Феноменальная картина предмета
«общественное сознание»

Шухов А.

Предмет «общественное сознание», к исследованию которого мы и обратимся в настоящей работе, формально понимается в философии обладающим вполне конкретным определением, что элементарно просто проверить, открыв нужную словарную статью философского либо толкового словаря. Тем не менее, «не все определения подобны друг другу», хотя, если следовать теории, они обязаны строиться на основании такого критерия их достаточности как представление именно феноменального описания определяемого предмета. Наверняка и общественное сознание, поскольку уж словари приводят его определение, располагает соответствующим феноменальным описанием! Подобная отличающая нас и основанная на заведомом доверии к научной состоятельности философской концептуализации уверенность так и останется не более чем нашей уверенностью постольку, если уж в действительности обратиться к наличествующему в словарях толкованию, то там мы вряд ли обнаружим требуемое нам феноменальное описание данного интересующего нас предмета.

Но философские словари, как бы то ни было, но каким-то образом определяют предмет «общественного сознания»; тогда что именно, следует постараться получить ответ на подобный вопрос, принимает на себя в отличающем их представлении функцию ключевого критерия предлагаемых словарями определений? Внимательное знакомство с найденными в основных философских и нефилософских словарях определениями предмета «общественное сознание» показывает в определенном смысле «странную» вещь: общественное сознание подобные определения представляют именно как функцию, но не раскрывают в качестве определенным образом локализованного феномена. Общественное сознание, если подытожить ряд известных его энциклопедических определений, позволяет свою фиксацию как вполне очевидно отмечаемого действия, но никогда не фиксируется на положении объекта, адресующегося к некоему конституирующему его содержанию. Чтобы не быть голословными, мы процитируем здесь несколько известных нам определений.

Мы приведем ряд цитат из энциклопедических и философских словарей так, как их содержание отражают наличествующие в Интернет справочные ресурсы; в частности, один из выложенных в Интернет философских словарей следующим образом определяет общественное сознание, включая, между тем, данное определение в словарную статью «Сознание»:

Общественное С. развивается через С. отдельных людей, будучи лишь относительно независимым от последнего: нерасшифрованные письмена сами по себе ещё не заключают в себе мыслительного содержания, только в отношении к отдельным людям книжные богатства библиотек мира, памятники искусства и т.п. имеют смысл духовного богатства. Общественное С. — это отражение общественное бытия, выраженное в языке, в науке и философии, в произведениях искусства, в политической и правовой идеологии, в нравственности, в религии и мифах, в народной мудрости, в социальных нормах и воззрениях классов, социальных групп, человечества в целом. Общественное С. обладает сложной структурой и различными уровнями, начиная от обыденного, массового С. и кончая высшими формами теоретического мышления. В состав общественного С. входят различные его формы: наука, философия, искусство, нравственность, религия, политика, право. Отражая общественное бытие, общественное С. обладает относительной самостоятельностью и оказывает обратное воздействие на общественное бытие.

Когда имеют в виду общественное С., то отвлекаются от всего индивидуального, личного и берут взгляды, идеи, характерные для данного общества в целом или для определённой социальной группы. Подобно тому как общество не есть «сумма» составляющих его людей, так и общественное С. не есть «сумма» сознаний отдельных личностей, а качественно особая духовная система, которая живёт своей относительно самостоятельной жизнью. Между личным и общественным С. происходит постоянное взаимодействие. Исторически выработанные обществом нормы С. становятся личными убеждениями индивида, источником нравственных предписаний, эстетических чувств и представлений. В свою очередь, личные идеи и убеждения приобретают характер общественной ценности, значение социальной силы, когда они входят в состав общественного С., приобретают характер нормы поведения.

В дополнение к приведенному «общественное сознание» получает и свое определение и в качестве фактора формирования специфического сознания, определяясь посредством тех своих производных форм, одной из которых выступает правосознание:

Правосознание - совокупность взглядов, идей, выражающих отношение людей к праву, законности, правосудию, их представление о том, что является правомерным или неправомерным; одна из форм общественного сознания. Концентрированным выражением П. является правовая идеология, система правовых взглядов, основывающаяся на определённых социальных и научных позициях. Психологическую сторону П. составляют привычки и чувства людей в отношении правовых явлений (например, чувство справедливости, отвращение к беззакониям, преступлениям и т.д.).

П. тесно связано с др. формами общественного сознания, и, прежде всего, с политическим сознанием.

Еще одно найденное нами и принадлежащее Большой Советской энциклопедии толкование определяет общественное сознание через его продукт – общественное мнение:

Складывающееся на различных по глубине уровнях общественного сознания - на уровне теоретического знания (науки) и на уровне обыденного сознания, отражающее разнообразные интересы различных социальных групп, О. м. может быть в большей или меньшей степени истинным или ложным, адекватным или иллюзорным.

В развитом обществе привычными каналами (и формами) выражения О. м. являются: выборы органов власти, участие масс в законодательной и исполнительной деятельности, пресса и иные средства массовой коммуникации, собрания, манифестации и пр. Наряду с этим широкое распространение имеют также и высказывания, вызываемые политическим, исследовательским и т.п. интересом и принимающие форму референдумов массовых обсуждений каких-либо проблем, совещаний специалистов, выборочных опросов населения и т.д.

Активность функционирования и фактическое значение О. м. в жизни общества определяются существующими социальными условиями - всеобщими, связанными с характером производственных отношений, классовой структуры общества, уровнем развития производительных сил, культуры и т.п., и специфическими, связанными с развитостью демократических институтов и свобод, в первую очередь свободы выражения мнений – слова, печати, собраний, манифестаций.

Наконец, в какой-то мере сближаясь с желанной для нас постановкой вопроса, справочные издания приводят и сформулированное Э. Дюркгеймом определение общественного сознания. Однако нужное определение относится не к общественному сознанию, но к другой форме неиндивидуального сознания – коллективному сознанию:

Коллективное сознание - по Э. Дюркгейму – духовное единство общества:

– не являющееся простой суммой индивидуальных сознаний;
– существующее независимо от индивидуальных сознаний в виде обычаев, морали, права, традиций, знаний и иных социальных факторов;
– оказывающее сильное влияние на индивидуальное сознание.

Коллективное сознание создает моральную общественную среду, заставляющую людей принимать способы действия и мышления, распространенные в данном обществе. Формами коллективного сознания являются: коллективные представления и коллективные чувства.

Если попытаться обобщить образцы найденных нами в справочных изданиях определений общественного сознания, то можно говорить об отсутствии в них отвечавших бы на поставленный нами вопрос решений. Нас вряд ли смогут устроить имеющиеся в приводимых определениях схемы, в феноменальном смысле адресующие нас либо к определенным образом нормированному индивидуальному сознанию, либо к определенным смысловым коллекциям обыденного опыта. Если общественное сознание реально в отличающем его феноменальном качестве, то оно должно существовать в определенного рода «собственной форме», а не принимать облик вторичной сущности, первичная «материя» которой отождествляется в некоторым сторонним явлением.

Выбирая между различными способами построения нашего анализа, мы предпочтем начать его с построения нашего собственного определения «общественного сознания», что уже далее позволит нам обратиться к анализу специфики задающих характер подобного определения посылок и корректности непосредственно выражающей его формулы.

Итак:

Общественное сознание – это такая составляющая осведомленности о внешней среде и собственном теле, вычленяемая в каждой индивидуальной осведомленности, неотъемлемыми свойствами которой являются переносимость в смысле способности быть внушенной другому индивидууму и способность выражать перед индивидуумом его принадлежность к общественному действию, среде или порядку.

Посредством общественного сознания формируются присущие общественному коллективу отношения, например законопослушность или национальное и государственное самосознание, равно как и самоотождествление с определенным способом понимания.

Казалось бы, представленное нами определение трудно признать чем-то особо отличающимся от приведенных выше определений. С формальной точки зрения, для него характерно лишь та выделяющая его среди массы уже имеющихся в справочной литературе определений специфика, что оно использует определение индивидуального сознания, принятое в научной дисциплине «когнитивная психология». Когнитивная психология представляет, что – «в общем, под сознанием мы понимаем знание о событиях или стимулах окружающей среды, а также знание о когнитивных явлениях, таких как память, мышление и телесные ощущения» (Р. Солсо, «Когнитивная психология», М., 2002, с. 100). Но так может показаться не более чем на первый взгляд. Наше определение специально оговорило такой признак общественного сознания как переносимость. Данная особенность была нами выделена именно осмысленно, и как раз подобную конкретную проблему нам и следует подвергнуть более пристальному анализу.

Поднятая здесь проблема «переносимости» оказалась в центре внимания одного из диспутов, в которых довелось принимать участие автору, и особую остроту обсуждение данного вопроса приняло в ситуации анализа такого явления, как утрата неким идейным багажом ранее присущей ему социальной ценности. А собственно, речь шла о том, что в современном обществе (2004 г.) проявляются признаки разочарования в коммунистической идеологии. Общественное сознание, если именно ему приписывать характеристику утраты интереса к идеологическим максимам, наделяется тем самым возможностью собственной активности. Но в таком случае наши оппоненты отказывались принимать подобную точку зрения в силу того, что они не наделяли общественное сознание такой возможностью как способность формирования реакции, то есть они понимали его только лишь своего рода набором институций, что, в свою очередь, ясно видно и из энциклопедических определений предмета общественного сознания.

В то же время факты отрицательного или, напротив, благожелательного отношения общества к тем или иным пропагандируемым воззрениям трудно отрицать. Яркой иллюстрацией смысла подобного явления можно рассматривать, в частности, следующую постановку вопроса: «какого рода сюжеты приемлемы для постановки голливудских фильмов?» Голливуд предпочитает отбирать для постановки такого рода сценарии и сюжеты, какому бы они историческому или культурному фону не адресовались, сюжетная коллизия которых обязательно воспринимается и остается понятной той широкой аудитории, которая единственно обеспечивает высокий уровень кассового сбора. Постановка Голливудом рассчитанной на элитарную аудиторию картины практически невозможна; данное положение вещей позволяет составить представление о «вкусе Голливуда», а на самом деле об интеллектуальности и уровне духовных запросов массовой аудитории.

Чтобы провести более тонкий анализ проблемы переносимости, попробуем построить некую модель. Положим, некто «творец» создает нечто «идею» и пытается обеспечить ее распространение. Предположим также, что подобная идея вполне банальна и касается, как выражается Б. Смит, «мезоскопического слоя» действительности. Какие в таком случае мы могли бы предположить мотивы, способные заставить вероятного адресата разделить предлагаемую ему идею? Либо, в одном случае, подобная идея будет вызвать интерес эмоционально-мотивационного плана, либо, в другом – она каким-то образом сможет быть навязана в силу того, что окажется созвучной некоему разделяемому данным обществом общему принципу.

Итак, мы располагаем коммунистической идеей, и проверяем ее на наличие у нее в современных условиях эмоционально-мотивационной привлекательности. Привлекательность присущего данной идее обещания лучшей жизни на основе механизма справедливости распределения не заинтересовывает современного человека потому, что конкретное наполнение подобных обещаний на фоне современного относительно благополучного уровня жизни не обладает столь высокой привлекательностью. Остается второй канал влияния – распространенность подобной идеологии в обществе. Здесь важным моментом оказывается принятие этой идеологии элитой: поскольку элита не принимает названной концепции, то такое ее отношение блокирует возможности как значимой в качестве системы критериев для принятия, в частности, хотя бы адресных и локальных решений.

Для поставленной нами задачи исследования предмета «общественное сознание» важен именно этот второй аспект. Значимость коммунистической идеологии снижается именно потому, что она фактически утрачивает потенциал переносимости; агитируемому лицу, стоит ему обратить внимание на состав поддерживающих данное мировоззрение адептов, достаточно просто составить себе представление как о недостаточной влиятельности, или, например, пониженной активности поддерживающего подобное мировоззрение общественного слоя. Поэтому решение о принятии подобной идеологии, – если оно принимается посредством использования названного выше «второго механизма», и будет исходить из значимости некоторой используемой в качестве «ориентира» общественной среды. С нашей точки зрения, существо этого нашего представления будет отражать то понимание, что определяет общественное сознание, в силу значимости для некоторых конкретных случаев именно его «второго механизма» распространения, примером своего рода «кумулятивного эффекта», когда интересность причисления себя к тому или иному общественному слою формирует для личности и устанавливаемые ею для себя стандарты понимания.

Определенность со столь важным свойством общественного сознания как «переносимость», предоставляет нам возможность сфокусировать наш анализ на проблематике именно «способности действия» общественного сознания. То, что индивидуальное сознание способно воспринимать информацию и принимать решения – это вещь достаточно очевидная и, фактически, неоспоримая, но постановка вопроса об отличающей общественное сознание возможности реакции, способна, в той или иной мере, вызвать непонимание.

Чтобы придать данной проблематике несколько более четкий контур, нам следует построить формальное определение такой сущности как «действие сознания». Что, в действительности, может пониматься свидетельством выполнения сознанием некоей операции или действия? В отношении индивидуального сознания мы будем основываться на устанавливающем следующее разделение принципе: если сознание выполняет действие внутри собственных пределов, занято, например, решение в уме вычислительной задачи, то здесь мы позволим себе говорить именно о его собственном действии, если имеет место использование способностей сознания для координации поведения – то здесь имеет место уже иной формат «поступка индивида».

Далее нам следует на основании аналогии применить подобный принцип выделения «собственного действия» и в отношении общественного сознания. Нам следует обнаружить такого рода действие, матрицирующееся на каждое отдельное индивидуальное сознание, и при этом «не выходящее за пределы» отличающей его «переносимой» осведомленности, что приводит к реорганизации самой данной части осведомленности с использованием только лишь отводимого под подобную осведомленность ограниченного ресурса возможностей. Осознать само собой возможность такого рода акта нам, скорее всего, поможет анализ комплекса возможностей реорганизации переносимой части осведомленности о событиях внешнего мира и собственного тела.

Конечно, здесь, возможно, наилучшей моделью окажется представленная Куном концепция «научной революции», когда ранее признанное каноническим понимание неких физических начал сменяется альтернативным пониманием присущих физической действительности фундаментальных категорий. Но мы, чтобы сжать наше рассуждение в приемлемые рамки, используем некий более простой пример. Поиск среди возможных кандидатов на статус необходимого нам примера позволяет нам остановить свой выбор на предмете события «изменение автобусного маршрута». Идея «маршрута автобуса» несомненно, представляет собой пример именно функции общественного сознания, – способность автобуса выполнять свое предназначение невозможна иным образом, кроме как в обстоятельствах осведомленности массы потенциальных пассажиров о маршруте его движения. Если автобус будет обслуживать маршрут, информация о котором недоступна никому из потенциальных пассажиров, им практически никто не станет пользоваться.

Итак, мы говорим о случае, когда многочисленные клиенты автобусного маршрута вынуждены изменить ранее отличавшее им знание о подобной возможности сообщения на новое. Для этого каждому из них непременно придется привести в действие механизм мотивации своего поступка обновления знаний, адресуя свой акт обретения нового представления к объявлениям о смене маршрута в самом автобусе или на остановках, или – использовать сообщения того другого лица, что признается им в качестве наделенного осведомленностью. Открытый нами фактор – ссылка на внешнюю осведомленность – представляет собой важнейший критерий, на основании которого человек позволяет себе заменить одно присущее ему представление из сферы «переносимой части» его осведомленности на другое.

Но та «внешняя осведомленность», о которой мы говорим, является «внешней» для определенного круга людей, принадлежащих данному общественному сознанию, а для кого в какой-то момент, в особенности в начальный момент формирования этого представления, она оказывается «внутренней», а именно предметом его уверенности в правильности такого понимания положения дел. В таком случае и нам, оставаясь в пределах нашего примера, остается только проследить как понимание такого предмета как «маршрут», первоначально формируясь в сознании диспетчера, проникая, благодаря средствам коммуникации, в сознание других обслуживающих его работников, становится достоянием более широкого общественного сознания, включая всех потенциальных пассажиров.

Первая стадия распространения переносимого элемента осведомленности, как мы можем понять из нашего примера – авторитарная. Диспетчер наделен соответствующими полномочиями и указывает водителям и службе движения как должен проходить маршрут. Эти службы всего лишь получают указание диспетчера и принимают их как должное. Второй этап продвижения переносимых элементов осведомленности основывается на факторе интересности (заинтересованности). Потенциальные пассажиры автобуса усваивают информацию об изменении его маршрута именно в силу их заинтересованности в использовании подобных услуг.

Наш пример позволяет нам обозначить контур той процедуры, что происходит в выделенном под общественное сознание фрагменте индивидуального сознания в случае замещения одного из составляющих его элементов осведомленности. Много людей одновременно, таким образом, должны ощутить в себе давление некоего, относящегося именно к «переносимой» части осведомленности, «авторитарного» понимания, вынуждающего их обозначить как «интересное» некое фокусируемое этим авторитарным пониманием условие. Получив здесь в свое распоряжение теоретическую модель, мы уже располагаем возможностью фактически формального порядка ее приложения к конкретным ситуациям.

Например, наше доверие к качеству продукции некоего производителя, ранее разделявшееся нами наряду с таким же отношением широкого слоя других потребителей, начинает страдать в силу реального опыта потребления. И мы в отдельности, подобно и многим таким же «в отдельности» другим, формируем в себе такое «интересное» как необходимую предосторожность при выборе данной продукции. Но мы сами представляем собой только единичного потребителя, однако, если наше «интересное» совпадает в отношении данного предмета с «интересным» других таких же, как мы, пользователей данных продукта или услуги, то оно, просто не блокируемое коммуникативными актами, обретает статус подлинного элемента общественного сознания.

Теоретическое представление позволяет нам приобрести знание о двоякой природе общественного сознания: последнее, с одной стороны, построено на устойчивых реакциях множества отдельных членов общества, и на, с другой стороны, благоприятной реакции общей коммуникации, встречающей подобную форму отношения. Причем эти два условия природы общественного сознания могут находиться, что вполне естественно, в совершенно разных отношениях: и, в одном случае, благоприятная встреча, укрепляет уверенность в собственной позиции, и, в другом, неблагоприятное отношение заставляет умалчивать о сформировавшемся понимании. Второй пример явно напоминает нам о временах несвободы слова, когда состав общественного сознания традиционно распадался на явный и скрытый пласты, и последний служил для формирования альтернативной общественной среды.

В результате наше обобщение может пополнить следующее положение: стать полноценным видом общественного сознания способна только такая форма переносимых элементов осведомленности человека о событиях во внешнем мире и своем теле, распространение которой не блокируется условиями социальной коммуникации. Но формальным элементом общественного сознания следует признать и форму массовой реакции на некую встречающуюся в социальном развитии особенность. Другое дело, это только лишь «формальный» элемент, не гарантирующий, что в момент его появления такие «только нарождающиеся» отношения общественного сознания вступят в силу. Общественное сознание укореняется в индивидуальном сознании лишь в случае, когда фиксирующие его элементы индивидуального сознания будут признаны некоторой социальной коммуникацией.

Названные здесь посылки позволяют нам поставить теперь и вопрос об обладателе общественного сознания. Скорее всего, поскольку контроль над присутствующими в индивидуальном сознании формальными элементами практически невозможен, нужно говорить о том, что контроль над общественным сознанием рождается в сфере, в которой происходит переход индивидуальной идеи к положению доступного для общего пользования представления. То есть фактически общественным сознанием управляет некий «лидер», будь он коллективный или индивидуальный, что руководит аудиторией или, назовем так, «квазиаудиторией», площадкой, на которой индивидуальное сознание предает гласности рождающиеся в нем идеи.

После рассмотрения нами проблематики функциональной организации общественного сознания, нам следует рассмотреть проблему контингента условностей понимания, которые мы относим к числу переносимых форм осведомленности. Здесь мы будем рассматривать предмет или группу предметов, позволяющих назвать их символическим пространством, образуемого вещами, наделенными смыслом атрибутов коллективно формируемых целей деятельности. В каждом случае подобные элементы выражают некий транслирующий свою специфическую природу символизм. В одном случае, например, это будет символизм обозначения, эмблематическое обозначение образующейся общественной группы или одной из присущих такой группе функций. В другом случае это может быть символизм именования, принадлежности к той или иной традиции пользования тем или иным набором имен. Наконец, это может быть и символизм волеизъявления, принятия некоей общественной группой таких именно принципов организации или стандарта активности.

Символизм помогает обогатить общественное сознание такой возможностью как вовлечение в коллективное ощущение. Одним из приемов политической стратегии является привитие некоей общественной среде, например, пролетариату, самосознания «угнетенного класса». От недостаточных условий жизни и скудного существования до понимания какого-то конкретного положения как результата определенного построения социальных отношений пролегает достаточно длинная дистанция. Усилия пропагандистов социалистических идей тратились совершенно не напрасно, – именно им удалось воспитать в общественной среде наемных работников так называемое «классовое сознание пролетариата». Процесс подобного рода «обучения» как раз и прошел по показанной нами выше схеме: внедрение понимания отдельным представителям некоторого общественного слоя, создание из таковых новой коммуникационной площадки и вовлечение в участие в образовавшейся так коммуникации большего числа участвующих.

Мы рассмотрели случай намеренного внедрения эффекта общественного сознания, но с тем же основанием мы можем допустить и его спонтанное появление в общественном развитии. Объектом нашего внимания будут служить такие общественные явления как массовое возмущение или же массовый ажиотаж. Как правило, такие явления развиваются благодаря формированию среды слушателей, благожелательно воспринимающих определенного толка идеи; хотя условия спонтанного развития и не предполагают предварительных планов или намерений, их роль принимает на себя некоторая «фокусная реакция», выразителем которой может оказаться тот или другой человек. Здесь общественное сознание, пока такая «фокусная реакция» не выработана, представляет собой «рыхлую» формацию, собранную из разнообразных вариантов устойчивых реакций отдельных людей. Стоит «фокусной реакции» сложиться, как подобное общественное сознание консолидируется на ее основе как на фундаменте своего рода «массовой» идеи. Фокусной реакцией можно признавать, например, «спонтанные» проявления эмоций, которые люди понимают как обязательные для проявления в определенных ситуациях.

Но модель «спонтанного построения фокусной идеи» присуща не только комбинациям социально-политической активности, но и развитию такого инструмента общественного единства как язык. Слово или другая лексическая норма языка представляют собой ту же самую «фокусную идею», но только такую, что позволяет оптимизацию поступка обозначения определенного денотата. Слово приходит всегда не просто так, а часто оказывается отобранным из множества вариантов, существующих в виде диалектизмов, когда среди многих в конечном счете выбирается то одно, что допускает более широкое его распространение. Но язык, в отличие от спонтанных реакций, в большей мере формируется благодаря заимствованиям, являясь, таким образом, не добровольной, а, скорее, принудительной формой общественного сознания, в огромной мере зависящей от предыдущего опыта своего развития.

Имеющаяся теперь у нас возможность построения анализа на основе уже полученных выше решений, позволяет нам сформировать, далее, и некоторое представление о взаимной связи развития общественного сознания и накопления опыта социализации. Процесс социализации можно представить посредством формальной модели наращивания масштаба и сложности социальных отношений, обуславливающих большую распределенность активности (обязанностей) и, кроме того, усложнения определяемых исходя из социальных условий целей деятельности. Развитие, связанное с дальнейшим структурированием общественной системы невозможно без соответствующего развития и модуля переносимой части осведомленности индивида. В условиях структурно избыточных систем поддержка поступка может поступать только со стороны обладающих достаточными детализирующими способностями представлений, позволяющих достигать строгого порядка согласования отдельных проявления поведенческой активности. Функция же «детализирующего представления» естественно нуждается в развитых средствах описания, внимательных к деталям и способных к прецизионному выделению соответствующих признаков. Требования же «детальности описания» ведут к тому, что речевая практика обращается в особое и сложное, ориентированное на пунктуальность передачи содержания «искусство».

Именно поэтому вхождение в общественное сознание развитого общества оказывается фактически закрыто в смысле свободы доступа в него просто знакомого с неким лексическим аппаратом индивида, требуя уже умения гибкого обращения с используемой данной средой традицией обозначения. Барьер доступа в общественное сознание устанавливается и в отношении системы операций перенесения в него индивидуальной осведомленности – воспринимаются и вводятся в общественное сознание только те получаемые на уровне индивидуальной осведомленности решения, что обладают нужной функциональностью выразительного аппарата. Начиная с момента появления барьера доступа в общественное сознание, мы можем наблюдать процесс ветвления поначалу общего для некоторой коммуникационной площадки общественного сознания – выделение групп обладателей специфических способностей, отождествляемых, в силу активного проявления ими этих способностей, с определенными социальными ролями. Здесь общественное сознание уже фактически начинает выполнять и функцию построителя социальной стратификации.

Установление «барьера доступа», о чем мы только что выше сказали, открывает проблематику и такой связанной с тематикой общественного сознания сферы как коллективные реакции. Барьер, мешающий буквальному восприятию человеком некоторой внушаемой ему со стороны осведомленности, еще представляет собой того рода индивидуальную реакцию, что входят в число формирующих общественное сознание в статусе феномена одинакового отношения многих его носителей. Коллективная же реакция, массовый крик болельщиков на стадионе в момент поражения ворот соперника, должна рассматриваться нами как одинаковое действие многих людей, побужденное в них идеей собственного сопричисления к числу деятелей данной «площадки» общественного сознания.

Но в отношении коллективной реакции вряд ли правомерно понимание, интерпретирующее ее в качестве незамысловатой отличающей «площадку общественного сознания» реакции, коллективная реакция требует особого порядка формирования, и нашему анализу неизбежно следует обратиться к вопросу о реальных процедурах формирования коллективных реакций. Всякому проявлению коллективной реакции будет предшествовать феномен формирования распространенного идентифицирующего стереотипного отклика. Так, болельщик некоей команды, причисляя себя к площадке общественного сознания «болельщики команды», определяет любую команду соперников как объект своего критического отношения.

На данной стадии следует выделить два типа развития общественного сознания: если формирование площадки общественного сознания в большей степени вызвано потребностью в обслуживании некоей сферы деятельности, то выделение переносимой части осведомленности в большей степени выполняет функцию фильтра, отсева участников коммуникации. Именно подобного рода развитие и наблюдается в научной и т.п. специализированных формах коммуникации. Там же, где источником формирования «площадки» общественного сознания служит эмоциональный фон (например, при образовании сообщества тех же болельщиков), в таком случае наблюдается дефицит содержания, который участники подобной коммуникации могли бы использовать в собственном развитии. Тогда эмоционально появляющееся содержание коммуникации провоцирует поиск форм деятельности, которые такая коммуникация способна обслужить благодаря рождающим в ней новым элементам переносимой части осведомленности. Это и выражается в известной нам по примерам поведения болельщиков театрализованной активности; образование же коллективов по признаку социального положения их членов ведет к формированию деятельности коллективного социального поступка, известного нам по восстаниям и забастовкам или показной роскоши, фестивалям и т.п.

Итак, наш анализ выделяет здесь важнейший вектор, – появлению новых возможностей деятельности всегда предшествует появление новых возможностей коммуникации, под которыми мы понимаем введение новых элементов переносимой части осведомленности, ориентированных на включение индивида в новую площадку общественного сознания. Наше последнее утверждение равнозначно заявлению: прежде чем образуется семья (под которой мы понимаем именно устойчивые семейные отношения, а не просто формальное «состояние в браке»), мужчина и женщина должны сформировать устойчивую коммуникационную пару. Непростым в свете подобного нашего представления выглядит и акт формирования общины. Социумы, как предполагает наша модель, еще до своего образования в качестве источника активности коллективных действий, формируются на положении площадки общественного сознания, и после прекращения активности в качестве источника действий еще некоторое время сохраняют связи еще действующей площадки общественного сознания (что и видно на примере землячеств).

Но, с другой стороны, наличие общественного сознания еще не следует понимать однозначным определителем возможности коллективной реакции. Почему, в частности, появляющийся эмоциональный настрой одной площадки общественного сознания разряжается посредством некоего проявляющегося действия, когда реакция другой площадки сводится лишь к удрученному настроению или, например форме пассивного протеста? Разрешения данной проблемы следует искать в анализе двух различных формы коммуникации – той, где рычаги поддержания уровня активности находятся в руках получающей стороны, и той, где специфику уровня активности определяет передающая сторона. Способность заимствуемой осведомленности побуждать действия индивида связана именно с показателем степени доверия такому заимствованию. Если заимствование осведомленности основывается на значительном «кредите доверия», то перенимаемые элементы осведомленности могут приобретать качество своего рода «откровений», блокируя естественно присущие индивидам возможности скептического понимания узнаваемой идеи.

Данная аргументация неизбежно определяет следующий вывод – превращение заимствования переносимых элементов осведомленности в побуждение к действию основывается именно на «однонаправленном» характере подобного заимствования. Если восприятие переносимых элементов осведомленности отключает еще и рассудительную функцию сознания, то именно в таком случае механизм формирования общественного сознания выступает, кроме того, еще и в качестве механизма организации коллективного поступка. Об этом говорят и правила, в частности, военной дисциплины – подчиненный должен понимать приказ, но ему запрещено обсуждать распоряжение.

Обретенное нами понимание специфики и функциональности общественного сознания позволяет нам исследовать и предмет возможности проявления в общественном сознании такого эффекта как вложенность. Может ли существовать, назовем его так, «поток», переносящий элементы осведомленности с одной площадки общественного сознания на другую? И не распределяется ли подобный перенос на отдельные акты коммуникации или имеет место, например, тиражируемая форма коммуникации (в частности, выступление перед широкой аудиторией, «выезд агитаторов в деревню»)?

В любом случае, общественное сознание следует представить развивающимся посредством так называемой «медленной» схемы, когда тиражируемые формы коммуникации не более чем несут функцию «подкрепления» поступка заимствования переносимой части осведомленности в узком межличностном общении. Для индивида, выходящего на площадку общественного сознания и пытающегося присоединиться к ней, важна двусторонность этой коммуникации, важно не только то, что он найдет здесь возможность получения каких-то новых сведений, но и то, что здесь будут восприняты его собственные обращения. Индивид заведомо исключает возможность присоединения к такой форме общественной интеграции, что предлагает ему всего лишь роль «безропотного винтика». Поэтому успех социальной пропаганды, как правило, приходит к активистам именно тех пропагандируемых моделей, которые лучше и убедительнее обещают большее число возможностей социальной активности личности.

Тогда, в силу справедливости правила «предпочтения активного участия» в действиях площадки коллективного сознания, мы можем признать приемлемой всего лишь одну конфигурации вложенности одной формы общественного сознания в другую. Вложенность – это комбинация стадийной формы доступа или стадийной формы участия в активности площадки общественного сознания. Вспомним, например, хорошо знакомую нам структуру коммунистической партии, которая особым образом объединяла лиц молодого возраста в молодежные организации. Применение механизма «вложенности», как правило, отличает закрытые идеологические и социальные структуры, типа тех же масонов или церковных иерархий.

Но практика знакомит нас с таким количеством реальных форм, что в силу такого их многообразия нам просто невозможно будет не обсудить и другой потенциально возможный «формат» вложенности. Речь идет о выделении в общественном сознании коллективного сознания, как такой особой операционной формы переносимой осведомленности, которая ориентирована на обслуживание коллективно проявляемой активности. Предположим, игроков биржи в целом отличает их специфическое общественное сознание. Тогда того рода коллективным сознанием, о котором мы говорим, будет являться переносимая осведомленность, присущая именно той группе брокеров, кто в настоящее время играет на повышение. Коллективное сознание, таким образом, следует рассматривать как особый транслятор переносимой части осведомленности, переносящий значения не в их исходной констуитивности, но именно в форме, позволяющей придавать им выгодное для носителя коллективного сознания освещение. Именно консолидация условий интеллектуальной активности и обеспечивает концентрацию активности в коллективном действии, о чем следует спросить известных знатоков данной проблемы – тренеров спортивных команд. При этом коллективное действие, что важно, не следует рассматривать в качестве множества стереотипно выполняемых индивидуальных действий, ведь забивание гола обеспечивается выполнением именно сложной операции, той, где одни из числа игроков команды могут активно прорываться вперед, когда другие – так же целеустремленно опекать защиту соперника.

Важным аспектом проблемы коллективного сознания следует понимать и предмет сознания групповой манеры. Распространение манеры происходит если и вербальным (или – формальным) способом, то – всегда непрямым. Здесь важное значение принадлежит источнику подражания и вообще способности к подражательности. Мы представим себе данную проблему следующим образом: групповая манера может быть представлена двумя стандартами – «быть как все» и «быть не как все» (классификация предложена В. Кононовым). Если «быть как все» по самому своему содержанию означает присоединение к группе, то «быть не как все», как может показаться, должно выступить свидетельством полностью отличающейся формы поведения. Однако «кричащая индивидуальность» – это такой же групповой признак, как и стремление подчинить свое поведение стороннему стандарту. Поэтому наше представление о групповой манере будет сведено именно к позиционированию человеком себя как носителя определенного стереотипа, хотя подобный стереотип и может представлять собой, в определенных случаях, и «контрстереотип».

При подобной постановке вопроса мы всегда говорим именно о причислении индивида к группе, не указывая на то, представляет ли для него данный способ объединения концентрический либо же диссипативный. Таким образом, группу для групповой манеры поведения следует понимать способом формирования типажа социальной роли и в данном отношении представляющей собой деятельностное развитие переносимой части осведомленности как раз и выражаемое формулой собственно и преподносящей такую подобность типичности.

Условность, о которой мы только что говорили, понимание человеком типичности принятой им на себя социальной роли, получает значение важного фактора оптимизации коммуникации и, тем самым, уменьшения времени отклика при коллективной реакции. Подобная проблема позволяет описать ее как проблему «работоспособности консилиума». Работоспособность консилиума связана с тем, насколько каждый участник данного механизма коллективного интеллекта отдает себе отчет в том, насколько и какие его предложения он мотивирует лучше, чем это доступно для других участников. Отсюда мы можем вывести принцип, определяющий, что оптимизированную для организации коллективного поведения переносимую осведомленность должно отличать тщательное структурирование. Чем тщательнее структурированы представления в переносимой части осведомленности, тем легче выделить типаж эксперта (знатока) по той или иной проблеме внутри коллективно действующего сообщества.

Следовательно, коллективная реакция, сама по себе оказывающаяся изменением переносимой части осведомленности, представляет собой действие, прежде всего, непосредственного формирования самой этой переносимой части осведомленности. Насколько участники консилиума открыты для восприятия идей друг друга, то, в какой степени они способны осознавать выносимые своими коллегами оценки, и определяет показатель эффективности их работы. В данном смысле решение консилиума – это показатель взаимопонимания и способности взаимного проникновения участников консилиума в предлагаемую каждым из них аргументацию.

Коллектив, принимающий на вооружение общественное сознание с целью получения коллегиальных решений некоторых проблем, так или иначе, представляет собой консилиум. Другое дело, как работает тот или другой конкретный вариант такого «консилиума» – слаженно, анархически, еще как-то иначе – это вопросы совершенно иного порядка. Но совместно действующий коллектив, конечно же, решает некую проблему, при этом подобное не означает, что и все члены коллектива решают ту же проблему, которую решает и коллектив в целом. Тогда та часть членов коллектива, что обуславливают свое участие в нем задачей преследования ими собственных целей, формируют для себя такие элементы переносимой осведомленности, которые только в качестве деклараций будут совпадать с переносимой осведомленностью общественного сознания данного коллектива. В таком случае нам нужно говорить о сложной структуре переносимой осведомленности, делящейся на две части – «фоновую» и «фактическую» части.

«Фоновой частью» переносимой осведомленности сложных коллективов оказываются постоянно провозглашаемые данным коллективом декларации, «фактической» – желание сосредоточить общественный интерес именно на данном аспекте проблемы в ущерб другим аспектам. Например, когда коллектив сталкивается с тем, что в силу невозможности одновременного решения ряда проблем он вынужден соблюдать очередность их решения, представители групп интересов обращают внимание именно на ту проблему, решение которой в чем-то связано с их собственной заинтересованностью. Отсюда можно вывести понимание предмета деятельностно объединенного коллектива как многократно повторенную цель деятельности его рядового члена (с декларативных же позиций государство борется за благосостояние «всех граждан»). Но для «нерядового» члена такого коллектива его цель деятельности уже не проецируется на цель деятельности коллектива как такового.

Для лидеров коллектива более значима, нежели сама цель коллективной деятельности другая цель – использование коллектива как базы для их власти, или, в более общем случае, «авторитета». Для сподвижников лидеров (мелких начальников и лиц, действующих в сфере социальной коммуникации) более важная цель – получение выгод от услужения лидерам; и только для «человека толпы» коллективная цель по-прежнему наделена смыслом и его индивидуальной цели. Поэтому в смысле мотора деятельностной активности, поскольку цели коллективов всегда задают лидеры и поддерживают сподвижники, она оказывается именно псевдоцелью. Это весьма характерно подчеркивает один типичный для современных революций пример. Как в Будапеште 1956 года, так и в Тегеране 1980 года распространялся слух, что прежнее правительство содержало заключенных в такого рода подземной тюрьме, которая, несмотря на контроль революционеров над городом, еще остается вне их власти. Население, доверяющее подобной информации, активно участвовало в поиске воображаемых тайных казематов, лидеры же, отчетливо представлявшие себе всю иллюзорность распространяемых домыслов, тем не менее, подогревали распространение слухов, чтобы воспользоваться активностью населения в собственных целях. Здесь, если рядовой человек верил, что происходят «поиски тюрьмы», то руководитель, на словах распространяясь на подобную тему, подразумевал, конечно же, совершенно другое.

Пример же управляемого коллектива, действующего по принципу «думает фюрер», а прочим отведена роль не более чем исполнителей, уже не относится к проблеме общественного сознания по той причине, что мы здесь наблюдаем всего лишь прямой информационный способ передачи команд. При подобном порядке общественное сознание, как таковое, вряд ли может быть сформировано.

В развитие данного анализа следует задуматься и о возможности внесения в переносимую часть осведомленности уже блоков или комплексов составляющих ее представлений. Может ли образовавшее некую конкретную площадку общественное сознание заимствовать культурный багаж более развитой площадки? Да, реальный опыт говорит нам о том, что подобного рода порядок взаимопроникновения культур имеет место, но одновременно же имеют место и примеры изолированных тенденций развития цивилизации. Констатация процессов взаимодействия цивилизаций возможна при условии выделения двух доминирующих способов подобного взаимодействия – или же сближение со сторонней цивилизацией (культурой, культурной традицией) оказывается для данной площадки коллективного сознания целью коллективной деятельности, или же – пополнение багажа переносимой осведомленности данного общественного сознания происходит посредством частных контактов отдельных индивидов этой площадки с участниками другой площадки.

Если общественное сознание централизованно создает возможности для своего развития, то для этого оно использует социальные средства – типа введения программ обучения или массового подключения к внешней коммуникации (что и делал Петр I). Если, в другом случае, общественное сознание благоприятно воспринимает активность отдельных деятелей своей площадки, то оно поощряет их к созданию «фактической части» переносимых элементов осведомленности. Так, оно может поощрять выезд своих представителей за рубеж для получения образования. Здесь наблюдается следующее – в случае развития посредством инфильтрации общественное сознание само своими усилиями обеспечивает собственное развитие, при проведении масштабных преобразований общественное сознание фактически трансформируется в силу воздействия или навязывания ему некое внешней разумности. Названные особенности приводят к тому, что организованное навязывание стандартов часто впоследствии встречает в некоторых из общественных сознаний реакцию их отторжения. Если же развитие общественного сознания следует путем инфильтрации, то здесь, несмотря на явную инертность подобного процесса, новшества способны куда прочнее ассоциироваться с переносимой частью осведомленности каждого человека.

В связи со способностью общественного сознания воспринимать и отторгать имплантируемое содержание (переносимую часть осведомленности) имеет смысл говорить об определенном свойстве иммунизированности общественного сознания. Превосходным здесь представляется пример с неудачей нацистской пропаганды в США в 30-е годы XX в. В США перед Второй мировой войной проживало 30 млн. потомков немецких эмигрантов, Гитлер на попытку сформировать из них «пятую колонну» для своей экспансии затратил порядка 100 млн. $ и, несмотря ни на что, так и не добился успеха. Общественное сознание этих людей, как оказалось, обладало таким потенциалом критической способности, что не позволила сманить их предложением дешевых сантиментов.

Поэтому для площадок общественного сознания высокоразвитых обществ справедливо положение, определяющее, что не все элементы переносимой части осведомленности понимаются ими как обладающие равным статусом. Более того, такие площадки общественного сознания отказываются от принципа фиксируемости содержания переносимой части осведомленности. Отсюда подобные структуры общественного сознания видят своей целью не навязывание определенных стереотипов, но приучение к определенной скептической или аналитической манере. Признаком общественного сознания высокоразвитого общества становится теперь именно определенный стиль мышления, а содержание переносимой части осведомленности, как правило, редуцируется до осознания манеры построения умозаключений. Именно такое общественное сознание позволяет понимать его как характеристику сознания «правового общества».

Отрыв общественного сознания от конкретного содержания и сосредоточение его на конкретной именно методологии мышления актуализирует вопрос о потере индивидом локальных корней и приобретении им общекультурных корней. Представители современных развитых обществ мыслят себя в большей степени носителями определенных культурных стандартов, и в меньшей – представителями, в частности, национальной культуры или специфического социального слоя. Подобного рода распределение ценностей ведет к тому, что переносимая часть осведомленности, несмотря на ее безусловное сохранение в качестве особой функциональности, условно разделяется на группы семантически самостоятельных и семантически функционально ограниченных элементов. Идеи конкретного порядка, например, содержание научных законов (предметное знание), сохраняет в таком общественном сознании свою семантическую самодостаточность, лексика же конкретного языка теперь понимается в нем на положении функционально ограниченной части, требующейся лишь для поддержания общения в конкретной языковой среде.

Наше рассуждение о предмете общественного сознания безусловно основывается на представлении, видящем переносимую часть осведомленности человека формируемой в любом случае осознанно. Но не лишен своего специфического смысла и поиск ответа на вопрос, способны ли элементы переносимой части осведомленности формироваться бессознательно. Например, смотрящая фильм с участием отрицательного героя аудитория должна, по предположению авторов, видеть выводимых там персонажей злодея и жертвы именно не под влиянием рассудочной оценки положения вещей, но непосредственно на эмоциональном уровне. Итак, наш вопрос сводится к следующему – непосредственно эмоциональные реакции, способны ли они создавать элементы переносимой части осведомленности?

Поскольку в данном случае невозможно говорить об «обмене эмоциями», раз уж мы видим общественное сознание представляющим собой именно структуру рационально обретаемых представлений, то мы можем говорить только об обмене содержанием, из эмоционального трансформируемым в рациональное. Разделяемые некоторой группой людей общие всем им грусть или радость могут иметь место и проходить, но действовать в качестве констуитивов общественного сознания они способны лишь в том случае, когда превращаются в основания для образующихся осознанных представлений. Именно в тех случаях, когда «оптимистические ожидания потребителей увеличивают спрос» мы можем говорить о том, что некая эмоциональная реакция преобразовалась в данном общественном слое в факт общественного сознания. То есть случилось то, что люди осознали свою эмоциональную реакцию на положение значения по имени «собственная эмоциональная реакция». Если эмоция способна превратиться в рациональную значимость, то в таком случае и бессознательное превращается в условие развития общественного сознания. Здесь нет нужды говорить о том, что подобный способ развития общественного сознания в значительной мере характерен для примитивных обществ.

Общественное сознание, кроме отличающей его способности формировать социальную активность, воздействует на ту «остающуюся» часть осведомленности индивида, которую он никогда не намеревался делать «переносимой». Превосходным подобного рода примером можно назвать медицинское образование. Человек, знакомясь, например, с правилами гигиены (не только именно с этой частью медицины, но мы предпочтем именно такой пример) каким-то образом меняет свое сугубо индивидуальное поведение с тем, чтобы поддерживать собственное здоровье. Таким же образом для низшего культурного слоя правила, например, арифметики, без которых невозможно активная деятельность, оттесняются в «теневую» часть их переносимой осведомленности, когда в качестве ее «работающей» части используются предметные знания конкретной деятельности этих людей. Данный пример показателен в том отношении, что развитие общественного сознания может происходить и посредством выведения некоторых элементов содержания переносимой части осведомленности в непереносимую часть, однако подобные эволюции претерпевают только та часть осведомленности, что относится либо к сугубо сфере индивидуального опыта, либо – к общеупотребительным элементам знания.

По завершении нашего анализа различных отличающих общественное сознание возможностей, нам следует предпринять попытку их фиксации посредством построения некоторой классификации. В ней, во-первых, следует выделить ту специфику конституирования общественного сознания, что определяет именно разумный порядок его возникновения именно в виду преследования разумно определяемой цели. Нет нужды говорить, что лучший пример подобным образом организованного общественного сознания представляет собой именно наука и другие подобно ей организованные сферы – право, и, в какой-то мере идеология (религия, мифология). Вторым вариантом порядка конституирования общественного сознания следует признать такие его площадки, что образуются благодаря длительному синтезу межиндивидуальной коммуникации – например, народные традиции или «опыт практической деятельности». Третий вариант порядка конституирования общественного сознания – это рациональные способы разумного оформления эмоций, агрессивности или вообще форм активности, представленный, в частности, современными стратегиями «активного маркетинга», а в прошлом – фанатической одержимостью участников крестовых походов, например.

Далее уже завершая в целом наш анализ проблемы общественного сознания нам бы хотели остановиться на возможности характеризовать его посредством приложения признака «состояние». Можем ли мы понимать осведомленность человека о событиях во внешнем мире и собственном теле как фиксированную, статичную конструкцию «состояния»? В какой мере потребности обращения сознания заставляют фиксировать имеющиеся представления, и в какой мере они требуют употребления особых усилий на свое поддержание и развитие? Подобным образом прямо заданный вопрос фактически следует признать не имеющим на него ответа. Элементом переносимой части осведомленности может служить и знание условий непосредственного окружения, в частности, имен участников того или иного конкретного коллектива. С другой стороны, реализация общественного сознания может оказаться невозможной без расширения объема знаний общего порядка, например, необходимости знакомства с новыми правилами правописания. Можно ли подобные формы расширения содержания переносимой части осведомленности понимать как «развитие общественного сознания»?

Скорее всего, все-таки развитием самого общественного сознания, а не его справочного багажа, следует признать его пополнение именно такого рода элементами осведомленности, что меняют функционирование само собой осведомленности. Если некоторое общественное сознание меняет, например, правовые условия или правила грамматики, и эти изменения отражаются на его дееспособности, то в таком случае следует говорить о его развитии. Если происходит только лишь пополнение справочного багажа, то собственно общественное сознание и не меняется.

В результате можно сказать что, как мы не старались, мы не смогли найти такой условности общественного сознания, которая смогла отдельно формировать феноменальную природу этой структуры действительности, не оказавшись при этом элементом, в свою очередь, и индивидуального сознания. Другое дело, найденная нами формализация коммуникативных связей индивидуальных сознаний в общественном сознании потребовала от нас ввести условность площадки общественного сознания, фиктивной среды, внутри которой индивидуальные сознания вступают в отношения общественного взаимодействия.

Подобное положение заставляет нас подвергнуть некоторой коррекции наше первоначальное определение. У нас было:

Общественное сознание – это такая составляющая осведомленности о внешней среде и собственном теле, вычленяемая в каждой индивидуальной осведомленности, неотъемлемыми свойствами которой являются переносимость в смысле способности быть внушенной другому индивидууму и способность выражать перед индивидуумом его принадлежность к общественному действию, среде или порядку.

Посредством общественного сознания формируются присущие общественному коллективу отношения, например законопослушность или национальное и государственное самосознание, равно как и самоотождествление с определенным способом понимания.

Два данных положения, по результатам нашего анализа, мы расширяем посредством третьего:

Общественное сознание идентифицируется благодаря площадке общественного сознания – такой специфической среде коммуникации, сам обязательный порядок построения и наполнения которой и определяет действительность этого общественного сознания.

07.2004 - 10.2010 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru