От аргумента Р. Авенариуса к проблеме синтеза образа

Шухов А.

В составе обширного корпуса философской литературы возможно выделение неких, можно определить, «типических» образцов философского творчества. В частности, здесь возможно напоминание характерного типа работ, рассматривающих непомерно сложные предметы и одновременно недостаточно совершенных в литературном отношении, помимо того, возможно и указание работ глубоко неинтересных тематически; в любом случае подобные разновидности философской литературы и заслуживают отнесения к числу «мало привлекательных» для чтения. Однако подобная оценка не означает отсутствия в подобных тяжелых в прочтении философских работах отдельных, не будет преувеличением сказать, воистину бесценных идей. Очевидным примером подобного, в одном отношении, «мало привлекательного» плода философского творчества, и, в другом отношении, скрывающего весьма и весьма любопытные мысли и следует признать ленинский «Материализм и эмпириокритицизм», где нам и посчастливилось «натолкнуться» на идею, весьма существенную для понимания некоей фундаментальной проблемы.

Главным образом и составляющая «тело» упомянутой работы критика философских оппонентов автора важнейшим своим началом и полагает развернутый порядок цитирования, и тогда в одной такой развернутой цитате нам и встретилась ускользнувшая от внимания Ленина идея, но, несмотря на это, существенная в смысле некоей значимой философской проблематики. Дело в том, что Р. Авенариус в одном из возражений материалистическим оппонентам предложил своеобразный аргумент, который, все же, мы дадим себе право изложить в пересказе, дабы не придавать избыточной сложности нашему рассуждению по причине тяжеловесности оригинала. Рассматривая традиционно предлагаемый философским материализмом принцип «внешний мир действует на наши органы чувств, порождая ощущения», Авенариус допустил следующую возможность развития такой дискуссии, как свое условное согласие с подобной интерпретацией, но действительное лишь при соблюдении некоего условия. Он принял обязательство в части полного признания материалистического толкования, но только в случае, если его материалистические оппоненты удосужатся объяснить, что же происходит в органах чувств до наступления случая воздействия на них содержания внешнего мира. Какой «удачный ход» в своих философских баталиях видел в этом тезисе собственно Р. Авенариус не в такой степени существенно, сколько следует понимать существенным определение порядка функционирования органов чувств, в том числе, не свободных от переживания периодов, на протяжении которых внешний мир не производит на них воздействия. Эта же проблема позволяет формулировку и посредством постановки вопроса, чем именно состояние «действующих» или работающих органов чувств отличается от пребывания в бездействии? Именно проблему различия между нахождением органов чувств в активном состоянии или состоянием исполнения надлежащей функции и пребыванием в бездействии и значение такого различия для философской теории восприятия мы и предполагаем рассмотреть.

Итак, какую именно специфику и следует понимать основным элементом содержания проблемы «что именно и происходит до момента совершения воздействия внешнего мира на органы чувств, порождающего ощущение»? Именно здесь не исследованность или, быть может, недостаточная известность данной проблемы и обращается основанием для избрания нами порядка анализа в виде поиска, совершаемого способом проб и ошибок. В таком случае и следует понимать оправданным выдвижение не только одной, но нескольких, казалось бы, уместных гипотез, предполагающих воссоздание картины подобной ситуации, при согласии каждой из гипотез с допущением, что в обстоятельствах условного «бездействия» внешнего мира аппарат восприятия позволяет поддержание некоторой активности, определенно не требующей воздействия внешней стимуляции. В таком случае и следует признать вероятными следующие четыре предположения, - либо рецептор воспроизводит в своем канале восприятия эффект «погасший экран», либо отсутствие загрузки канала порождает состояние «перцептивного шума», или, наконец, происходит загрузка образов из памяти, или, что также возможно, имеет место формирование в канале восприятия эффекта «засветки экрана». Преобладающая часть изложенных здесь гипотез, три из четырех, предложены на основании опыта использования технических устройств передачи видео и звуковых сигналов, где и проявляются подобного рода виды «холостой» активности. Собственно в развитие идеи представленных здесь гипотез мы и попытаемся ответить на вопрос, что в действительности происходит в неактивном, но работоспособном канале восприятия, но используем для этого некий косвенный способ поиска ответа.

Дело в том, что достаточно близкие идее Р. Авенариуса некоторые напоминающие предложенную им идею другие идеи исходили уже не от философии, но от профессиональной психологии. Исторически первым на этот путь вступил И.П. Павлов, предложивший идею создания сурдокамеры, а в более полной форме подобная мысль посетила другого представителя психологии уже в период 1950-х годов, и найдя выражение в идее эксперимента по так называемой сенсорной депривации. В последнем случае не просто предлагалась некоторая идея, но дело обратилось и технической реализацией в виде построения капсулы, обеспечивающей человеку возможность пребывания в полной темноте, тишине, при отсутствии всякого запаха и даже нейтрализации тактильной раздражимости в силу размещения тела на плаву в жидкости определенной плотности. Тогда если доверять некоторым оценкам, признаваемым современной психологией очевидно достаточными, то результатом применения такого метода и следует понимать устранение до 90% раздражимости, действующей на весь комплекс рецепторных входов. Что же в результате и обнаружили данные эксперименты?

Эксперименты позволили обнаружить, что действие сенсорной депривации порождает у пациента ощущения, соответствующие допущению, стоящему третьим в предложенной нами последовательности допущений, а именно бездействие органов чувств порождает в некотором отношении эффект псевдосна - демонстрации удерживаемых в памяти зрительных и слуховых образов. Причем испытуемый осознает, что не испытывает состояние погружения в истинный сон, и одновременно переживает странное состояние наблюдения отложенных в памяти образов. Хотя если доверять показаниям части испытуемых, сенсорная депривация равно же позволяет и понимание условным «средством концентрации» на осмыслении вызывающих беспокойство проблем, непременно продуктивном в отношении порождения идей разрешения подобных проблем. Тогда что именно и составляет собой природу эффекта образной ремиссии, и в чем же подобный эффект и следует определять показательным?

В подобном отношении мы и позволим себе допущение, что наиболее существенным условием возможности образной ремиссии и следует понимать отождествление перцептивных образов не только в качестве не фиксируемых собственно органами чувств, но непосредственно и образующимися благодаря синтезирующей активности мозга вслед восприятию стимуляции, непосредственно и следующей от звена первичного съема. То есть перцептивные образы и следует определять не прямыми проекциями, но отождествлять уже такого рода продуктами двойной конверсии, что изначально претерпевают преобразование из прямых откликов на физическую стимуляцию во внутренние метастимулы, что только и подлежат включению в состав комбинаций, и определяемых как перцептивные образы. Причем существенное значение здесь принадлежит и условию, что подобная фактически сугубо внутренняя природа конечного продукта - образа - не означает его несоответствия первичному комплексу стимуляции физического уровня. То есть в любом случае конечный «образ» следует определять в известном отношении тождественной проекцией физического «прообраза», но в смысле «специфики исполнения» перцептивные образы и предполагают определение именно как «продукты мозга», а равно следует отдавать отчет, что формирование образов происходит посредством синтеза требуемых картин из сведенных в профильные библиотеки характерных элементов. То есть здесь и следует понимать существенным то условие, что такая в известном отношении техническая интернальность и явная вторичность, неподлинность образов никак не нарушают их наиболее существенной специфики представлять собой тождественные эквиваленты некоторой сторонней стимуляции. Но функционально такая специфика «тождественности» образа именно и исходит не из построения прямой проекции, но из своего рода отличающей мозг способности «аккуратного синтеза» перцептивного образа из доставляемых рецепторами фрагментарно частных элементов метастимуляции. И одновременно следует признать существенным, что собственно «образы» непременно ограничены в присущей им изобразительной способности объемом собственно и обеспечивающих процесс синтеза в определенном отношении ресурсов «профильной библиотеки».

Однако если мозг и принимает на себя функцию построителя окончательного «образа», собственно и составляющего собой «продукт» мозга, и, более того, что подтверждает и специфика сенсорной депривации, еще и обнаруживающего специфику автономности от изначально выделенной стимуляции, то все это и осознание в качестве непременного подтверждения следующей простой идеи. Если мозгу определенно «известен» порядок построения картины или полотна образа в случае, когда в его адрес уже не поступает никакой метастимуляции, то ему же некоторым же образом дана и возможность определения и характеристики формата или «размера изображения». Более того, правомерно и предположение, что мозг уже заведомо определяет не только параметр «размера» изображения, но определяет и целый комплекс ряда следующих установок все той же структуры, что в просторечии и позволяет обозначение посредством назначения имени «образ». То есть стимуляция, под которой и сейчас, и во всех последующих случаях мы и подразумеваем именно метастимуляцию, поскольку для данной задачи первичная стимуляция как бы отходит на второй план, и компонуется мозгом в «блоки» никак не произвольно, но в силу следования неким ранее выработанным установкам. Сами же подобные установки тогда и следует определять заведомо заданными некими физиологическими или опытническими началами организации мозга. Но если подобная гипотеза «установок» истинна, то отсюда же очевиден вопрос, а знает ли история познания хотя бы эпизодические попытки экспериментальной проверки подобного рода допущений или даже некоторой определяющей их теории? Да, на уровне некоторых экспериментов определенная информация относительно подобного рода установок уже известна науке, и мы представим ее несколько ниже посредством извлечений из текста энциклопедически содержательного учебного пособия Х. Шиффмана «Ощущение и восприятие». Подобные примеры и следует понимать очевидным подтверждением факта, что мозг не «захватывает» стимуляцию вообще, но захватывает только ту часть составляющих ее фрагментов, в отношении которых он же располагает и очевидными возможностями их закрепления на некоторых заведомо заготовленных «холстах» или «фотопластинках».

Однако раскрывающий подобные положения «парад примеров» мы все же позволим себе начать примером прямого свидетельства формирования мозгом образа, не инициируемого извне, вплоть даже до стадии метастимуляции, что, тем не менее, вполне допускает и проявление «в формате образа». Подобным примером и следует понимать неизлечимую патологию «шум в ушах», в отношении которого и возможно представление некоторых известных из исследований данных, что источник такого шума никак не связан с процессами, протекающими в «улитке внутреннего уха». Если дословно, то - «результаты исследований, проведенных … с использованием … ПЭТ, позволяют предположить, что в некоторых случаях причинами шума в ушах скорее являются аномальные процессы, происходящие в аудиальной коре головного мозга, а не в улитке внутреннего уха («Ощущение и восприятие», с. 525). В таком случае и мы позволим себе постановку в один ряд с эффектом шума в ушах, никак не связанного с расположенным вне мозга источником воздействия, и описание возникающей, главным образом, в силу скачков кровяного давления «ряби в глазах», но этому препятствует собственно отсутствие необходимых исследований. Или, как поясняет нам подобный момент наиболее информативная по фактуре английская версия Википедии, «этиология данного явления пока не установлена». (В оригинале - «No etiology for visual snow has been identified».)

Представленные здесь свидетельства и следует понимать позволяющими вывод, что случаи формирования мозгом образа в обстоятельствах наличия патологии или, проще, технического сбоя, в целом и позволяют осознание как доказательства положения, что функция исполнителя процесса формирования перцептивного образа и возлагается не на органы, собственно и реализующие съем стимуляции, но отличает именно мозг. Или, иначе, именно мозг и наделен возможностью, пусть подобного рода функцию в некоторых случаях исполняет и некоторый характерный ему дефект, формирования в автономном режиме в некотором отношении образов «внутреннего происхождения» и человека именно поэтому и отличает способность «ощущения» таких образов. Но в таком случае закономерной следует понимать и проблему распределения элементов образуемых мозгом картин, если такое распределение никоим образом не следует понимать продолжением «прямой проекции», но непременно следует определять продуктом вторичного синтеза. Какие именно средства и возможности и использует мозг для определения места расположения отдельных фрагментов создаваемых им картин, неужели мозг, в случае приема поступающих метастимулов работает отнюдь не по принципу знакомой нам по примерам технического применения «последовательной развертки строк», что составляет собой принцип действия уже ушедшего в прошлое аналогового телевизора? Самое любопытное, что ответ на ряд подобных вопросов уже в какой-то мере представлен и в результатах некоторых экспериментов.

Подобными результатами и следует понимать данные, указывающие на способность «слепозрения» или способность некоторой части полностью слепых следовать законам перспективы при расположении предметов в пространстве. Если в предложенную нами гипотезу, определяющую становление любых подобных возможностей происходящим «исключительно благодаря накоплению опыта», не вкралось ошибки, то - как именно из нее и возможно определение способа, позволяющего реконструкцию специфики процесса формирования перспективных проекций у человека, никогда не наблюдавшего визуальной перспективы? Скорее всего, здесь следует предполагать наличие у лишенного зрения человека такой способности как обретение идеи последовательного размещения предметов на основании сведения воедино опыта тактильного, двигательного и акустического восприятия внешней среды. Причем важно, что подобный слепой фактически не располагает иной возможностью формирования подобных картин, помимо рефлексии - а именно, ему исключительно и дана возможность использования одним лишь способов сравнения и обобщения успешных и безуспешных исходов попыток поиска предметов. Далее, вполне возможно, что такой человек и в отсутствие зрения располагает возможностью построения необходимого шаблона или библиотеки соответствующих средств, и, можно допустить, определения, в частности, по признакам интенсивности звука близкого или отдаленного расположения источника звука. Психологи наиболее важным условием подобной возможности и склонны понимать работоспособность соответствующего отдела мозга. Согласно их оценке, «слепозрение» и следует понимать «сравнительно редкой способностью слепых людей ‘смотреть’ на предметы, указывать на них и в общем виде иметь представление о характерных признаках объектов». Подобная «неосознанно реализуемая» способность предполагает наличие некоего «альтернативного подкоркового зрительного тракта пространственной системы, возможно, включающего верхние бугорки четыреххолмия», что и наделяет слепого способностью правильного определения положения предметов в пространстве «или направления взгляда в сторону какого-либо объекта». Но в подобном отношении куда более существенно следующее условие, - «… можно предположить, что некие подкорковые структуры … участвуют в передаче зрительной информации на бессознательном уровне. Из этого предположения также следует вывод о том, что для сознательного восприятия пространственных событий требуется возбуждение зрительной коры …» («Ощущение и восприятие», с. 185). В отношении собственно правомерности подобной схемы мы и позволим себе оценку, что собственно и свойственную человеческой психике способность различения расположения предметов в пространстве и следует связывать с более фундаментальной функцией построения шаблона или стереотипа пространственной проекции, реализуемой, как показывает опыт, и психикой незрячего человека. В таком случае и в целом способность нашего мозга к построению образов и следует определять в качестве способности построения комбинации никоим образом не тривиально последовательной и «аналогичной развертке», но непременно структуры, приводимой к некоторому характерному упорядочению на началах принятия специфических «правил». В таком случае и «знание» уровня обыденных представлений и следует понимать способностью применения и построения подобного рода «правил», что, тем не менее, следует понимать лишь одним из необходимых условий способности синтеза образа. Еще один аргументом в пользу подобного вывода и следует понимать факт характерной африканским пигмеям, ведущим лесной образ жизни и потому избегающим открытых пространств неспособности определения размеров удаленных объектов. Для них наблюдаемое вдалеке крупное животное и предполагает определение в качестве «расположенного поблизости объекта небольшого размера».

Далее, экспериментальная психология открыла для нас и такой факт, как существование своего рода системы или «механизма» перцептивной реконструкции, собственно и наделяющей человека способностью восприятия размеров объектов как постоянных вне зависимости от реального отдаления объекта. Хотя собственно работоспособность подобной функции и ограничена уровнем удаления расстояний условно «близкого» диапазона, но - никак не дальних дистанций. Если вновь прибегнуть к подсказке нашего источника, то данное названое в нем «константностью восприятия» явление и получает определение, рассматривающего данное явление в качестве «тенденции воспринимать размеры объектов как постоянные, несмотря на изменения размеров ретинальных изображений» или «сохранения светлоты объекта относительно постоянной даже при изменении его освещенности». Нам представляется, что здесь мы имеем дело с нечто опосредованным влиянием «размера рамки» нашего поля зрения, как и, вероятно, поддержания определенных пропорций в динамическом диапазоне освещенности (постоянство «отношения светлоты [предмета] к светлоте окружающего») («Ощущение и восприятие», с. 391 - 395). Более того, воспринимаемый объект обращается в шаблон таким образом, что он в большей степени и допускает отождествление шаблону, нежели определенной группе отличительных черт его же собственной действительности. Свидетельством этому и следует понимать интересную способность «константности восприятия мелодий» - «мелодии сохраняют свою перцептивную идентичность даже если подвергаются системным изменениям, например, в тех случаях, когда сочетания нот транспонируются в другую тональность (т.е. смещаются вверх или вниз на октаву)…» («Ощущение и восприятие», с. 590). То есть наше восприятие склонно дополнять свое образное представление не скрупулезно точным, но, непременно, адаптированным порядком либо форматом, в разрезе данной адаптации и принимающим вид определенной «образной проекции», что и позволяет определение из некоторого шаблона, собственно и задающего условия такого синтеза.

Наконец, не следует допускать и упрощенного понимания функции построения теперь уже не картины, но позволяющего нанесение картины «полотна». Именно «случай полотна» и следует определять обнаруживающим положение, фактически буквально подтверждающее предложенный нами тезис, устанавливающий «библиотечный» или лучше сказать мозаичный принцип синтеза образа. Собственно говоря, наиболее очевидным последствием правомерности «мозаичного принципа» и следует определять специфику задания «порядка фиксации предмета именно со стороны порядка фиксации», где непосредственно квалификация воспринимаемый объект адресуется лишь тем конкретным объектам, что в принципе принадлежат кругу объектов, уже как-то усвоенных некоторым опытом. Если дать слово нашему источнику, то здесь он исходит из следующей оценки - «… в действительности мы воспринимаем лишь ограниченное количество объектов. … эта ограниченность является результатом опыта, приобретенного индивидом в ходе его активного взаимодействия, или трансакций, с окружающей средой. Поэтому и круг перцептивных альтернатив, ассоциирующихся с каждым ретинальным изображением, достаточно узок и в него входит лишь только то, что соответствует опыту, приобретенному в ходе контактов с миром реальных объектов» («Ощущение и восприятие», с. 408). На наш взгляд, такая характеристика вряд ли правомерна в отсутствие той вполне закономерной коррекции, что собственно и определяющие ретинальное изображение перцептивные альтернативы и следует видеть наделенными не всего лишь «перцептивной», но и когнитивной природой. Тогда если и в данное наше предположение не вкралось ошибки, то восприятие и следует понимать позволяющим фиксацию исключительно нечто, открытого «для» осмысления, откуда и как таковое подобное условие и следует определять как подтверждение реальности исключительно синтетического и вторичного способа образования, казалось бы, сугубо перцептивных форм.

Наконец, психологическая модель предполагает и то понимание функции зрительного восприятия, что и определяет такую функцию своего рода «процедурно зависимой» и потому и «технологически специфической». Одна из моделей зрительного восприятия, а именно - модель Марра предлагает схему разбиения акта зрительного восприятия на «три важнейших информационных уровня или три шага последовательного анализа информации содержащейся в образе на сетчатке» - «первоначальный эскиз», «2,5-мерный эскиз» и «представление трехмерной модели». В нашем понимании уже непосредственно подобный принцип воспроизводства акта восприятия посредством именно своего рода «многошаговой» последовательности и следует понимать практикой приложения определенных «внутренних шаблонов». Кроме того, здесь вступает в действие и такой момент - еще одну важную функцию холста, собственно и позволяющего образование «первоначального эскиза», составляет собой и задание уровня грубости восприятия, непосредственно и определяющего объем ограничений в части «выявления текстуры, формы, положения в пространстве и расстояния от наблюдателя» («Ощущение и восприятие», с. 262-263). В таком случае перцептивные данные и следует определять не напрямую позволяющими съем в качестве «данных», но непременно и допускающими съем лишь в качестве особым образом «подлежащих» или «подвергаемых селекции» данных. Отсюда и критериями подобного отбора непременно и следует определять установки некоторых используемых шаблонов.

Если восприятие и допускает понимание не иначе как «порядок избирательного усвоения», тогда что именно следует определять как характеристики или величины или параметры таких установок и ограничений, что, собственно и определяют условия модификации поступающей стимуляции, вполне возможно, и приводящей ее к виду представления, уже характерному метастимуляции? Здесь сразу же следует отметить, что, во всяком случае, некоторые из форм метастимуляции, в частности, «пакеты» зрительной информации, непременно и позволяют признание претерпевающими подобного рода модификацию. Скорее всего, такого рода «характеристиками или величинами» установок и ограничений и следует понимать как определенные «условия режима» фрагментации и детализации, так, одновременно, и условия «распространенной формы» идентичности или условия универсальной пригодности таких фрагментов в присущем им качестве «элементов картины», непременно допускающих и возможность опознания. То есть подобные условия и следует определять своего рода принципами «техники рисунка», явно предполагающей и некоторые возможности «построения перспективы», но при этом не обращающейся и каким-либо способом или порядком формирования своего рода «полотен», «фона» или «чистого холста». Иными словами, мы здесь выражаем наше согласие с той интерпретацией приведенных свидетельств, что и предполагает признание мозга таким условным оператором, что непременно и обнаруживает предпочтение, оказываемого им владению «техникой рисунка» перед владением ремеслом предварительной грунтовки холста. В таком случае употребляемые в синтезе образа своего рода предстимульные шаблоны и следует определять именно теми комплексами специфических функторов, что и предполагают приведение в состояние готовности еще до момента посылки нам внешним миром некоторого исходящего от него стимула. Кроме того, в подобном отношении и следующим любопытным моментом необходимо признать некое своего рода «принципиальное заблуждение» определенных медитативных практик. Особенность медитативных практик - непременный поиск тех или иных собирательных форм, тождественных полному отречению от мира, реальная же психика именно и организована таким образом, что действие даже одного канала восприятия предполагает обеспечение со стороны именно нескольких вспомогательных функторов, что и не позволяет отключению одного функтора отключать и канал восприятия в целом.

Вслед за нашим обзором прогресса современной психологии мы все же позволим себе возвращение к изначально предложенным четырем гипотезам «основной позиции», где известными нам фактами достоверно подтверждается только одна из них - предположение, допускающее заместительный порядок генерации непосредственно мозгом определенных образных представлений, что и обращаются условными «представлениями» о внешней среде. Тогда не следует ли из факта подтверждения только одной из гипотез и такой вывод, что три другие гипотезы уже позволяют признание несостоятельными? Хотя ни одной из них и не удалось получить подтверждения, но само представление некоторого разнообразия таких допущений явно обратило осознанным сделанный нами выбор направления поиска установок и стереотипов, собственно и определяющих порядок регулирования уже пост-стимуляционного процесса синтеза образа. Действительно, природой была отбракована и аналоговая схема «шумящего канала», и схема «пустого холста», когда ее предпочтения были явно обращены на схему техники рисунка, а точнее - на схему прорисовки и взаимного наслоения фрагментов. Однако и отличающее нас понимание подобного «выбора» природы вряд ли следовало бы предполагать возможным без предложения тех ошибочных предположений, какие именно способы действия и могли бы оказаться в распоряжении природы в случае создания механизма регистрации перцептивной стимуляции.

Таким образом, мы все больше склонны проникаться пониманием, что механизмы психики извлекают информацию из внешнего мира не «такой, какая она есть», но такой «в чем обнаружена потребность», выставляя такое «сито», на чем и задерживается необходимое, когда лишнее либо предполагает пропуск насквозь, либо подвергается отсеиванию. Но здесь не следует забывать, что и понимаемое «необходимым» содержание непременно продолжает представлять собой отклик на внешнюю стимуляцию, ради получения чего механизм синтеза перцептивного образа и включает в себя действие и такой функции, как исключение самопроизвольной генерации образа в отсутствие прихода стимуляции.

Другое дело, что в прямой связи с данными рассуждениями и следует признать необходимость в пояснении специфики условной картины «бессодержательного множества фрагментов». Поскольку мы именно и исходим из принципа возведения любой перцептивной структуры к некоторому стереотипу, то и собственно перцептивные элементы, включая сюда и такую их характеристику, как признаки расположения, не будут предполагать их отождествление в качестве «бессодержательных». В таком случае и характеристика «бессодержательности» будет предполагать отождествление исключительно когнитивным зависимостям и вот почему. Восходящую к некоему стереотипу характеристику перцептивного признака, формата или условия и следует понимать свидетельством некоторого «сложения» некоторых элементов в некотором порядке, что собственно настоящие элементы «в качестве элементов» и позволяют образование данных сочетаний или группировок. Тогда некие элементы непременно и позволят определение в качестве пригодных к расстановке на условном «полотне» воссоздаваемого образа именно посредством тех сочетаний, что уже присутствуют в опыте, равно, что в качестве «сочетаний», и равно, что в качестве «вариантов размещения». Но если уже на когнитивном уровне из подобных сочетаний и организующих их размещений и расстановок не будет следовать никакой телеологии, то подобную особенность тогда и следует определять своего рода указателем «бессмысленности». В таком случае, если некоторая картина, каким бы она не располагай конкретным наполнением, и будет позволять понимание выразителем специфики «осмысленности» некоторой организации связей мира или даже метасвязей, то тогда та же картина в качестве «предназначения чему-либо» и будет позволять признание бессмысленной как не обслуживающая никакого определенного предназначения. В несколько иной форме такой принцип «несостоятельности перцептивной бессмысленности» и позволит формулировку, определяющую его как принцип невозможности перцептивной регистрации фрагментов паттерна, не выявленных посредством осознания их принадлежности блокам или группам фрагментов.

Но если признавать правильность настоящих предположений, непременно и исходящих из условия «доминирования вторичного синтеза» перцептивных образных форм, то уже «техническую» возможность реализации подобных форм и следует понимать неосуществимой в отсутствие такой функции как вторичная репрезентация ничто. Дело в том, что если всякое состояние есть имитация, то и состоянию «ничто» также не дано избежать участи обращения некоей имитацией. Здесь уже явно возможно применение аналогии в виде ссылки на решение проблемы «представительства ничто» в сфере компьютерных технологий. Итак, счет сам по себе знает «0» - ноль выражает ничто; математика находит нулю множество всевозможных ипостасей, для нашего анализа достаточно лишь элементарной оценки: «ноль есть ничто». Однако, несмотря на то, что ноль не выражает собой никакого объема величины, таблица кодов компьютера предусматривает особый обозначающий ноль символ, и не только в силу его использования для записи разрядов, но и для записей вида «x=0». Более того, данный символ в качестве единицы кода и по величине не равен нулю - в таблице символов он помещен на 48-й позиции и в шестнадцатеричном коде записывается как «30» (11000 - в двоичном коде). Следовательно, ноль и предполагает воспроизведение компьютером не посредством своего рода его «истинного» представительства, но непременно посредством имитации; и при выполнении расчетов считываемый символ ноля обратно и предполагает обращение исходным счетным нулем. Иными словами, непосредственно возможность вторичной репрезентации ничто посредством некоторого «что» и будет предполагать понимание тем условным «технологическим» ограничением, собственно и указывающим на то, что всякая «тьма» в ее качестве тьмы и формируется нашей головой.

Из рассмотрения предмета «репрезентации ничто» достаточно простым образом возможен переход к рассмотрению одного любопытного аспекта, практически не понятого ни одной из форм современного познания - от философии до нейронауки и физики включительно. Дело в том, что сам по себе физический мир не формирует никакой световой гаммы, но формирует исключительно различные частотные структуры электромагнитного поля. То есть только лишь непосредственно наша психика, конечно же, не в отрыве от частотных спектров, но в обязательном порядке, но - не вполне прямо следуя специфике этих спектров, и вознаграждает нас даром колористического наполнения мира, где непосредственно эффект расцвечиваемости и следует определять безусловным «даром» психики. Причем цветосинтез, по крайней мере, у человека, а не у сокола пустельги с ее базисным набором из четырех цветов, и строится, как и в электронных дисплеях и телевизорах посредством смешения базисных цветов. Более того, используемая нами монография «Ощущение и восприятие» излагает и ряд основных положений условной «теории» подобного сложного процесса, непременно предполагающего действие 3-х первичных рецепторов (колбочек глаза) и 4 вида цветооппонентных клеток коры головного мозга, о чем и можно узнать из описания, изложенного в ней на сс. 217 - 222. Другое дело, пока остается открытым вопрос, чем именно и следует понимать функцию «двухцветного кодирования цветовой информации оппонентными процессами», которые, видимо и задают ощущение цвета. В нашем же смысле, каким бы именно ни окажись подобное кодирование, его непременно и следует понимать «элементом техники рисунка» или - элементом заполнения фрагмента, в своей специфичности в качестве «отклика на раздражение» и определяемого именно внутренне, но никак не внешне. То есть, в какой-то мере подобно графическому редактору, «заливка цветом», пусть в виде оппонентных процессов именно и обращается заполнением оконтуренных зон рассматриваемой картины. Для проецирования цветового заполнения мозаично-контурное полотно зрительного восприятия фактически будет представлять собой своеобразный «экран». И тогда кратко, но образно, отличающую наш мозг способность цветосинтеза и следует представить с помощью такой метафоры: «окрас пикселя на экране кинескопа или ЖКИ-панели собственно и определяет цвет люминофора».

Подобная же технология формирования отклика отличает и канал восприятия звука, где мозг из закодированного по правилам преобразования Фурье частотно-импульсного кода и обеспечивает воссоздание «панорамы звучания». Здесь также существенно, что мозг в виде частотно-импульсных посылок получает от нервных окончаний код, а нам открывается картина звучания, как обозначенного его локализацией в пространстве, так и выделенного и спецификой ритма и тембра.

Более того, и чувство боли, как и восприятие звука, все таким же образом предполагает передачу посредством трансляции кода, где уже собственно мозг и воссоздает из поступающего кода своего рода «образы» ощутимости, расположения очага, интенсивности боли, границ чувствительности и, даже, подавления одного источника боли другим, при ощущении сразу нескольких болевых проявлений. Тогда, поскольку из приведенных аргументов явно следует вывод о невозможности какой-либо прямой регистрации каких-либо ощущений и обязательности их вторичного воспроизводства из кода, то данное обстоятельство и следует признать основанием для рассмотрения теперь уже некоторых выводов из выполненного выше анализа.

Если судить с позиций философской теории познания, то тогда схему реализации перцепции в порядке «двойной конверсии» непременно и следует понимать указывающей на следующее. Наши ощущения никоим образом не позволяют признания нечто «подлинными» с позиций своего рода «потенциала репрезентации» содержания мира; но эти же ощущения точно также в известном отношении «эффекторно достаточны» для определенного стиля активности, собственно и присущей некоему обладателю той или иной системы формирования ощутимости. (Наши ощущения, как и ощущения всех прочих животных, именно и следует определять в качестве видоспецифичных.) И действительно, правильно ли понимать используемый человеком для формирования картины мира именно его человеческий вариант цветоделения, когда у других живых существ реализованы и некоторые другие схемы? В частности, некоторые птицы и насекомые воспринимают ультрафиолетовый спектр, и специфичная им схема цветоделения организуется не посредством трех, как у человека, но посредством четырех базовых цветов (пустельга)? Предложенные нами доводы тогда и позволяют два существенных вывода: чтобы судить о предмете ощущения, философии и следует сделать шаг по пути обращения несколько «более технической», а от физиологии тогда и следует ожидать более тщательного анализа характерных самой психике методов обработки мозгом цифровых кодов, формируемых первичными звеньями рецепции.

Дабы подкрепить данную оценку примером, как именно в смысле данной задачи философии следует сделаться несколько «более технической» следует обратиться к такой иллюстрации. Положим, мы знаем некие формы раздражимости, которые та грубая модель, чью основу и составляет прямое отождествление упругих колебаний физической среды и психических имитаций этих колебаний, и определяет в качестве «звуков». И, одновременно, следует понимать, что «восприятие» звука доступно не только человеку, но и представляет собой одну из возможностей такого электронного прибора, как осциллограф; только осциллограф позволяет наблюдение каждого пика, а человек различает не множество отдельных пиков звуковой волны, но нечто продолжительный (некоторым образом «тянущийся») «тон». Почему же человек с его слуховым аппаратом не различает тогда каждую из волн тона, как это и характерно осциллографу? Тогда здесь и следует признать правомерность оценки, согласно которой характерный человеку комплекс психических возможностей и следует понимать не просто некоторым основанным на схеме прямого действия «осциллографом», но уже нечто позволяющим извлечение множества интегральных параметров слуховым «анализатором». Но, в таком случае, что же именно следует понимать рациональным основанием настройки подобного анализатора на извлечение именно «тона», а не каких-либо «всплесков» или «волн» колебательного процесса? Или, если несколько утрировать - почему бы такому анализатору не извлекать и каждый полный период подлежащей фиксации акустической волны? Наш слуховой анализатор очевидным образом пренебрегает выделением каждого полного периода в отдельности, напротив, следуя некоторой «синтетической» альтернативе, и потому нам и следует распрощаться с самой мыслью о «сквозной идентичности восприятия», и принять за правило порядок рассуждения, основанный на предложенном выше принципе «двойной конверсии». Или, иначе, слуховой рецептор и следует понимать действующим не в качестве какого-либо «приборно точного» физического инструмента описания колебательного процесса как коллекции отдельных колебательных событий (= «волн»), никогда не понимая его каким-либо механизмом буквального дублирования того же физического содержания, но именно и определять в качестве средства регистрации некоторого круга физических явлений, действующего посредством определенных усреднений. И именно аспект «переключения» рецепторных средств регистрации внешних воздействий к порядку усредненного описания последних тогда и следует выделить в качестве некоего принципиального пункта философской теории восприятия.

Теперь уже пришло время нашего обращения к одному весьма популярному «классическому» сюжету, непременно упоминаемому в реферате на тему функции ощущения всяким уважающим себя студентом. Таковой и следует признать историю наблюдений естествоиспытателя и хирурга XVIII столетия Уильяма Чезелдена (William Cheselden) удалившего катаракту с обоих глаз слепого от рождения тринадцатилетнего мальчика. Избавленный от столь тяжелого дефекта подросток, несмотря на высокий уровень умственного развития так и не избавился от существенных трудностей в использовании подобной вернувшейся к нему возможности. Он не овладел чувством дистанции, плохо ориентировался в пространстве, не различал размеры предметов. Его пробовали учить рисовать, но двухмерного изображения он так и не осилил. То есть ему так и не удалось развить в полном объеме способность восприятия визуального пространства именно как определенной коллекции изобразительных фрагментов. По свидетельству все тех же шаблонных рефератов и ряда других, увы, популярных источников, трудности в осознании изобразительного потенциала элементов визуального пространства характерны практически каждому испытывающему подобную судьбу человеку. Почему именно за такое продолжительное время из столь очевидных свидетельств тогда не было предложено никаких принципиальных выводов или гипотез, хотя бы в чем-либо напоминающих предложенную нами гипотезу, мы тогда просто не в состоянии объяснить. Но важно то, что из подобного «классического случая» тем же самым явным образом и следует вывод, определяющий возможности перцепции никоим образом не операциями прямой трансляции образов картины мира из непосредственно структур сенсорного съема в область того же самого «сознания».

Конечно, если рассматривать предмет научного объяснения функции формирования образа, порождаемого как производная внешней стимуляции рецептора, в особенности зрительных, акустических или даже эхолокационных ультразвуковых образов у некоторых животных, то здесь следует строить рассуждение на основе существующей в науке модели компрессивного представления перцептивной информации. Этим мы определенно указываем на ту часть работы Т.В. Алейниковой «Проблема переработки информации в зрительной системе лягушки», где и определяются 4 или 5 типов специфических детекторов, фиксирующих в некотором отношении «конструктивные элементы» зрительного образа. Это - детекторы контраста, выпуклого края, движущегося края, нейроны затемнения. Их задачей собственно и оказывается формирование детализирующей информации, которая лишь затем в соответствующих обрабатывающих такую информацию отделах мозга сводится воедино в целостные «панорамы». Однако наше рассуждение принадлежит философии и потому и допускает ограничение формулировкой общего логического или «контурного» принципа действия системы перцепции.

И этот принцип мы, фактически, уже и предложили изначально - таким и следует понимать принцип двойной конверсии и окончательного синтетического и, что важно, избирательного формирования перцептуальной панорамы или «образа» с использованием, что характерно для высокоразвитой психики элементов из коллекций специализированных «библиотек». То есть складывающийся в сознании «образ представления» - это, непременно, продукт вторичного синтеза из некоторых наделенных специфическими свойствами изобразительной сочетаемости характерных деталей «библиотечно упорядоченной мозаики». При этом, несмотря на фактический «внутренний» процесс или природу формирования таких полотен, они в самом присущем им распределении элементов панорамы внешне зависимы от собственно структуры поступающей стимуляции. Грубым аналогом подобного механизма тогда и следует понимать известную в мире вычислительных систем знакогенераторную технологию визуального отображения символов, более известную под именем «консоль» или «командная строка». То есть если нажатие на клавишу на клавиатуре в подобной системе будет позволять отождествление воздействию внешнего мира на чувствительный элемент рецептора, то уже отклик клавиатуры в виде внутреннего кода позволит отождествление образованию метастимуляции, и, наконец, отображение на экране по приходу внутреннего кода считываемого из библиотеки знака - уже соответствие синтезу образа. Во всяком случае, в философском представлении весьма существенно, что подлинность восприятия - это лишь подлинность или, лучше, достаточность ориентиров, но никак не подлинность продолжения внешнего мира в восприятии.

Еще одним важным одновременно и эпистемологическим, и онтологическим выводом из данного анализа и следует понимать вывод о качестве аргументации, достаточно часто находящей применение при представлении тех или иных характеристик субстрата. Если некое описание субстрата (или материи) вводит характеристики цвета, запаха, акустической тональности, вкуса, то этим же оно включает в образуемое им построение и составляющую дополнительного «психического» компонента. Потому и фактической обязанностью всякого корректного описания субстрата и следует понимать отказ от использования подобных признаков и переход на использование признаков спектра отражения и смешения частот, реакционноспособности и каталитической способности, амплитуды, частоты и спектра механических колебаний. Сугубо же психические по их природе признаки цвет и т.п. - это никоим образом не подлинные, но лишь имитируемые психикой специфические условия материальной действительности.

В завершение мы выражаем нашу признательность М. Войнаровскому за сведения о некоторых существенных предметах, важных для понимания рассматриваемой нами проблематики.

Литература

1. 1. В.И. Ульянов (Ленин), «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии».
2. Шиффман, Х., "Ощущение и восприятие", М. 2003
3. Батуев, А.С., «Физиология высшей нервной деятельности и сенсорных систем», М., 2005
4. Алейникова, Т.В., "Проблема переработки информации в зрительной системе лягушки" , Ростов-н/Д, 1985
5. Филиппов П.П. и др. , "Биохимия зрительного рецептора" , М., 1987

05.2014 - 09.2016 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru