фиксацию ничего иного, помимо «длины стороны треугольника», иными словами, не позволяющего ни фиксации семейства «производных стороны треугольника», включающего в себя, например, образованный на основе этого линейного объекта степенной ряд, или производных фигур, в частности – «окружности, квадрата и куба». Собственно подобный принцип и позволяет представление, указывающее на потенциальную возможность задания именно нескольких вариантов фиксирующего целостность базиса, где каждый по-своему позволяет образование сложной системы. Как и показали две показанные нами аналогии, одна относящаяся к физическому познанию, а другая - к практике, подобным базисом способно послужить и условие функциональной общности. Если же попытаться выделить подобный базис уже в отношении известной под именем «Евклидовой геометрии» формальной теории, то для нее такой базис и составит собой условие предметной унификации, – целостную систему образует там любое наделенное спецификой линейного размера или средства фиксации линейного размера, например, точки. Но кто и когда определил объективный смысл подобного рода достаточности для формальной теории, обозначаемой под именем «Евклидовой геометрия»? Скорее всего, причину также следует искать в специфике характерной человеческим представлениям деятельностной ограниченности и выделяемой ими деятельностной значимости. Положим, мы так искусно зарываем некий куб в земле, что на поверхности будет заметна лишь грань (вполне реальное явление для всякого пытавшегося выкопать засыпанный землей кирпич). Подобная ситуация, именно тем и вызывающая досаду, что лопата не способна зацепить кирпич в месте, где, по предположению землекопа, и находится чистая земля, и обращается возможностью оценки проективности человеческого восприятия как преимущественно уподобляющего внутренний или скрытый контур объекта его наружному контуру. Отсюда и характерный человеческой манере синтеза интерпретации порядок образования представления о «целостности» определенной системы отношений следует видеть исходящим из того «ошибочного априоризма», что и утверждает некое «общее правило» построения такой системы как образуемой только подобными элементами (элементами, располагающими некоторым допускающим взаимозаменяемость «подобием»). Конечно, развитием данной идеи можно понимать идею лучшей адаптации моделей, отличающихся однородным составом элементов к возможности формализации, но мы откажемся здесь от развития подобной темы. Мы, напротив, извлечем здесь следующую важную для нашего анализа оценку - подобная практика моделирования явно не допускает возможности образования представлений, чья структура и предполагает связывание последующих элементов предыдущими посредством именно степенной или логарифмической зависимости, или же, скажем, посредством связи эволюционного усложнения. Подобного рода «целостная» система, как правило, и принимающая на себя в формальных теориях функции «основания», собственно и обращается допускающей наполнение исключительно пропорциональными (мономасштабными) комбинациями некоего множественного начала. Хотя, если придерживаться принципа необязательности когнитивной оптимизации исходных моделей, ничто не мешает отождествлению качеством «целостности» и моделей, чье основание и составляет собой непропорциональный порядок построения связей. Например, можно принять, что образующие конус Минковского связи пропорциональны, когда выделяющий подобную проекцию расширения мир простой пространственной топологии «непропорционален».

Но наиболее существенным выводом из только что предпринятого анализа структуры формальных моделей и следует понимать мысль, что выделение идентификатора «целостности» некоторой структуры модели и следует понимать фактически фиктивным. Достаточность, с критерием которой мы и подходим к выделению подобной «целостности», на деле представляет собой результат не в подлинном смысле слова, но в определенном отношении субъективного выбора. Признание нами в качестве «целостных» именно моделей, что непременно и отличает специфика «регулярной» пропорциональности, явно не позволяет их квалификацию в качестве наследующих именно нечто «свойству мира», но явно и позволяет понимание порождением определенных особенностей человеческой когниции. Именно данное условие и лежит в основании квалификации связей между разными «этажами» или «форматами» формальных моделей непременно в качестве переходов от одной нормативной основы пропорциональности к другой.

Огл. Что определяет постановку задачи доказательного преобразования?

Итак, выше нам удалось преуспеть в решении задачи выделения оснований, определяющих характер решаемой доказательной процедурой задачи, – данная задача представляет собой задачу замещения «естественной очевидности» в случае, когда сложность связи не вмещается в задаваемые некоторой конкретной моделью ограничения, устанавливаемые стандартом определения пропорций. Однако не следует ли нам в настоящий момент обратиться к поиску именно подкрепляющей подобную оценку развернутой аргументации? Скорее всего, одним из числа подобного рода существенных аргументов и следует понимать присутствие во всяком доказательстве хотя бы одной носящей имя построения операции. Чтобы доказать существование не очевидной для одного из стандартов порядка представления пропорций связи, практика формального теоретизирования и подразумевает выполнение операций трансформации сущностей, их дополнения или построения структур, так видоизменяющих исходные сущности, что последние и подразумевают их перевод на положение частей или элементов. В частности, подобными примерами и следует понимать те же «раскрытие скобок» или «вынесение общих множителей», не говоря уж о построении квадратов на сторонах треугольника, проведении параллельных линий, продлении отрезков, введении новых промежуточных понятий и т.п. Итак, присутствующие в некоей «естественной» очевидности сущности преобразуются, - но во что именно и какого рода предметом и следует понимать собственно результат подобного преобразования? Естественно, сущности «уровня очевидности» преобразуются к виду, соответствующему другим стандартам представления пропорций или подробности (членения), связи которого именно и позволяют выделение другого порядка соотнесения. Для теоремы Пифагора – вместо поиска некоего «прямого метода» соотнесения сторон мы прибегаем к построению фигур, их разбиению на части, и, тем самым, фактическому соотнесению исходных «очевидно выделенных» позиций посредством подобного рода производных структур. Для нас на уровне стандарта представления «линейность» возможно существующие связи носителей линейного размера, организованные отношением, который мы называем «прямоугольный треугольник» не выражают себя как очевидные, но на уровне стандарта представления «плоскость» они уже проявляют присущую им очевидность посредством образования неких вполне определенных комбинаций. Итак, у нас явно и появляется возможность признания присутствия в задаче доказательного преобразования и вспомогательной задачи «достраивания», решаемой посредством своего рода переноса некоторых «очевидным» образом полученных отношений в вид такого рода элементов условно «иной» среды, что и допускают действие иных стандартов представления и, следовательно, образование других форм очевидности.

Но одновременно собственно условием совершения подобного преобразования понимается и условие сохранения идентичности преобразуемых отношений, или, в другом варианте, сохранения идентичности исходных посылок. Что же именно обеспечивает сохранение идентичности в случае возрастания числа сторон, элементов или аспектов преобразуемых отношений? Скорее всего, подобную возможность именно и обеспечивает придание некоторому отношению качества проективности, – сохранения за отношением его содержания в случае увеличения числа характеризующих его признаков. Так, принцип «две точки образуют прямую» именно и возможен в силу собственно достаточности для Евклидовой геометрии только двух реперов для образования скалярной системы, то есть выделение двух реперов уже реализует в трехмерном предельно симметричном (Евклидовом) пространстве форму скалярной структуры. Включение в состав данного скаляра (отрезка, прямой) любого другого репера не меняет отличающих его качеств, поэтому включение дополнительного репера и позволяет признание «проективным» – таким, добавление или исключение которого не нарушает собственно специфики такой скалярной структуры. В той же Евклидовой геометрии аналогичная проективность будет отличать и любой такой новый проводимый отрезок, концы которого лежат на параллельных прямых и перпендикулярный к одной из них. То же самое происходит при построении фигуры «квадрат стороны треугольника», когда мы вовлекаем протяженность «сторона» в новое отношение «квадрат», в котором появление новых структур отношения не меняет само условие «сторона». Итак, по нашему предположению, доказательное преобразование и следует характеризовать как предполагающее еще и незначимое для данного «стандарта пропорций» увеличение числа характеризующих некое отношение признаков, что уже в другом стандарте выделения пропорций и позволяет образование конфигурации связей большей степени изощренности.

Огл. Технический аспект гомогенности доказательного преобразования

Известная на сегодня многообразная практика построения формальных теорий указывает и на факт использования в их построении различных способов доказательства, в частности, допуская и «смешанный» способ, например, геометрически-алгебраический. В нашем случае, поскольку мы исследуем семантическую, а, следовательно, структуру синтеза интерпретации, подобное смешение явно следует понимать нежелательным, и потому предназначением части нашей работы и следует понимать постановку задачи выделения нечто «гомогенной» формы доказательного преобразования. Поскольку материалом анализа нами выбран предмет «теоремы Пифагора», то мы постараемся привести данное доказательное преобразование к структуре именно однородных операций над однородными объектами. Именно поэтому мы будем говорить о фигурах, и обсуждать предмет только совмещения фигур и образования посредством одних фигур неких порожденных фигур, допуская над ними лишь следующие операции – построение, слияние и разбиение. Тогда из всех известных нам формулировок теоремы Пифагора нашей задаче в большей степени удовлетворяет та, за которую мы благодарны А. Кожушко:

«Если треугольник – прямоугольный, то квадрат, построенный на гипотенузе, можно представить в виде суммы такого множества фигур, что допускает и представление в виде объединения двух непересекающихся частей, таких, что квадраты, построенные на катетах, являются составляющими эти части».

Итак, наше рассуждение будет посвящено предмету, что математическая теория и определяет под именем «суммы множества фигур», а, следовательно, если отдать дань наивности, и разности между «множествами фигур», где такие «фигуры» и выстраиваются посредством употребления некоторых конституирующих элементов, и также позволяют образование из других фигур посредством удаления избыточного заполнения. Именно возможность использования исключительно фигур, их перемещений, слияний и разбиений, и позволит нам настаивать на семантической однородности используемой нами в подобных доказательствах системы понятий.

Огл. Доказательство теоремы Пифагора в среде однородной семантики

Теперь мы позволим себе определить проделанный ранее анализ вознаградившим нас всеми возможностями построения «семантически однородного» доказательства теоремы Пифагора, то есть возможностями реализации такого способа доказательства, само содержание которого допускает придание доказательной операции и образа «строго очерченной» манипуляции. Как мы полагаем, подобное доказательство явно и позволяет понимание не только как таковым доказательством, но и возможностью выделения образных форм «равноценности отношений», когда отражающий определенным образом построенное многообразие форм некоторых фигур визуальный паттерн так же представляет собой источник семантических форм для воспроизводства порядка некоторых отношений (т.е. «доказательства»). Именно подобного рода возможность обращения визуального паттерна и следует понимать основанием для введения представления о тождественности зрительного представления и представления о спекулятивном методе задания отношений, подобно тому, как картина расплывающихся близких предметов пейзажа говорит нам о том, что данное положение вещей мы наблюдаем с движения. Итак, для представления данного доказательства нам потребуется чертеж, представленный на рис. 1:

Рис. 1

На чертеже показаны две одинаковые фигуры квадратов, у которых длина стороны квадрата представляет собой сумму длин катетов некоего «произвольного прямоугольного треугольника». Мы прибегаем в данном случае к разложению этих фигур на нужные нам составляющие фигуры, и вначале обратимся к квадрату B. Разделив стороны этого квадрата так, чтобы имелась возможность схождения одинаковых катетов в точке образования одного из углов квадрата притом, что, естественным путем, в противоположном по диагонали углу таким же образом могли сойтись другие одинаковые катеты, мы получим два квадрата из катетов, располагающих единственной общей точкой. Тогда в исходном большом квадрате B образуются два не замещенных никакими фигурами прямоугольника, со сторонами, образованными как раз и тем, и другим катетом исходного прямоугольного треугольника. Проведение в этих прямоугольниках диагонали приведет к их разбиению на два исходных прямоугольных треугольника. Благодаря этому у нас и появится возможность описания нашего исходного большого квадрата B посредством выражения, в котором комбинируется некоторая сумма фигур: квадрат B равняется сумме фигур, одновременно образованной квадратами, каждый из которых построен на одном из катетов исходного произвольного прямоугольного треугольника, а также образованного и фигурами четырех исходных прямоугольных треугольников.

Теперь мы рассмотрим квадрат A, в котором и реализуем несколько иной порядок разбиения. Мы сделаем так, чтобы в каждом из углов квадрата A сходились именно только разные катеты исходного прямоугольного треугольника. Тогда при помощи соединения концов катетов примыкающих к каждому углу квадрата A к каждому такому углу и будет примыкать по фигуре, равной исходному прямоугольному треугольнику, а остальное пространство квадрата A займет равносторонняя четырехугольная фигура, как минимум, ромб, со стороной, равной гипотенузе исходного прямоугольного треугольника. Однако, скорее всего, данная фигура окажется квадратом со стороной, равной гипотенузе исходного прямоугольного треугольника. Для нас, в таком случае, необходимо доказать квадратность полученной фигуры, причем, в силу нашего требования приведения доказательства к образной форме, не прибегая ни к каким ссылкам на какие либо дополнительные доказательства, например, положению о равенстве суммы углов треугольника развернутому углу (180°). Тогда мы на основании любой из сторон квадрата A, ради визуального комфорта на основе верхней, построим два прилегающих друг к другу одинаковых прямоугольника со сторонами из обоих катетов, один, основание которого на этой стороне равно меньшему катету, а другой – большему. Далее в каждом прямоугольнике мы проведем диагональ, получив четыре наших исходных прямоугольных треугольника. Линия прилегания построенных прямоугольников именно и будет составлять собой перпендикуляр к этой стороне, и каждый из образованных перпендикуляром прямых углов будет равняться сумме двух непрямых углов исходного прямоугольного треугольника. В результате мы можем увидеть, что и угол образованной четырехугольной фигуры также образован двумя непрямыми углами исходного прямоугольного треугольника, а в сумме эти два непрямых угла треугольника будут составлять собой прямой угол. Тогда, поскольку угол фигуры, образованной четырьмя гипотенузами исходного прямоугольного треугольника оказывается равным сумме двух непрямых углов этого треугольника, равной, в свою очередь, прямому углу, то данная фигура – квадрат. Тогда уже квадрат A мы описываем выражением, в котором комбинируется сумма фигур: квадрат A состоит из четырех отдельных исходных прямоугольных треугольников и квадрата со стороной, равной гипотенузе исходного прямоугольного треугольника.

В результате мы получаем представление о том, что два наших исходно равных квадрата составлены различающимися по форме размещения суммами фигур, в которых в одном случае одна фигура, а в другом случае – две другие фигуры отличаются от исходных равных квадратов на одинаковую часть из четырех одинаковых фигур. Что и показывает нам, что и данные составляющие равных квадратов A и B, в одном случае – квадрат гипотенузы, в другом случае – два квадрата катетов исходного прямоугольного треугольника равны друг другу как комбинации фигур равной площади. Итак, не прибегая ни к какой усложняющей формализации и не отклоняясь от образной модели выделения «естественной очевидности» нам и удалось получить, сопоставив два описывающие совмещение фигур выражения, доказательство наиболее известной теоремы геометрии.

В продолжение этого мы уже позволим себе интерпретацию наших чертежей квадратов A и B в качестве образного представления мотивированных суммарных комбинаций фигур, отображающих отношение некоего равенства, не выделяемого на уровне простого или «монотонного» стандарта пропорций. Как оказывается, именно такое равенство и допускает определение «в качестве равенства» непременно в некоторой системе «развития связей», явно реализуемой и на условиях своего рода «простого» порядка воспроизводства пропорций, но, одновременно, позволяя и восприятие исключительно благодаря использованию способа, предполагающего выход за пределы диктуемой подобным «стандартом пропорций» соотносимости (референциальности). Таким образом, в нашем доказательстве теоремы мы получили возможность мыслить подобное равенство в образной форме лишь в случае расширения первичного стандарта пропорций отношениями связей, позволяющих реализацию неких производных отношений. Одновременно недостаточность объема связей обратилась и причиной лишения нас возможности выделения данного равенства на уровне именно реализации образного представления, строго ограниченного одним только первичным линейно-дистантным «стандартом пропорций». Отсюда и следует важнейший аргументируемый нашим анализом вывод о семантической обусловленности потребности в выполнении доказательства именно условиями образной минимизации некоторой выбираемой как «первичная» картины действительности. Доказуемое, если непосредственно стандарт образного представления будет допускать его несколько иное построение, будет позволять и обращение своего рода «естественно» очевидным, однако, если «стандарт пропорций» будет реализован именно в форме некоей образной минимизации, то тогда именно доказательство и исполнит функцию средства трансформации подобной, мы позволим себе введение следующего понятия, семантической маски.

Если же рассматривать предмет именно вводимого теоремой Пифагора отношения, то, скорее, на уровне «однородного доказательства» следует предполагать невозможность реализации другого способа подобного доказательства, помимо использованного нами метода «задания фигуры», для которой ее элементы, косвенная равновеликость которых и обращается здесь предметом доказательства, и обращаются находящимися на положении не более чем частей. Это следует просто из допущения невозможности «выделения большего в меньшем». Однако данная проблема должна быть включена в круг проблем математической теории и мы, что вполне естественно, не намерены ее рассматривать.

Огл. «Не интересный» семантике предмет метазначимости

Человечество благодаря развитию познания не только овладевает методами прямого счета, но и открывает для себя возможность использования таких методов и средств внемыслительного продуцирования вычисления как операции с записью цифровых символов (сложение в столбик), использование счет, арифмометров и калькуляторов. По поводу статуса подобных операций явно следует предполагать некоторые разногласия между антропологами и математиками: антропологи, положим, будут указывать такой известный еще первобытности метод отображения количеств как нанесение зарубок, математики, мысля уже в логике единого «предмета математики», любые приемы механического воспроизводства вычисления будут понимать в качестве метаабстрактных (постабстрактных). Хотя поиск истины при разрешении данной проблемы, скорее всего, трудно признать элементарным, все-таки несколько проще поддержать позицию математиков. Пусть счет в его роли абстракции будет обладать статусом первичной формации, а операции его механического выполнения – вторичной или «проективной». В таком случае интересующая нас проблема и будет сведена к тому, допустимо ли счет как формализованный протекающий в физической действительности механический процесс наделять самостоятельным статусом, не связанным ни с какой абстракцией? Что такое «подсчет» современными чиповыми контроллерами некоторых величин, используемых далее в качестве «ключей» запуска определенных процессов, в том числе и процессов, течение которых определяется переменным (вычисленным непосредственно перед) параметром?

Тогда позволим себе допустить, что реализуемый посредством кремниевого чипа контроллер не обладает никаким «собственным осознанием», вычисляемого или получаемого им значения параметра, и определенное использование подобного значения следует представлять лишь проективностью интерпретации программиста, связавшего некоторый порядок входных стимулов с некоторым порядком выполняемых откликов. Однако, несмотря на подобную «несамостоятельность», чиповый контроллер оперирует достоверными значениями одновременно и вычисляемых параметров, и параметров, вводимых в модуль построения отклика. Равным образом и пользующийся обычными счетами оператор, дополняя уже утраченное в его собственной памяти численное значение следующим элементом суммируемой величины, использует подобную воспроизведенную физическими средствами систему в качестве инструмента адекватного «переноса» численных значений. Здесь мы, основываясь на анализе, выполненном в нашей работе «Проблема выделения оснований аксиом математики в пределах чувственного опыта», позволим себе предложение некоторой важной оценки. Согласно такой оценке, если подобного рода системы и не располагают механизмом воспроизводства события, только для которого и возможно выделение численного значения одновременно и в качестве характеристики «очередности», и - в качестве характеристики «количества», то в них все же реализуется хотя бы и лишенный осмысленности, но нечто «механизм формального вычисления». Или, чтобы исключить ненужные раздражающие некоторых критиков условности, мы позволим себе сказать, что на основании применения в данной практике средств различения, реализованных способным к построению интерпретации агентом (т.е. человеком), данная практика и позволяет ее дополнение особой функцией «механического» счета. Системы механического счета, не воссоздавая никакой интерпретации, то есть, не проецируя, в условиях работы с однообразными стимулами и откликами, значимость и значимое на присущее им «внутреннее содержание в целом», тем не менее, располагают возможностями формирования особых условностей количественного приведения. Последнее же будет выступать здесь в качестве свойства мира, которое, даже если признавать за ним его генетическое «семантическое порождение», способно проявить себя на положении выпадающего из семантического пространства формального процесса.

В таком случае, если, как мы и склонны определять, имеет место возможность выделения такого рода оснований, как «выпадающий» из семантического пространства процесс, и если подобный процесс рассматривать в качестве нечто передаточного звена, то его и следует понимать равнозначным семантической абстракции в том отношении, что он позволяет понимание наделенным удостоверительной силой. То есть подобный процесс «доказателен» в смысле своей способности формирования некоей достаточной для ее прямого отождествления в абстракции комбинации, специфики, принимаемой как данное всяким владельцем современного калькулятора.

И тогда, если вычисление элементарно, и возможности системы «механического» счета достаточно близки возможностям нашего мозга, то мы употреблением внесемантической удостоверительности просто освобождаем наш мозг от избыточной загруженности. А если вычисление уже неэлементарно, и возможности «механического» счетчика существенно превышают наши, то в наших руках оказывается инструмент «постсемантической» доказуемости. Факт же превышения некоторыми другими возможностями совершения действий комбинирования уже ряда иных отличающих человека возможностей и позволяет, в разрезе предпринятого нами анализа, его признание собственно свидетельством, подтверждающим характеристику локализации наших представлений в определенном семантическом «стандарте пропорций». Более того, существование подобного функционала и обеспечивает возможность возникновения феномена, как он обозначен в оценке некоторых из наших критиков, «тупицы», человека, предпочитающего в противовес абстракции опираться на чувственно фиксируемые физические морфизмы. Тогда подобную намеренно «тупую» способность интерпретации и следует понимать характерно признающей добротность замещения синтезирующей доказательность абстрагирующей рефлексии происходящими в физической действительности трансформациями. И в ней также возможно возникновение некоей «естественности» наблюдаемой очевидности, но только не интерпретативного, а метазначащего уровня, когда некий физикализм, чьи реакции приравниваются или отождествляются нечто «идеальному» процессу, и будет позволять понимание своего рода метазначащим предъявителем (абстрактной, рефлексивной) очевидности.

Тогда мы можем сказать, что очевидность, помимо того, что она ограничена «снизу», стандартом пропорций, ограничена еще и «сверху», в смысле развитости своих возможностей, уровнем способности контроля определенным интерпретатором представленной в конкретной семантической практике комбинаторики. В таком случае и настоящий анализ следует видеть предопределяющим возможность определения принципа, позволяющего обращение к получению общесемантических выводов: продолжение настоящего анализа явно невозможно вне понимания характера неких общих особенностей, именно и характерных семантической «функции выделения», фактически и отмечающих любые семантические комбинации или конструкции. Исследованию подобных особенностей и будет посвящена следующая часть настоящей работы.

Огл. Общие принципы функционального обустройства семантики

Скорее всего, корпус существующего знания непременно позволяет ознакомление с некими правилами выделения признаков, характеризующих реальную семантику именно как предпочитаемую неким пользователям практику употребления значащих элементов (или – элементов состава семантики). Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть учебник общей лингвистики или работы таких основателей лингвистической теории как гениальный Э. Сепир. Подобные работы и предложат объяснение специфики синтетической или аналитической структуры языка, или - специфики характерной языковой системе практики синтеза ассоциации. В частности, подобного рода отличающую язык специфику «синтеза ассоциации» составят собой выделение класса «неживых вещей» или распределение предметов по мужскому и женскому классам, или выделение ситуативного условия нахождения (в филологии – падежи существительных) и т.п. Но любой подобный признак и следует понимать именно признаком описания, т.е. признаком «представления для помещения в коммуникацию». Данный признак потому и отличает такая специфика, что выделение коровы, в состав какой бы сложной выразительной конструкции не включалось бы данное свидетельство, например, в приводимое Э. Сепиром синтетическое понятие (слово) одного из индейских языков «сидят и делят мясо черной коровы», все равно будет означать выделение объекта «животное корова». Однако поскольку предлагаемый нами подход и следует понимать признающим реальное многообразие и определяемую этим разнородность собственно признаков представления, тогда нам и следует предпринять попытку выделения особых признаков, явно не обращающихся собственно «признаками описания». На наш взгляд, подобного рода признаками и следует понимать принадлежащие любой семантике, если и определять ее именно практикой воспроизводства когнитивной активности, признаки контура выделения, и тогда, опираясь на результаты предшествующего анализа, мы и предпримем попытку как можно более полного обобщения подобного вида признаков.

Тогда первую проблему, порождаемую действительностью признаков контура выделения, мы и позволим себе определить как проблему эффективной множественности фокуса внимания. Мы позволим себе напомнить, что настоящий анализ и был начат исследованием предмета «естественной» очевидности и специфики ее деятельностно зависимого порождения. Там нам удалось установить, что некоторая, определяемая под именем «паттерна» комбинация представляет собой сумму стимулов, отбираемых некоторым, налагаемым на поступающую стимуляцию востребованием. Если, не вдаваясь в сам предмет, и позволить допущение, что эластичность востребования безгранична, то, другое дело, эластичность способности собирания вместе некоторого количества стимулов явно предполагает ограниченность хотя бы условием максимального объёма подобного отбора. Наш мозг, как бы то ни было, но представляет собой определенный инструмент мышления, в известном отношении «конечный» по характеристике емкости системы памяти. Максимальный объем отбора стимулов мы и предлагаем понимать одним из значимых в смысле отличающей нас ограниченности функции образования семантических условностей.

Далее в продолжение настоящего исследования наш интерес уже был обращен на предмет своего рода «технической» коррелятивности семантики. Так, для физически мало сведущего человека утренняя роса воплощает собой отдельный феномен, когда для физика – свидетельство смещения равновесия системы «насыщенный пар - жидкость». Что же тогда и в каком качестве и правомерно было бы определять «элементом» паттерна при построении подобного паттерна, и, в особенности, что нам важно, картины некоторой абстракции? Что правомерно включать в состав паттерна на положении феномена или рефлексивно особого, а что именно – определять на положении феноменального коррелята или придаточной части рефлексивно выделенной структуры? В какой мере треугольник представляет собой только единство трех точек, а в какой – основание, репродуктивно эффективное в смысле создания отношений производных фигур? Что есть нижний уровень декатегоризации однородности состава, что и образуется посредством разделения такой однородности на основе чужеродного наложения, именно поэтому и позволяя его обращение исходным пунктом процесса образования теперь уже неоднородных комбинаций? Именно подобную группу проблем видения мира мы бы и предложили отнести к разделу выделения условий обособления, именно и складывающихся на фоне массива коррелятивных или зависимых условий.

Наконец, важным элементом семантики следует понимать и трактовку характерной проблемы определения семантически регистрируемого «опознанного» как подлежащего отождествлению в качестве «незначимого». Например, правила деления в натуральных числах могут определять неприемлемым получение всякого результата, представленного в виде нецелой величины. Идентификация некоего объекта в качестве способного служить заместителем объема может игнорировать любые аспекты свойств материала такого объекта – плотность, хрупкость, проницаемость, непрерывность и т.п. Купюра будет допускать признание платежеспособной, несмотря на признаки износа, и подобный ряд непременно допускает и явно ожидаемое продолжение. Используемые в формальных теориях конструкции, что существенно для предпринятого нами анализа, могут пренебрегать условием непрерывности или, напротив, дискретности, пример чему и показывают апории Зенона, как они же игнорируют ничтожность или, напротив, недостижимость и позволяют противопоставление регулярной и уплотняемой формы протекания процесса (что и составляет собой предмет апории «Ахиллес и черепаха»). Эти же апории допускают и возможность исключения из поля зрения специфики применимости или неприменимости условия (аналогично неприменимости «больше» к комплексным числам) и т.п. Отдельно в подобном смысле следует квалифицировать именно структуры логики, допускающие изъятие из подчинения конкретной – гносеологической либо онтологической – природы исследуемой комбинации (например, при использовании приема «логическое следование» только для устранения лакун в исходных объявлениях). Отсюда и собственно отличающую построителя интерпретации способность осознания некоего наличествующего условия на положении значимого и следует понимать важным элементом разделяемого им семантического стереотипа.

Далее нам следует вернуться к проблеме «технической коррелятивности» семантики и указать на тот существенный аспект, что не случайный, а намеренный порядок установления подобной корреляции характерен именно для случая наложения «семантической маски». Очевидными примерами подобных проекций служат введение условий «систем отсчета», размерностей, мер, разрядностей, угловых координат и координатных сеток, правил округления, отождествления бесконечности и конечности и т.п. Например, для континуальной среды условие семантической маски «размерность» будет говорить о разделении элементов и структур ее состава на значимые условия и условия, не более чем «ассоциированные» с условиями, признаваемыми значимыми («в промежутке»). Но названные нами семантические маски можно объединить в группу «элементарных» масок, когда могут иметь место и более сложные практики наложения отсекающих связи сущностей условий и ограничений. В частности, здесь можно говорить о найденном нами предмете «образной минимизации», того же ограничения видения, в частности, имеющего место в случае приведения объема связей, отличающего некий модуль пространства лишь к комплексу линейно-дистантных характеристик. Точно также и логика, формализуя собственный анализ высказываний и их производных, отсекает ту непременную составляющую проблемы в целом, которая связана с собственно информационной природой интерпретации. Для логики, если привести следующий условный пример, «высказывание» и есть всего лишь связь поступка наложения готового понятия на некоторое понимаемое, но никоим образом не проявление способности телеологически определяемой адресации к содержанию, непременно и соотносимому с консолидированной активностью интерпретатора на положении «внешнего» предмета направленности такой активности. С другой стороны, именно «семантическую маску» и следует понимать позволяющей задание таких существенных специфик, как условности «пласта» или «пространства» однородности абстракции, внутри которого и создается возможность образования адекватно заместительных перемещений или относительно простых связей интеграции.

Наконец, возможность «метазначимости» следует видеть и специфическим средством дополнения семантики возможностью, как ни странно, располагающих семантической функциональностью внесемантических включений (вставок). Семантика способна представлять собой не в полной мере именно структуру интерпретации, допуская и пополнение элементами, что именно так и адаптированы к возможности дополнения интерпретации, что в смысле последней их и следует понимать интерпретационным «черным ящиком». Таковыми, зачастую даже и по сей день, и следует понимать многие биологические представления, в частности, предназначение конкретных элементов генокода для функции передачи наследственных признаков. И это помимо той очевидной истины, что в историческом прошлом человек располагал множеством биологических представлений, будучи лишен какой-либо возможности собственно понимания «механики» биологических явлений. Тогда и самое семантику в ее востребовании нечто «практической» интерпретацией следует видеть именно осуществляемым некоторым оператором когниции комбинированием допустимой интерпретации и тех специфических заимствований, что и следует понимать исключающими, пусть и всего лишь актуально, саму возможность логической интеграции.

Огл. От детальной концепции семантики - к предмету «доказательства»

Выполненный здесь анализ и позволяет признание создающим возможность оценки предметов «известного», «доказуемого» и «доказательства» посредством оценки конфигурации реальной семантики, собственно и устанавливаемой предопределяющими подобную семантику возможностями выделения. Конечно, доказательство явно требует понимания именно некоей манипуляцией, имеющей дело с нечто «известным», несущим на себе отпечаток процесса выделения некоторой предметной области посредством употребления методов, принадлежащих данному стандарту интерпретации. То есть «построение системы аксиом», на что никогда в формальных теориях, как мы могли бы заметить, не обращается особого внимания, представляет собой последствие определенных возможностей выделения, плюс осуществляется в рамках именно технической корреляции, и означает наложение определенной «семантической маски». При этом мы позволим себе опустить проблематику семантических (включая метасемантические) вставок, поскольку она локальна и не влечет за собой никак следствий расширяющего характера, в отличие от других найденных нами в семантической практике специфик. Поэтому уровень аксиом, несмотря на способность последних определять порядок выделения условий, существенных для обозначаемой таким образом предметной сферы или области, явно недопустимо определять как семантически исчерпывающий, поскольку помимо определяемых аксиомами предметных ограничений он предполагает и определенную редукцию системы или «мира» семантических возможностей как таковой. Собственно неизбежность подобной редукции и порождает неочевидность некоторых неотделимых от мира отношений, предмет которых уже приходится задавать посредством дополнения первоначальной семантической редукции некоторыми условиями, понимаемыми здесь как «наложения». В аксиомах Евклида никак не прописано такое условие как «геометрическое» (идеализация «физического») пространство, отличающееся непременной спецификой диверсификации отношений, возникающих между «фигурами» как «участками» и носителями комплексов характеристик этого пространства. Поэтому понятно, что для перехода с уровня элементарного описания простой схемы, например, линейно-дистантных отношений на уровень характеристик фигур и необходима определенная конструкция, «теорема», посредством чего, собственно, и происходит задание подобных отношений. Мы откажемся здесь от предположения, что именно и могло бы быть, если бы возможность введения таких отношений предполагалась уже на уровне аксиом, ограничиваясь уже прозвучавшей констатацией: в аксиомах Евклида пространство как перспектива определенного рода «отношений фигур» не описано, что и вынуждает к употреблению других средств исполнения подобного описания. Таким образом, мы и определяем способ развития (углубления) формализации, известный под именем «доказательство теоремы» именно как метод введения дополнительной обстоятельности, реализуемым в условия консервации некоего начально-заданного уровня «естественной очевидности».

Но и собственно полученный нами вывод неизбежно предполагает и постановку следующего вопроса, - какие именно перспективы последующей диверсификации способны характеризовать ту же конструкцию «естественной очевидности»? Возможно ли, например, появление такого рода комплексов опыта, иллюстративных проекций или структур метазначимости, в которых сложные, вводимые посредством аппарата теорем объективности утверждались бы в своей правомерности не где-либо, но непосредственно на уровне «очевидности»? С одной стороны, с такой практикой знаком всякий примитивный человек или учетчик, проставляющий «палочки» на бумажном листочке. Для него натуральное число действительно не в форме идентифицируемой уникальным именем абстракции, но действительно именно на положении в некотором отношении реализующего свойство аддитивности порядка, в котором феномену мира соответствует феномен неразнообразной единицы кода по имени «палочка». С другой стороны, наше мышление, основу которого и составляет сводимая к символическому целому стимуляция, с трудом воспринимает связи, в основе которых находится символическая диверсификация, предполагаемая уже на простом уровне единства объекта и возможного ему отношения. Тем не менее, поскольку для присущей человеку системы стимульных паттернов естественно выделение таких связей как «быть» (тут), «связываться», «входить», «находиться в стороне», то такого рода символическая диверсификация, которую мы и наблюдаем в развивающей «аксиомы Евклида» геометрии, вполне оправдана. Тем не менее, в смысле реальной проблемы соотнесения с объектом некоей дополняющей связи, именуемой «построением производной структуры», дело и заключается в недостаточной развитости в человеческом познании функции типологического структурирования, что и проявляет себя, например, в случае геометрических представлений как недостаточность понимания задаваемого некоему типу предела «открытости» некоей возможной ему диверсификации. Или, если обратиться к упрощенной формулировке данного тезиса, у человека дело и ограничивается отсутствием понимания геометрической структуры сущностью, немедленно конституирующей и пространство в целом. Именно подобным образом, вводя только точку, мы, независимо от того, налагаем мы на нее какие-либо ограничения или нет, фактически уже допускаем возможность ее соединения с чем угодно в любом направлении пространства. Если говорить словами Барри Смита, то мы не понимаем, насколько фактически обширным и оказывается тот «фон», на котором только и способен строиться подобный «передний план». И подобное непонимание и принуждает нас к построению системы связей разного рода «передних планов», данных в отсутствие общей концепции «фона», собственно и воплощаемой посредством доказательной проективности. Таким образом, данную оценку и следует понимать неким заявляемым нами предложением в части необходимости освоения именно такого способа оперирования сущностями, для которых действительным и следует понимать именно «передний план вне фона». Отсюда и как таковую доказательность следует видеть именно предусматривающей намеренную консервацию «естественной очевидности» как стандартизированной основы понимания. Доказательность можно понимать экземплификационным способом представления отдельных связей, отношений и объектов, чьим предназначением и следует видеть блокирование любой возможности обращения к методу синтеза перекрестных форм типологических зависимостей. С другой стороны, это же указывает и на то, что по сей день знание продолжает проявлять достаточную осторожность в установлении и употреблении обобщающих позиций.

Огл. Заключение

Представленную нами модель доказательности в любом случае следует видеть принадлежащей разряду операторных моделей, или, как это весьма неудачно и, скорее, неуместно называется в математической теории оснований математики, интуитивистских моделей. Однако следует понимать, что формулировка, например, закона всемирного тяготения не предназначена для «убеждения» в его справедливости, например, тех же планет, что, тем не менее, не располагают в своей активности никакими иными альтернативами. Однако уже совершенно иной характер способен отличать ту же познавательную деятельность фактически «телеологически распыленного» человека, располагающего уже широким выбором возможностей выделения характеристик, что он и видит допускающими включение в предпринимаемый им анализ. Отсюда и предназначением доказательства следует видеть далеко не необходимость обретения собственно «состоятельности» таких характеристик, но, напротив, непременно достижение непосредственно человеком состояния убежденности в адекватности построенной им модели. Неуверенность человека в правильности получаемого им представления часто исходит не просто из наличия нечто «неясных сомнений», но именно и восходит к невозможности получения представления об имеющих место, но не открытых перед возможностью простой чувственной регистрации связях. Тогда «доказательство» и выступает не просто средством убеждения или подтверждения, но и источником нового знания о мире. В любом случае мир формальных структур объективно полон, когда доступное человеку знание его связей, не открывающихся посредством присущих человеку чувственных или ситуативных моделей, как раз и связано неизбежной предельностью наполнения этих моделей дискретностью, равно как и предельностью возможности фиксации внутри большой среды характеристики полной протяженности последовательности или цепи выстраиваемых связей. Доказательство необходимо отнюдь не собственно математическим зависимостям в их качестве объективной данности мира, но человеку в его роли такого построителя математического знания, что именно и замкнут на свои человеческие возможности и пределы представления.

И в завершение настоящего анализа мы понимаем нашей обязанностью представить здесь в двух словах и наше понимание некоторой проблемы, существенной именно в силу ее широкой известности. Речь идет о предмете, сфокусировавшем на себе внимание рассуждения, известного под именем «теорема Гёделя о неполноте». Данный предмет, как мы себе позволим понять его существо, относится не к рассматриваемой здесь проблеме «доказательства», но к несколько иной области. Данная проблема именно и позволяет истолкование в качестве одного из частных аспектов обширной проблемы «соотношения мира и его модели», где уже собственно ситуацию связи «мир - модель» мы и позволим себе определить как непреодолимую, то есть непременно и предполагающую нахождение мира обязательно вне какой-либо модели. То есть мир таков, что он всегда включает в себя модель, и невозможно существование модели, располагающей возможностью «охвата мира в целом».

12.2007 - 09.2012 г.

Литература

1. Солсо, Р., "Когнитивная психология", М., 2002
2. Алиференко, Н., "Спорные проблемы семантики", М., 2005
3. Сепир, Э., "Избранные труды по языкознанию и культуре", М., 2000
4. Маркес, Г.Г., "СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы Кока-Колы", 1957, Интернет-публикация: http://noblit.ru/content/view/47/33/
5. Смит Б., Брогаард Б., "Единая теория истинности и соотносимости", Логика и анализ (Logique et Analyse), 43, 2003
6. Биттнер Т., Смит Б., "Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения", 2004
7. Смит Б., "Отображение мира в семантике", 1988
8. Шухов, А., "Предмет семантики", 2007
9. Шухов, А., "Пространство (и расстояние)", 2005
10. Шухов, А., "Проблема логического следования", 2006
11. Шухов, А., "Проблема выделения оснований аксиом математики в пределах чувственного опыта", 2007
12. Шухов, А., "Очевидное и извлекаемое", 2012

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru