Отношения взаимного нормирования
между типом понятия и характером описания

Шухов А.

Содержание

Философии присуще мыслить, а если и не мыслить, то – рекомендовать себя как мыслящей сущности принадлежащими конечным классам, положим, явлениям или суждениям, материальному или идеальному. Напротив, естественный язык – иная стихия, практика прямой дискриминации всяческих правил, даже подкрепляемых неоспоримым авторитетом науки, или практика, исходящая из практической эффективности поддержания коммуникации, иными словами – исходящая из наилучшей возможности «усвоения» употребляемого обозначения. Или, иначе, всякий участник практической коммуникации – приверженец выбора знака как легкого и удобного средства сообщения смыслов, но - не выбора в пользу достаточной точности и глубины передачи содержания. А потому приоритету коммуникативной оптимизации и дано предстать причиной характерной легкости образования такого рода форм выражения, как «копеечная деталька» или «дальняя деревня», явно образуемых как «подвернувшееся под руку» соединение знаков, невзирая на характерную «разнокалиберность» таких сводимых воедино средств обозначения. Но самое любопытное, что и философии не характерно принятие за правило проявления усердия в устранении из рассуждений привычки обычной речи к выражению смыслов посредством комбинации разнохарактерных оснований.

Другое дело, что если и философии позволить себе решиться на попытку переустройства практик выражения содержания уже как предполагающих построение на «формальных» основаниях, то использование на этих условиях, пусть, положим, и понятия «опыт» вряд ли обнаружит простоту тогда уже в силу самой невозможности определения точного объема такого понятия. Подобному моменту дано обнаружить качество еще и такого свойства аргумента, что добавляет правоты оценке, определяющей что «комбинирование разнохарактерных оснований» – вовсе не родимое пятно естественного языка, но – характерная специфика и «более строгих» практик образования средств обозначения, а потому заслуживающее и более подробного рассмотрения.

Огл. Конфликт «единства сюжета» и строгой типологии

Если требование понятности характеризовать как в узком понимании само собой «такое требование», то данному истолкованию дано обнаружить качество то не иначе, как заблуждения. Понятности, если предпринять попытку задания всех подобающих условий ее достаточности, любым образом дано явиться производной целого ряда условий, задаваемых неким комплексом необходимых оснований. В том числе, природу подобного рода «сложной специфики» параметра «достаточности» понятности дано обнаружить примеру сугубо житейской коллизии, чему дано исходить из приведения «к общему знаменателю» присущих неким обстоятельствам равно и ситуативных, и предметных оснований. Положим, нашему желанию приобретения чего-либо дано исходить и из предметного представления о некотором оптимуме и - ситуативного представления о специфике доступности; нам известно, что лучшее качество некоего продукта реализовано в определенном товаре, но доступная торговая площадка – ближайший магазин, иногда не производит продажу такого продукта. Тогда отличающая данные обстоятельства картина наложения на «предметное» качество теперь и ситуативного ограничения исключает наше объяснение нашего выбора как допускающего простой порядок оптимизации, из чего нашему представлению о подобной возможности и дано принять вид сложной функции, выражающей содержание поступка или действия адаптации. Вполне возможно, что в этом случае предметный критерий оптимальности будет предполагать коррекцию то и из ситуативных условий «наличия»: имел место выбор «лучшего из этого ассортимента». Вслед за этим и построению нарратива, отражающего подобную специфику, дано обрести вид нечто отбора такого необходимых здесь отдельных представлений, что достаточны для отображения полного спектра действующих условий, значимых в смысле развития ситуации. Такое простенькое рассуждение и позволит принятие правила, согласно которого всякое описание, опирающееся на «реальный ситуативный» контур, непременно предполагает обретение специфики то и лишь смешанной формы описания. В подобном отношении и философ, стоит ему попытаться помыслить не только предмет, но – одновременно помыслить и способ мышления о предмете, равным же образом вынужден прибегнуть к использованию смешанной формы описания. Сама собой реальность подобной ситуации и обращается причиной теперь и попытки ее несколько более подробного анализа.

Тогда нам подобает вообразить условного философа, у которого развитие мышления приводит его к осознанию коллизии «материи и сознания». Кроме того, философ признает проявляемую им рефлексию как интегральную часть обобщающего представления о своем (или своем плюс других) «сознании», что дополняет понимание им и нечто вынесенной за рамки психики идентичности предметов как нечто «материи». Другими словами, этот философ понимает себя понимающим мир уже по причине наличия у него «сознания», а вещи он видит наделенными способностью предъявления себя пониманию по причине присущей им «материальности». Такая образуемая в его понимании картина «поля», на чем дано действовать двум игрокам «материи» и «сознанию» тогда не определяется в значении нечто «актуального среза», но – видится им как нормативное начало, непременно определяющее все те случаи, где возможна коллизия между человеком и вещественным миром. То есть подходу такого философа дано обнаружить ту характерную селективность, когда он прямо исключает из рассмотрения те положения, в которых или же он сам утрачивает контроль над собой, или – когда порядок предъявления вещественностью своей специфики не означает прямого порядка этого предъявления. То есть – такому философу дано игнорировать ситуации своего рода «холостого хода», когда у человека может быть или утеряна или - само собой отсутствовать чувствительность, когда он может проявить доверие перцептивным или интерпретационным фикциям, или – когда само собой вещественность это не нечто гомогенное, но – нечто совпадение ряда обстоятельств. Скажем так, такому философу, определяющему туго накачанную шину как нечто «твердое», поскольку ее поверхность не поддается его нажатию, будет невдомек, что эту жесткость дано обеспечить и созданному внутри шины подобающему давлению воздуха. Или – такого философа отличает манера истолкования любых свидетельств как нечто форм «прямого предъявления», но – никоим образом не «форм трансляции». В согласии с подобным шаблоном и «материи» дано обрести тождественность субстрату, непременно доступному чувственной фиксации, и «сознанию» - качество признака пребывания индивида в мире, прямо идентичного как таковому индивиду. Отсюда раскрываемой мышлением подобного философа панораме когнитивной активности и дано обрести характер акта придания смешанной форме организации явно отсутствующего в ней качества «чистоты предмета».

Тогда и нечто специфике «целостности сюжета», если ее дано определять недостатку контроля различных привходящих, вовлекаемых в развитие сюжета, дано обратиться основой и для обретения таким сюжетом или предметной неопределенности или – даже и предметной недостаточности. Если это и так, то как именно подобного рода вероятности внесения тех или иных искажений и дано отразиться на тех или иных формах лексико-понятийного аппарата, чему уже прямо дано наследовать и нечто характерным особенностям «сюжета» того или иного процесса обретения представлений? Здесь дело в том, что в этом дано преуспевать даже и такой характерно точной и даже составляющей собой эталон точности науке как математика. Уравнения и теоремы, названные по имени доказавших и решивших данные проблемы гениальных ученых, будучи выраженными подобного рода названиями, фактически не представляют собой каких-либо обозначений предметного содержания. Данные понятия, скорее лишь нечто «вербальные вехи» неких обозначаемых ими сущностей. Точно так же и так называемые «географические бренды» в современной коммерции, - все эти шампанские и пармезаны, - всего лишь «вербальные знаки», но – никоим образом не вербальные формы, открытые для реконструкции выражаемого ими содержания.

Тем не менее, при ведении настоящего анализа не помешает принятие во внимание условия, когда ряду понятий языка все же дано сохранить специфику «базисных», поскольку на них потому и невозможно распространение требования «достаточности для реконструкции выражаемого смысла», что они характерно частотны для языка, и подкреплены прямыми образными эквивалентами. Такого рода понятия, чем дано предстать тем же «ботинку» или «числу», - они равно же и понятия, чье выражаемое содержание не только постоянно вовлечено в обыденный опыт, но им равно дано знать и практику регулярного образного подкрепления (в случае числа – подкрепления картиной «образа действия»). Подобной специфике и дано обращать присущую подобным понятиям вербальную реализацию («план выражения») уже нечто как бы «качеством второго плана». В силу согласия с правомерностью подобной аргументации и возможна оценка, что лишь в случае выхода функции поддержки понятности за пределы, в которых данное понятие позволяет приведение к началам постоянного образного присутствия, и правомерно вступление в действие нечто норм зависимости словообразования, возникающих внутри как такового вербального мира.

Знание подобного рода специфики и позволит нам рассмотрение неких имевших место случаев ситуативного замещения предметных представлений. Положим, источником такого «замещения» и правомерно признание момента совершения открытия или предложения изобретения, положим Рудольфом Дизелем двигателя с компрессионным воспламенением, что прямо указывает на практику замещения порядка выражения предметного начала на картину события изыскания некоего предмета в опыте познания. Тогда если подобную разновидность отношения замещения расценивать в качестве возможной формы некоей общей типологии, то следует ожидать выделения и неких следующих форм, так или иначе принадлежащих общей типологической градации «ситуативного замещения». В таком случае, какие именно подобного рода формы и следует предполагать, если признать полем поиска нечто корпус словоформ естественного языка? Конечно, к числу такого рода форм прямо правомерно отнесение равно и возможности ситуативного замещения места временем (30 минут пешком), периода времени по ситуации (зимний день), качества по признанию (излюбленный) и специфичности по ситуативной адаптации (столовая ложка и речной теплоход). Более того, продолжить данный перечень дано и замещению продолжительности или позиционирования тогда уже на «эффект» меры (исторический этап), как и предметного качества - на характер проникновения (салонная поэзия). Каждая представленная здесь форма – не иначе, как непременный пример замещения предметной специфики равно и на специфику нечто «ситуативного контура» обретения того или иного предмета.

Здесь не только фактическое изобилие возможных примеров, но и ожидаемое достаточное число такого рода типологических форм и обусловят необходимость рассмотрения некоторых проблем семантического свойства. В частности, дано ли такой «альтернативной» практике синтеза образа, как ситуативное замещение обнаружить и большую (или, напротив, меньшую) эффективность присущей ей функции построения представления в сравнении с предметной картиной? И возможно ли в этом случае согласие с оценкой, что природа подобного рода замещения – не иначе, как прямое улучшение репрезентации некоего явления в опыте или большая наглядность ситуативной образной основы в ее сравнении с предметной схемой презентации? Более того, правомерно ли признание и принципиальной возможности перехода от всякого рода косвенной иллюстративности к нечто в строгом смысле слова описательной адресации? Как нам дано понять, поставленным здесь вопросам вряд ли дано предполагать простой и однозначный ответ, а потому и предложение ответа на них следует расценивать как заслуживающее отдельного рассмотрения.

Огл. Характерное качество средств описательной адресации

Итак, теперь нам следует предпринять анализ такого предмета, как обустройство неких механизмов, столь органичных для естественного языка. А именно, нам следует рассмотреть порядок действия механизма представления понятия не просто как фонетического «индикатора» наличия предмета, но и представления понятия как формы синтетически образуемого средства индикации, воспроизводимого посредством комбинирования смыслов в целях репрезентации некоей далеко не гомогенной специфики. При этом нам равно потребуется принятие допущения, что функцию средств репрезентации подобного рода специфики дано исполнять смыслам, уже всяким образом принадлежащим числу особых «образующих» форм вербальной индикации. В частности, для такого рода опыта, чему и дано составлять собой фундамент системы понятий естественного языка, таким семантическим формам уже не дано претендовать ни на что более помимо статуса «комментирующего уточнения», исполняя, по существу, ту же функцию, что характерна и выражению «верхняя одежда из плотных шерстяных тканей». Но важно, что на фоне подобной простоты повседневного общения теперь уже специальному описанию, наподобие криминалистических заключений, медицинских «анамнезов» или описания предметов из музейных коллекций дано обнаружить практику и распространенного перечисления характерных особенностей, собственно и выражающих существо предмета или явления. Казалось бы, подобного рода сугубо «специальные» формы понятийного синтеза – то не иначе, как характерно специфические сферы вербальной коммуникации, но, как нам кажется, такой вывод все же несколько преждевременный. Чтобы пояснить нашу позицию, мы и позволим себе прибегнуть к следующему примеру.

Положим, мы направляем кого-либо из близких за покупками и ожидаем от него приобретения чего-либо или «подешевле», или, положим, какого-либо «полуфабриката». В этом случае возможность достижения цели уже следует связывать с совершением далеко не элементарной операции идентификации: в одном случае «детального» сравнения стоимости, часто приводимой в соответствие посредством весовой меры, в другом – с привлечением понимания такой особенной реальности, как специфика лишь предварительного состояния «готовности». Или, другими словами, при стоимостном выборе не избежать обретения и сложного представления, приводимого к специфике продукта, формату фасовки и унифицированному принципу приведения, при подборе полуфабриката – обретения представления о процессе готовки как череде операций вначале разделки и комбинирования сырых компонент, а далее - горячей обработки.

Тогда задача обретения такого рода сложной понятийности уже в ее качестве задачи приведения к подобным условиям комбинации исходя из неких сложных начал откроет для нас возможность и той обратной реконструкции, что позволит обретение представления о нечто базисной вербально вносимой образности, образующей такие сложные описания как нечто тождественное «фигуре комбинации». То есть – здесь следует обратиться к представлению примера, вполне возможно, не характерного для той реальности, где дано действовать некто человеку, хотя и способному к усвоению вербальной адресации, но, допустим, лишенного представления о стоимостной специфике «дороже» или «дешевле». В таком случае, как именно следует построить разъяснение этому человеку подобной возможности? Очевидно, следует начать с сообщения ему понимания, достаточного для пояснения специфики продукции разных производителей располагать таким же в точности составом или обеспечивать ту же функциональность. Далее здесь следует создать у него представление о праве каждого производителя в части назначения желаемой им цены предлагаемого продукта, а не подчинения правилу задания обязательного уровня цен. Далее следует объяснить суть принципа «купить дешевле», собственно и означающего некую проверку, вслед за выбором типа продукта, в целом ситуации предложения по условию наличия аналогичного по характеристикам, но продаваемого за меньшую цену продукта. Кроме того, в подобное объяснение следует включить и рассуждение об отличающем нас представлении, благодаря которому и возможно определение «значимых» и «незначимых» особенностей продукта, - что нам действительно представляется важным в качестве продукта, а чем из отличий продукта можно и пренебречь.

То есть здесь нам при помощи вербальных средств и дано обрести возможность «просвещения» адресата на предмет обретения представления о реальности некоей специфики, прямо предполагающей инициацию неоднородности или многообразия, что имеет место при задании принципиально значимых условий, служащих для отождествления нечто «продукта». Иными словами, подобным образом нам и открывается возможность преуспеть в задании некоей конфигурации той исходной картине явления или комплекса обстоятельств, когда простая ситуация «приобретения продукта» обретает и перспективу расширения структуры некоего присущего ей признака в представлении о «различии в характеристике цены». Или, если прибегнуть к предельному обобщению, то нашему синтезу, использующему знакомые адресату образно-вербальные структуры, дано выработать у него идею новой формации, но не просто как «идею формации», но - как идею формации, «подразумевающей модальное разнообразие вариантов».

В таком случае уже некое последующее осмысление представленного здесь примера и позволит нам построение своего рода «теории» описательной адресации. Так, если некоему построителю интерпретации дано обнаружить способность ассоциации с присущими ему представлениями еще и специфики присущей им разомкнутости в смысле использования в еще неизвестных ему комбинировании или синтезе, то тем самым он открывает свое сознание для введения посредством нового комбинирования тех понятий, что теперь лишь ссылаются на эти исходные. Тем не менее, подобного рода началу «разомкнутости» дано будет вступать в игру не иначе, как на условиях привлечения круга понятий, непременно фиксирующих лишь предметное, но никак не ситуативное начало. А само собой «предметности» такого рода предметных понятий и следует состоять в как таковой способности обнаружения присущих и самой определяющей их природе нечто качеств контактности. Если, напротив, мы предпримем попытку подобного рода «стыковки» уже по отношению понятий пусть не абсолютно, но в силу действия неких актуальных условий замкнутых в свои «изолированные миры», то в этом случае наша попытка реализации такого рода «семантического захвата» явно обречена на провал. Однако и наш анализ ситуации подобного рода «фиаско» мы все же позволим себе вынести в некий отдельный раздел.

Огл. Специфика ситуативного понятия - «блокировка разомкнутости»

Как бы то ни было, но вряд ли правомерно усомниться в том, что и ситуативному понятию «как понятию» дано предполагать реализацию посредством употребления уже как нечто «вызова» или же «адреса», собственно и позволяющих «выход» на те или иные образ или вербальную комбинацию. Тем не менее, в чем мы уже предпочли априори усомниться, дано ли подобному понятию означать и наполнение доносящей его вербальной формы то и должной иллюстративностью? Непременную специфику предметного понятия, насколько нам дано судить, дано составить его способности развертывания в нашем сознании некоей галереи вовлекающих его денотат ситуаций, но мы сомневаемся, что такую же функциональность дано обнаружить и ситуативному понятию. Например, если корова это и суть то, что питается зеленым кормом, приносит теленка, доится и содержится в стойле, то способны ли швейцарский сыр, продукты Майкрософт или финские домики вызывать в нашем сознании столь богатые ассоциативные ряды?

Тогда первое, что подобает отметить - та специфика нашего рассуждения, что допускает его ведение лишь на сугубо условном уровне, лишь в порядке рассмотрения некоего гипотетического и потому «строго соответствующего» своему формату понятия, непременно наделенного и нечто «сугубо ситуативной» природой. Условно подобного рода понятие мы склонны определять как никоим образом не содержащее ни вербальной, ни образной возможности адресации к тому наполнению, что в смысле выражаемой им сущности и допускает отождествление как «предметное». Тогда уже посредством «образной картины» подобная форма отношения и позволит изображение как та в известном отношении абсурдная ситуация, когда законы, явления и единицы измерения в науке вошло бы в привычку называть именами королей, а города и территории - именами ученых. В противоположность этому реальные ситуативные понятия часто либо не отождествляются в качестве ситуативных, как в случае безразличия пьющего «портвейн» к этимологии этого имени, либо же подобного плана ситуативность, что отличает те же «английский завтрак» или «закон Ома», это и указание источника происхождения или случая и обстоятельств ознакомления с данным явлением.

Тогда положение, исключающее любую возможность углубленного осмысления понятий, даже условно не выводящее и на «след» в подобном направлении и завершается образованием или сугубо ситуативного имени или такого имени, что в известном отношении «практически» тождественно специфике ситуативного. И тогда если условно «для языка в целом» и невозможно представить образование подобных имен, то для ситуации «контакта субъязыков» подобный результат как бы «вполне предсказуем». Представители маргинальных сообществ могут свободно общаться между собой на жаргоне, и при этом их беседа практически непонятна не владеющим жаргоном, а объяснение ученым научных проблем профану равно препятствует и сложность для ученого в части подбора своего рода средств «переложения» научной терминологии на круг понятий из корпуса бытовой лексики. Причем существу подобной проблемы дано заключаться не только в характерном ученому недостаточном лексическом опыте при подборе понятий, но и в отсутствии в как таковом опыте носителей естественного языка таких ситуаций или объектов, чья специфика хоть как-либо походила на специфику объектов макро и микромира и тому подобное. То есть если для языка истинная ситуативность понятий и немыслима, то для случая соприкосновения субъязыковых зон возможно порождение и такой условной ситуативности, чему дано означать и обращение неких лексических форм равно и такого рода формами, что допускают идентификацию для внешнего субъязыка уже как «понятия языка чего-либо».

Тогда тем обстоятельствам, когда восприятие некоего высказывания будет дано сдерживать подобного рода непреодолимому ограничению, и дано вести к тому, что в распоряжении слушателя не оказывается и какого-либо «ключа», позволяющего ему хоть каким-либо образом «разомкнуть» или определить подход к осознанию смыслового наполнения некоего именования. Картина подобного рода ситуации, пусть она даже и не представляет собой в истинном смысле явления пополнения лексического корпуса собственно ситуативным именем, и будет воспринята нами как аргумент, достаточный для квалификации условного «сугубо ситуативного» имени то и как лишенного всякой разомкнутости.

Огл. Очевидная иррациональность «ситуативного закрепления» понятия

Насколько нам дано судить, представленный выше анализ естественного или искусственного ситуативного закрепления содержательного начала понятий всяким образом достаточен в его обращении основанием анализа специфики функциональной достаточности описания уже как нечто предпочтительного порядка использования имен, выбора в пользу ситуативного или предметного формата именования. Кроме того, нашей интуиции дано вознаградить нас идеей, что теология, идеология или наука математика странным образом предпочитают употребление ситуативных имен, для физики более характерен процесс диверсификации изначально ситуативных обозначений, а химия (в идее «номенклатуры») или арифметика более склонны к предметной форме именования. Любопытство в подобном отношении дано обнаружить и такому обращающему на себя внимание явлению, чем правомерно признание практики «синтетически-ситуативной корреляции», когда намерение придания некоему имени качеств интегрального фактически будет наделять его и ситуативной спецификой. Классический образец подобного рода «транскрипции» и дано показать речевому употреблению понятия «марксизм», любым образом отражающему реальность разнородной комбинации специфических теорий, непременно определяемой в значении интегральной формы вне зависимости от той предметной специфики, что характеризует данная теория в предлагаемых ею решениях. Практически аналогичной специфике «синтетического коррелята» дано отличать и присущее естественному языку употребление понятия «бизнес», отождествляющего хозяйственную деятельность в статусе прибыльно-ориентированной вне зависимости от формы ведения активности. В подобном отношении описанию, употребляющему понятие «марксизм» взамен имени «теория классового общества» или вместо имени «философский материализм» и дано обнаружить специфику тяготеющего к ситуативному, а не к предметному способу раскрытия выражаемого им содержания.

Или если условное «описание вообще» характеризовать в значении множества случаев употребления свободно избираемых понятий, то здесь возможно использование и статистических методов выделения в корпусе текста процентных долей ситуативных и предметных понятий. Однако, как можно допустить, такому решению дано носить характер поверхностного, то есть, – вряд ли предполагать обращение формой должным образом достаточного анализа предмета предпочтения, отличающего того или иного построителя описания в части употребления способа ситуативного или предметного описательного синтеза. Тогда уже, поскольку наши симпатии явно на стороне «предметного» способа синтеза понятий, а ситуативный способ мы склонны определять как допустимый лишь постольку поскольку, то мы и предпримем попытку реконструкции поступка введения в действие ситуативного понятия.

В таком случае правомерно предположение возможности становления и какой-либо из ситуаций следующего ряда: ученый совершает открытие, носители одного языка знакомятся с понятием, присущим другому языку, в некоем географическом районе создают новый продукт или товар. Тогда процесс введения в язык нового обозначающего данную сущность понятия, не важно, в силу объективных или субъективных факторов, может последовать не только в направлении предметно-грамматического синтеза, но – последовать и в направлении куда более простого приема образования имени за счет указания ситуативной специфики. Причем не существенно, чему именно дано определять подобное положение, или это фамилия гениального ученого, а – равно кличка любимого кота открывателя данного эффекта, важно, что с предметной точки зрения подобная форма отождествления не позволит выхода к какой-либо возможности понятийной разомкнутости. В таком случае условным «предметным началом» подобного понятия и правомерно признание выбора ссылки на некие специфические «конструкции раскрытия», главным образом, на то или иное описание или определение. А тогда как таковому подобному условию и дано предполагать обращение источником знакомой по множеству примеров стилистики рассуждения с использованием ситуативно определяемых понятий. В частности, научному тексту в таком случае дано строиться как порядку адресации читателя к некоей внешней ссылке: «основываясь на известном науке определении эффекта Мурзика, мы…». То есть подобного рода описанию и дано предполагать построение не как целостному описанию, но как описанию, представляющему собой нечто «центр агломерации» связанного с ним вспомогательного комментария. Подобной специфике фактически и дано означать обращение изложения некоего предмета своего рода «естественным гипертекстом», где место характерного образного или слагаемого подкрепления предполагает отведение и нечто системе «понятийного паломничества» к тому или иному вспомогательному комментарию, собственно обеспечивающему понимание раскрываемого содержания.

А отсюда как таковое развитие анализа природы ситуативных понятий и позволит его построение на основании задания и такого начала, как различия в специфике формата определенного выше понятийного паломничества, хотя это решение не лишено и известной грубости. То есть – тогда следует принять во внимание и как таковой характер вспомогательного комментария, а равно и специфику конечности/перспективы продления каждого из адресов, указываемых в «комплексе комментария». Но в этом случае притом, что первой из предложенных нами характеристик дано обнаружить и совершенную очевидность, то вторую подобает сопроводить и нечто необходимым пояснением. В таком случае для простоты следует прибегнуть к представлению примеров трех известных философских понятий, таких, как «австромарксизм», «неокантианство» или «извращенный марксизм-ленинизм». Скорее всего, подобных же качеств следует ожидать и от понятий наподобие «нового французского модернизма» как и названия течения «новые левые». Специфике подобных понятий и дано заключаться в том, что для раскрытия их содержательного наполнения уже недостаточно подкрепления то и не более чем описанием, но – не избежать описания равно и базисного ситуативного имени «кантианство», а далее – представления той модификации, чем и дано оказаться подобного рода «новой версии». Отсюда характеристику «перспективы продления» того понятийного паломничества, что дано порождать использованию имени «неокантианство» и следует определять как равную нечто предполагающему его заключение в «две стадии» процессу раскрытия подобного рода содержательного наполнения.

То понимание, чему дано открываться в подобном анализе, - это представление о том, чему именно дано предполагать отождествление как нечто источнику затруднения для всякой возможности прямого последовательного извлечения содержательной составляющей из некоего употребляемого понятия. Природой подобного рода затруднения и правомерно признание неизбежности обращения к совершению акта в известном смысле гипертекстового серфинга по вспомогательным структурам описания, то есть, фактически, потребности в дополнительном описательном обслуживании, и, в дополнение, неизбежности и как таковой сложности употребления характерного вида конструкций, непременно предполагающих «описательную пролонгацию». Кроме того, природу затруднений, вызываемых употреблением понятийных форм, не знающих специфики эффективной иллюстративности вне их описательной пролонгации, дано составить и необходимости для ведения мышления еще и употребления расширенного мнемонического подкрепления некоего используемого понимания. Поскольку рассуждение уже практически исключает его построение в отсутствие отчетливого понимания предмета, собственно и определяемого как нечто мыслимое в подобном рассуждении, то использование в нем ситуативно определяемых понятий потребует в момент осуществления мышления еще и удержания в памяти всего объема поддерживающей их описательности. Такое, что очевидно, не осуществимо в только лишь кратковременной памяти, а, следовательно, не избежать здесь и обращения к инструментарию мнемонического запоминания, и, потому, и привлечения существенного объема тех представлений, что предполагают включение в процедуры и поступки совершения мышления. Такого рода «дополнительная нагрузка» и есть не иначе, как нечто явно затрудняющее совершение мышления избыточное обременение, но, тем не менее, характерной привлекательности ситуативного способа присвоения имени все же дано «соблазнять» создателей описаний на употребление такой «более легкой» формы обозначения.

Огл. Потомки «косвенных форматов» - сюжетно-предметные гибриды

Всякому обладателю пусть и характерно скромного опыта чтения научного текста дано иметь представление о заполнении подобного текста множеством «переходов в прыжке» – «о чем мы поговорим ниже», «о чем мы уже сказали выше» и т.п. Самому факту использования при построении описания такого рода средств, чем и дано послужить нечто «операторам блоковой адресации», дано указывать на специфику построения таких описаний непременно как «даваемых по частям», иными словами – как предполагающих не всегда последовательный порядок прочтения. Конечно, с одной стороны прямая причина использования подобного рода формы – сама собой естественная ограниченность «семантической емкости» блока текста, вполне естественная для текста как для далеко не безупречного средства выражения представлений. Так, хотя тексту и дано предполагать непременные «за и против» объема его возможностей, тем не менее, нам все же следует уделить внимание и несколько иному, скорее субъективно придаваемому тексту ограничению ресурса его содержательной емкости. То есть – здесь следует обратить внимание на столь характерное для текста перераспределение объема передачи значимости между предметным наполнением и подключением к нарративу ссылочных указателей, причину чего, на наш взгляд, и дано составить преобладанию в ряде разновидностей построения текста тех же понятий ситуативной природы.

Другими словами, содержанию, составляющему собой предмет повествования текста и задаваемого как изъясняемая таким текстом предметно значимая существенность, дано принимать форму представленного посредством то и нечто «распределенного» описания, что любым образом имеет место при придании тексту формата «литературный источник». А далее как таковому заданию подобного порядка дано означать реальность и таких последствий, как специфика достаточности образуемого сообщения уже в части «воссоздания представления» об излагаемом содержании при его очевидной недостаточности тогда уже под углом зрения пригодности используемых характеристик для совершения акта «включения» данного объекта в те или иные структуры мира. Такого рода всяким образом лишь «узкую» достаточность функции представления и следует характеризовать как нечто особенные обстоятельства ограничения «потенциала» некоего понимания то и не более чем характерно «скудными» возможностями «функционала построения описания».

А далее настоящее рассуждение следует продолжить и мыслью о существовании в вербально реализуемой практике понимания некоей «вертикальной интеграции», собственно означающей зависимость между качеством используемых понятий и типом композиции изложения. Если семантике некоей схемы построения понятия дано предполагать и ту форму привязки к манере изложения, что не иначе, как будет означать своего рода «параллельное течение» процесса «воссоединения» предыдущих установлений с новыми дополнениями, то, напротив, использованию ситуативных понятий дано предполагать иной порядок подключения в повествование. Такого рода практике дано принимать вид нечто регулярного дополнения последовательного текста внесением различного рода «оговорок», или –насыщения текста позициями для совершения «прыжка» в целях заимствования необходимого уточнения. Или, другими словами, описание на основе построения последовательности или «цепи» своего рода «предметных связей» - это любым образом система «приводимых» зависимостей, понятий, способных появляться в силу опережающего их появление появления других понятий, то описание на основании задания ситуативных связей – явно иная реальность. В этом случае и дано иметь место как бы «опережающему» предложению понятий тогда уже с их последующим истолкованием. Данное обстоятельство и позволяет оценку, что использованию ситуативных понятий не иначе, как и дано порождать такие эффекты как такового использования, как «литературность», «сюжетность», «распыленность», далеко не способствующих успеху мыслительного представления предмета и не облегчающих усвоение сущности на основе некоторого рода интегральной интерпретации. Как только автор некоторой идеи высказывает утверждение, что ее осознание требует ознакомления с текстом и вообще как такового соблюдения условий литературного порядка погружения в содержательное наполнение, то незамедлительно и проясняется, что его следует определять как явного приверженца использования ситуативных понятий.

Тем не менее, даже повествование, характерно тяготеющее к использованию литературных приемов, и в чем в массе содержащихся в нем понятий дано преобладать ситуативным понятиям равно следует определять как предметное. Однако и само собой наличию подобного рода «склонности» равно дано означать, что предмет данного повествования в какой-то мере дано отличать и известному «изоляционизму» и, более того, и вполне возможной алогичности. Такому предмету часто и дано представлять собой некую собирательность множества образных и вербальных подкреплений, но – одновременно исключать и наделение значением продукта той естественной для мира изменчивости, что и обращает всякую сущность непосредственно вовлеченной в среду ее ближайшего окружения.

Огл. Естественный язык и «бинарная природа» присущих ему понятий

Прямой итог выполненного выше анализ – представление о действительности двух типов понятий, предметного и ситуативного, другое дело, что методологическое начало данного анализа все же дано было составить исследованию никак не реальных, но – неких идеальных, «условных» понятий. В данном отношении правомерно признание существенным, что реальным понятиям или понятиям естественного языка уже не дано предполагать отождествления строго в значении либо предметных, либо – не иначе, как сугубо ситуативных понятий, поскольку структурам интерпретации, что лежат в основании их синтеза, дано привносить в эти понятия и то, и другое начало. Реальности такого рода качеств и дано определять собой понимание, что всякое понятие естественного языка, не позволяющее его отождествления в значении прямой образной проекции, тогда следует определять и как нечто комбинацию одновременно и предметного, и ситуативного начала. Тем не менее, подобной специфике в большей мере дано отличать те понятия, чему дано знать и порядок образования посредством осознания смысла, отличающего некий выполняемый нами акт рефлексии. В частности, подобная оценка и допускает подкрепление примерами таких понятий, чем и правомерно признание понятий точный и искаженный. С одной стороны, таким понятиям дано содержать и некое представление о порядке вещей, с другой – наследовать и некоему характерно субъективному началу. Или, другими словами, всякое «точный» – это любым образом воспроизводство в подобной характеристике равно и неких «требований точности». Аналогичной же специфике дано отличать и некое понимание чего-либо как «искаженного».

Если от группы понятий, образуемых как «последствия рефлексии» перейти тогда к понятиям из области характеристик, определяющих собой нечто предметные формы ведения активности, положим, что к таким понятиям, как строительный, метательный, пишущий, нарративный, то им в преобладающей части все же дано носить предметный характер. Однако любому из них непременно дано содержать и нечто элемент качественной планки, собственно и позволяющий отделение действия, хотя предметно и подобного, но и не наделенного в точности таким же смыслом. Причем как таковая специфика подобного рода «качественной планки» вряд ли должным образом объективна и куда в большей степени субъективна, собственно и обращаясь отпечатком уровня сложности синтеза как таковых когнитивных начал подобного понятия. Однако подобной сложности уже определенно не дано предполагать отражения в само собой направленности подобного синтеза, и, в частности, «строительству» дано предполагать понимание в значении вида деятельности, лишь более совершенного, нежели примитивное «простое сооружение», и операция «постройки дома» это непременно операция и более высокого статуса по сравнению с «сооружением» хижины. Точно так же и «метание» будет предполагать характерное разотождествление с «отбрасыванием», «писание» - с «оставлением заметок», а «нарратив» явно будет отличать и более глубокий смысл, нежели то же «сбивчивое изложение».

Причем здесь никоим образом не следует упускать из виду предмета той тонкой грани, что и отделяет понятия «рефлексивного происхождения» от группы понятий, позволяющих признание средствами фиксации «прямой активности». Характерным примером подобного различия и правомерно признание различия между понятиями «статический» и «неподвижный». Если посредством употребления «неподвижный» нам и дано обнаружить осознание нами возможности прямой констатации характера «вовлечения в деятельность» некоего объекта в некоем окружении, то его, казалось бы, синониму дано означать и нечто иное. Понятие «статический» – любым образом представление строгого знания о нечто возможности отождествления некоего порядка организации как определяемого наличием у него комплекса неизменных связей скрепления. Тогда для более точного истолкования и «неподвижность» - это не более чем основание для игнорирования нами некоего объекта в качестве носителя собственной активности, когда «статичность» - то и основание для применения определенных средств, в частности, математического моделирования некоторой системы связей. Характеристике «статический» тогда непременно и дано предшествовать пониманию действительности средой, характерно открытой для построения когнитивных моделей.

Тогда состоявшееся здесь обретение картины как бы «нестрого контура» бинарной природы реальных понятий и позволит нам обращение к анализу существа проблемы «предметности - ситуативности» теперь уже по отношению понятий естественного языка, обозначающих вещественные предметы. Здесь, первое, практически каждому широко употребляемому понятию, топор, котлета, штора, крапива, - и дано предполагать приведение то непременно к образному, но никак не синтетически определяемому подкреплению. Даже если именные формы ряда такого рода понятий, положим, отвертка, складень, ручка, заслонка, непременно позволят признание как явные порождения вербального синтеза, фактически подобный синтез будет допускать забвение и испытывать участь полного вытеснения как таковой функцией образного подкрепления. По существу, по отношению круга понятий, определяемых как «имена вещей» и как таковому выделению присущих их вербальному синтезу предметной и ситуативной составляющей дано обретать смысл лишь в случае определения характера тех или иных уже непременно лишь «эпизодически употребляемых» понятий. Понятиям медицинская справка, противогаз, аудиоштекер или клише непременно дано представлять собой понятия, что обозначают предметы прямо принадлежащие неким специфическим сферам востребования, откуда им дано предполагать помимо предметной компоненты и ситуативную составляющую задания «характеристической специфики» отождествляемого ими предмета. То есть – если «медицинская справка» это справка, выданная медицинским учреждением, то иногда в понимании ее пригодности как «справки» может оказаться значимой и административная принадлежность выдавшего ее учреждения.

Конечно, вполне возможно, что безбрежный океан понятий естественного языка не исключает появления там и чистых форм предметных и ситуативных понятий, но подобная проблема вряд ли позволит признание как собственно философская. Напротив, принцип качественной планки непременно и есть нечто «элемент структуры» любого из понятий человеческого языка. Как таковое подобное существенное обстоятельство и позволит нам признание специфики бинарной природы фактически любого из понятий, принадлежащих естественному языку.

Огл. Заключение: неведомая лингвистике «вертикальная интеграция»

Настоящие размышления явно не преследовали цели выполнения определенной работы ни за лингвистов, ни за философов. Нашу цель мы понимали куда как скромнее и видели в утверждении не более чем единственного тезиса. А именно, заявляемый нами тезис и есть нечто определение, что понятийное начало в естественном языке не тождественно наличию некоего обособленного конструкта, непременно выделяющегося качеством принадлежности определенному «уровню». Напротив, понятийному началу непременно дано предполагает обращение и такого рода субъектом вертикальной интеграции, чему уже дано действовать на поле всего многообразия предоставляемых языком инструментов фиксации смысла. Тогда порождаемые вербальными практиками понятия и не следует отождествлять в значении представлений о некоей локальной тождественности между не более чем «данной интерпретацией и данным денотатом», но непременно следует адаптировать к условию приведения в действие некоего «набора требований». В частности, установкам подобной адаптации и дано исходить из требований, собственно и позволяющих ассоциацию таких представлений в понятийный синтез уровня описаний, и, одновременно, и из требований, задающих условие разложения содержательного начала понятия на уровне отдельных «связей построения ссылки» (субпредметной референции).

Тогда уже спецификой подобной схемы и правомерно признание присущего ей очевидного несоответствия той парадигме лингвистики, что прямо предполагает выделение «понятийного качества» слова вне его связи с понятийным качеством употребления и понятийной функциональностью предшествующих вербализации простых ассоциаций. Для лингвиста не существует (классическая лингвистика подобного как бы «не знает») проблемы разделения языка на множество разновидностей лексики и множество ситуаций построения речи, где одному и тому же предмету дано требовать применения к нему тогда уже различных понятийных эквивалентов. Например, такое явно справедливо в собственно отношении случая «игрового» порядка общения, где «партию продавца» и следует понимать партией превознесения товара, а «партию покупателя» - партией сомнения в его достоинствах.

Однако более фундаментальным в подобном отношении правомерно признание как такового рассмотренного нами предмета характерной зависимости между отличающим понятие «понятийным качеством» и опытом понимания. В частности, некто понимающий может располагать возможностью наработки подобного опыта равно, что в силу проявляемой им любознательности, и, равно, благодаря вовлечению в усвоение и некоего потока данных. И тогда в первом случае конструирование понятия в большей мере будет предполагать привлечение предметного тяготения, а в другом – уже в большей мере обнаружит и возможную связь с использованием ситуативных приемов описания. Собственно подобную основу и следует понимать непременным началом всякого анализа языков, лексических форм и нарратива в как таковом характерном для них значении форм, соответствующих тому или иному «уровню диверсификации» практики понимания.

03.2010 - 05.2020 г.

Литература

1. А. Шухов, "Много и одно", 2009

 

«18+» © 2001-2021 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.