Отношения взаимного нормирования
между типом понятия и характером описания

Шухов А.

Содержание

Философия мыслит, а если и не мыслит, то привержена изображению себя мыслящей сущности непременно принадлежностями конечных классов, например, феноменов или рефлексии, материального или идеального. Естественный же язык по столь свойственной ему «естественной» свободе все больше обнаруживает привычку пренебрежения всяческими правилами, даже формулируемые и в небесной выси рафинированного научного мышления, лишь сообразуясь с требованиями практической эффективности коммуницирования посредством употребления подобающего обозначения. Собственно оператор, что и практикует коммуницирование в пределах доступного ему «жизненного пространства» явно предпочитает способность знака эффективно налагаться на определенный денотат, чем просто возможность следования нечто пусть и заданным с научной достаточностью порядкам выражения некоей особенной специфики. Собственно функциональная достаточность подобной установки и позволяет носителю естественного языка с легкостью выстраивать понятия наподобие выражений «копеечная деталька» или «дальняя деревня», нисколько не смущаясь разноспецифичностью условных «начал», собственно и сводимых в комбинацию подобного рода «интегрирующего» понятийного модуса. Философия же, заявляя себя в качестве претендента на статус пусть и не совершенно строгой, но, тем не менее, «науки», и что только не делает, чтобы и заявить самое себя непременно удаляющейся от привычки обычной речи выражать нечто посредством комбинации разнохарактерных оснований.

Тем не менее, и философию, стоит, положим, и ей допустить, в ее, как она уверяет, строго научной форме коммуницирования, использование того же понятия «опыт», образуемого по канонам характерных и естественному языку практик отождествления, также будут ожидать сложности в определении точного объема начал подобного представления. Отсюда и формат «комбинации разнохарактерных оснований», определенно и отмечаемый у понятий совершенно разного происхождения и не будет предполагать признание спецификой непременно «наивных» практик синтеза интерпретации, и именно поэтому, как нам представляется, он и заслуживает более тщательного анализа.

Огл. Конфликт «единства сюжета» и предметной унификации

Если собственно требование понятности и мыслить не более чем «требованием понятности», то подобное понимание вряд ли будет заслуживать иной оценки, кроме непременно лишь признания заблуждением. Если понятность и рассматривать в качестве некоей функции «тяготения», то тогда ее и следует определять как вовсе не однонаправленную, но непременно многовекторную систему связей, собственно и наделенную не одним, но непременно множеством источников притягательности. И здесь пример не особо и сложных «житейских обстоятельств» и позволяет нам представление того варианта коллизии, что, собственно, и возникает в силу характерной специфики некоей ситуативной и предметной заданности. В частности, наше желание приобретения некоторой вещи может исходить из предметного представления о некоем оптимуме и ситуативного представления о некоей доступности; мы знаем, что лучшее качество определенного продукта реализовано в определенном товаре, но данная торговая площадка, скажем, ближайший магазин, иногда просто не обеспечивает предложение данного продукта. Собственно и открывающаяся в подобных обстоятельствах ситуация наложения исходно на «собственно предметное» качество теперь уже и ситуативного ограничения и исключает наше объяснение нашего выбора как сводящегося к простой операции оптимизации поступка, из чего и наше представление о такой возможности и принимает вид сложной функции, выражающей содержание поступка или действия адаптации. Вполне возможно, что здесь на конструкцию предметной специфики оптимальности и происходит наложение ситуативной конструкции «наличия»: я выбрал «лучшее из данного наличия». Как таковые подобные условия тогда и будут обращать и ту же нарративную конструкцию, собственно и раскрывающую последовательность нашей действий, непременно порядком отбора в некое множество не одних лишь однородных представлений, но здесь же и отбора тех представлений, что и позволяют демонстрацию полного спектра ограничений, значимых в смысле развития ситуации. Настоящее рассуждение тогда и позволяет нам введение некоего априорно принимаемого правила: всякое описание, непременно и опирающееся на «реальный ситуативный» контур, обязательно и будет предполагать исключительно обращение смешанной формой описания. Если, в том числе, и философ будет исходить не из того, как может быть рафинирован предмет его мышления, но, все же, из того, как, собственно, и реализуется ситуация его мышления, он равным же образом будет выстраивать и смешанную форму описания. Собственно подобный казус и заслуживает его несколько более подробного рассмотрения.

Тогда и вообразим себе условного философа, у которого развитие мышления и приводит его к осознанию коллизии «материи и сознания». Он пребывает в реальной ситуации, когда свою же собственную активность в сферах интерпретации и коммуникации и интегрирует в обобщающее представление о своем (или своем плюс других) «сознании», когда уже представление о психологически неподвластной ему самодостаточной идентичности предметов и интегрирует в представление о «материи». Сам он понимает мир именно потому, что «сознателен», а вещи обнаруживают способность предъявления себя пониманию непосредственно в силу отличающей их «материальности». Собственно и формирующаяся в его представлении картина поля, на чем и действуют два игрока «материя» и «сознание» тогда и не определяется им в качестве нечто развернутого данной ситуацией «актуального», но определенно и представляется как универсальная всегда реализуемая во всех тех казусах, где и возможна коллизия между человеком и вещественным миром. Подобному философу явно и не дано вообразить, быть может, и существования некоей альтернативной площадки, где, скажем, либо человек теряет контроль над собой или где сама конфигурация вещественности уже позволяет обращение мисконфигурацией. Для него явно не значимо то обстоятельство, что человек уже далеко не полностью способен избежать положения, предопределяющего утрату или дезориентацию чувствительности, как человека также отличает и склонность доверять интерпретационным фикциям, как и пренебрегать обстоятельством, состоящим в условии фактического приведения вещественности, могущей оказаться не целостностью, но единством конкурирующих начал. В частности, такого рода единством и следует определять наделенную спецификой напряженности вещественную совокупность (в частности, накачанную автомобильную шину). Следовательно, «перед взором» подобного философа и возможно раскрытие непременно панорамы лишь как бы «прямых источников» функциональности, соответственно создающих формы лишь своего рода «прямых свидетельств». Именно поэтому в его понимании «материя» и будет обретать тождественность субстрату прямого чувственного извлечения, а «сознание» - значение своего рода прямо идентичного индивиду признака уже собственно его пребывания в мире. Отсюда и выходящее из-под пера подобного философа описание когнитивной активности и будет представлять собой акт придания смешанной форме описания явно отсутствующего в ней качества предметной чистоты.

Итак, характеристику «целостности» сюжета, если и за ним и скрывается утрата контроля присутствующих в подобном сюжете элементов ситуативного «привнесения», и следует признать чреватой образованием квазипредметных мнимостей. В таком случае, каким же именно образом подобного рода мнимости и будут позволять представление в собственно корпусе лексико-понятийного аппарата, собственно и заявляя себя своего рода «наследниками» характерных особенностей собственно «сюжета» того или иного процесса обретения представлений? Например, в этом преуспевает такая весьма точная и даже служащая образцом точности наука как математика. Уравнения и теоремы, названные по имени доказавших и решивших данные проблемы гениальных ученых, будучи выраженными подобного рода названиями, фактически не обозначают никакого предметного содержания. Данные понятия служат не более чем некоторого рода вербальными вехами неких собственно и обозначаемых ими сущностей. В той же самой мере и такое известное название как шампанское в компании с французскими булками и пармской ветчиной и находит использование скорее в качестве условного знака, нежели вербального средства иллюстрации определенного предметного начала.

Но данное рассуждение все же и следует строить на условиях непременной правомерности принципа, согласно которому ряд понятий языка и позволяет определение в качестве «базисных» собственно в смысле их частой встречаемости в непосредственно и свойственном человеку образном мире. Как бы вербально не конструировались те же самые понятия «ботинок» либо «число», уже само по себе постоянное присутствие носителей подобных образов (равно и рефлексии) в составе обыденного опыта и позволяет их признание как еще и сопровождаемыми регулярным образным подкреплением (в случае числа - образностью «образа действия»). В таком случае и само по себе доминирование в практике истолкования содержательного наполнения таких понятий непременно начала образного подкрепления и придает вербальной специфике их синтеза «в качестве понятий» уже фактически положение своего рода «характеристики второго плана». Отсюда с общих позиций и следует ограничиться правомерностью оценки, что лишь в случае выхода функции поддержки понятности за пределы, в которых данное понятие и позволяет приведение к началам постоянного образного присутствия, и возможно вступление в действие теперь уже зависимостей словообразования, возникающих внутри непосредственно вербального мира.

В таком случае собственно следование заданным здесь ограничениям и позволит нам рассмотрение действительно имеющих место случаев ситуативного замещения предметных представлений. В частности, таковым и следует понимать случай научного открытия или изобретения, например, Рудольфом Дизелем двигателя с компрессионным воспламенением, что определенно и обнаруживает присущую ситуативному наложению способность выражения предметной стороны прямо посредством картины события изыскания данного предмета в опыте познания. Тогда если данный тип ситуативного наложения и определять не более чем спецификой подтипа некоего основного типа, то подобное решение и предоставит возможность выделения и других возможных подтипов, уже допускающих обобщение в единой типологической форме «ситуативное замещение». Тогда какие именно и следует предполагать варианты, если и определить полем поиска подобных вариантов собственно корпус понятийного инструментария естественного языка? Конечно, к числу подобных вариантов и возможно отнесение той же ситуативности представления места по времени (30 минут пешком) и времени по ситуации (зимний день), качества по признанию (излюбленный) и специфичности по ситуативной адаптации (столовая ложка и речной теплоход). Более того, в данный же перечень возможно включение и значимости по объемлемости меры (исторический этап), и, положим, локальности по характеру проникновения (салонная поэзия). Каждый из приведенных примеров и следует определить как указывающий не на предметное содержание, собственно и описываемое подобными понятиями, но именно и указывающий на некую возможность их отождествления посредством приложения признаков ситуативного наложения.

И тогда уже как собственно факт изобилия показанных примеров, так и достаточное число выделенных подтипов и позволят нам рассмотрение определенных проблем семантического свойства. В частности, следует ли понимать правомерным наделение ситуативно задаваемой системы образов спецификой или большей (или, напротив, меньшей) эффективности ее функции построения представления в сравнении с тем же предметным описанием? Можно ли предполагать, что природой подобной подмены и следует понимать возможность улучшения представленности некоторого явления в опыте или большую наглядность ситуативной образной основы в ее сравнении с предметной? Допустимо ли и в принципе предполагать переход из порядка модально заданной образности теперь уже в схему описательной адресации? Как нам представляется, названные здесь вопросы и, что немаловажно, последний из них определенно и не предполагают простого и элементарного ответа, и потому и собственно разъяснение присущей им проблематики и следует признать заслуживающим отдельного рассмотрения.

Огл. Специфика средств описательной адресации

Итак, теперь нам и следует обратить рассмотрение и на такой предмет, что и составляет собой специфику обустройства определенных механизмов, столь характерных для естественного языка. А именно, мы и рассмотрим здесь предмет действия механизма представления понятия не просто в качестве фонетического «индикатора» наличия предмета, но и непременно представления понятия формой синтетически выстраиваемого средства индикации, собственно и воспроизводимого посредством комбинирования смыслов в целях репрезентации неких характерных признаков. При этом мы и позволим себе допущение, что средствами подобной «репрезентации» признаков и следует понимать смыслы, непременно и принадлежащие числу особых «образующих» форм вербальной индикации. В частности, здесь существенно понимать, что для обиходной речи подобные синтетические формы и не будут претендовать ни на что более помимо статуса «комментирующего уточнения», исполняя, по существу, ту же функцию, что и характерна и выражению «верхняя одежда из плотных шерстяных тканей». Но важно, что на фоне подобной простоты повседневного общения теперь уже специальное описание, наподобие криминалистических заключений, медицинских «анамнезов» или описания предметов из музейных коллекций определенно и будет оборачиваться практикой распространенного перечисления характерных особенностей, собственно и выражающих существо предмета или явления. Казалось бы, в таком случае речь может идти не более чем о специфических сферах вербальной коммуникации, но, как нам кажется, такой вывод несколько преждевременный. Чтобы пояснить нашу позицию, мы и позволим себе прибегнуть к следующему примеру.

Положим, мы направляем кого-либо из близких за покупками и ожидаем от него приобретения чего-либо или «подешевле», или, положим, нужного нам «полуфабриката». Реализацию подобного предложения непременно и следует связывать с совершением далеко не столь элементарной операции идентификации: в одном случае это само собой «плотная» компарация стоимостных характеристик, часто и приводимых в соответствие через весовую меру, в другом - это следствие нашей способности понимания такой особенной реальности, как специфика лишь предварительного состояния «готовности». То есть в одном случае нашему адресату и следует прибегнуть к сложному представлению, приводимому к условиям характера продукта, формата торговой фасовки и унифицированного принципа приведения, в другом - равно прибегнуть к пониманию процесса приготовления еды как последовательности операций вначале разделки и комбинирования сырых компонент, а далее - горячей обработки.

Только что показанная картина и позволяет нам мыслить реальность понятий, вводимых лишь на основе использования некоей, мы и ограничимся такой характеристикой, предметно «прямой» диверсификации характера описания, предполагая тогда и возможность производного описания, что и покоится на использовании той вербально вносимой образности, что и образует это описание в качестве «комбинации связей». Здесь мы и позволим себе использование примера, возможно, и не характерного для реальности, где и будет действовать человек, хотя и способный к усвоению вербальной адресации, но и, допустим, не имеющий представления о стоимостной специфике «дороже» или «дешевле». В таком случае, что же нам и следует определять как наилучший вариант разъяснения ему подобной специфики? Очевидно, нам следует начать с сообщения ему понимания, собственно и раскрывающего способность продукции разных производителей обладать одинаковым составом или обеспечивать одинаковую функциональность. Далее нам следует создать у него представление о праве каждого производителя устанавливать желаемую им цену предлагаемого продукта, а не придерживаться некоторого обязательного уровня цен. Далее нам следует объяснить суть принципа «купить дешевле», собственно и означающего некоторого рода проверку, вслед за выбором типа продукта, в целом ситуации предложения по условию наличия аналогичного по характеристикам, но продаваемого за меньшую цену продукта. В данное объяснение мы неизбежно вынуждены будем включить и рассуждение о том отличающем нас представлении, благодаря которому и возможно определение «значимых» и «незначимых» особенностей продукта, - что нам действительно представляется важным в качестве данного продукта, а чем из присущих ему отличий можно и пренебречь.

Фактически здесь мы сугубо вербальными средствами и получим возможность «просветить» нашего адресата на предмет обретения им представления о реальности некоей специфики, собственно и предполагающей инициацию неоднородности или многообразия, что и имеет место при задании принципиально значимых условий, а именно служащих для отождествления нечто «продукт». Мы, таким образом, конфигурируем определенную феноменальную начальность, а именно ситуативный контур поступка «приобретения продукта», дополняя его посредством расширяющего его простую структуру признака многообразия «различие в характеристике цены». Или, еще более обобщенно, то наш синтез, использующий имеющиеся у адресата образно-вербальные структуры и создает у него идею новой формации, но не просто в значении «идеи формации», но и в значении идеи формации, непременно и «подразумевающей свою модальную многовариантность».

Собственно осмысление только что приведенного примера и позволит нам построение следующей «теории» описательной адресации. Если некий интерпретатор и наделен способностью ассоциации с некими присущими ему представлениями еще и специфики их разомкнутости в смысле использования в еще неизвестных ему комбинировании или синтезе, то тем самым он и открывает свое сознание для введения посредством нового комбинирования и ссылающихся на такие исходные специфики новых понятий. Тем не менее, как мы и позволим себе допустить, такого рода условие «разомкнутости» и будет допускать реализацию лишь на условиях привлечения круга понятий, непременно и фиксирующих одно только предметное, но никак не ситуативное начало. Собственно и принадлежащие данному кругу понятия, непременно и донося характерные образы конкретной «природы», в отличие от всего лишь модально присоединяемой ссылки на ситуативное условие, и будут позволять выделение в раскрываемой ими специфике и характерных подобной природе качеств контактности. Если же некое развитие обстоятельств, если и судить с позиций той или иной способности ситуативной аттестации, уже будет предполагать и введение фигуры нечто «инородной» природы, то здесь мы фактически и утрачиваем возможность реализации подобного «семантического захвата». Но и рассмотрению предмета подобной неспособности и будет посвящена уже следующая часть настоящего анализа.

Огл. Ситуативное понятие в его качестве «несродства к разомкнутости»

Очевидно, что ситуативное понятие как «все же понятие» и будет означать реализацию посредством его употребления определенного «вызова» или определенного «адреса», собственно и позволяющих «выход» на определенный образ или вербальную комбинацию. Тем не менее, в чем мы уже предпочли априори усомниться, способно ли подобное понятие означать еще и наполнение вербальной формы определенной иллюстративностью? Непременная специфика предметного понятия, как мы склонны судить, и будет сформирована способностью развертывания в нашем сознании некоей галереи вовлекающих его денотат ситуаций, но мы сомневаемся, что точно такая же функциональность будет отличать и ситуативное понятие. Например, если корова это и суть то, что питается зеленым кормом, приносит теленка, доится и содержится в стойле, то способны ли швейцарский сыр, продукты Майкрософт или финские домики вызывать в нашем сознании столь богатые ассоциативные ряды?

Тогда первое, что и следует отметить - это та специфика нашего рассуждения, что и предполагает его ведение лишь на сугубо условном уровне, лишь в порядке рассмотрения некоего гипотетического и потому и «строго соответствующего» своему формату понятия, непременно и наделенного «сугубо ситуативной» природой. Условно подобное понятие мы и склонны определять как не содержащее ни вербальной, ни образной возможности адресации к тому наполнению, что в смысле выражаемой им сущности и допускает отождествление как «предметное». Тогда уже посредством «образной картины» подобная форма отношения и позволит ее изображение как та в известном отношении абсурдная ситуация, когда законы, явления и единицы измерения в науке вошло бы в привычку называть именами королей, а города и территории - именами ученых. В противоположность этому реальные ситуативные понятия часто либо не отождествляются в качестве ситуативных, как в случае безразличия пьющего «портвейн» к этимологии этого имени, либо подобного плана ситуативность, что и отличает «английский завтрак» или «закон Ома» и обращается указателем источника происхождения или случая и обстоятельств ознакомления с подобным явлением.

Тогда и положение, исключающее любую возможность углубленного осмысления понятий, даже условно не выводящее и на «след» в подобном направлении и завершается образованием или сугубо ситуативного имени или такого имени, что в известном отношении «практически» соответствует специфике ситуативного. И тогда если условно «для языка в целом» и невозможно представить образование подобных имен, то уже для ситуации «контакта субъязыков» подобный результат как бы «вполне предсказуем». Представители маргинальных сообществ могут свободно общаться между собой на жаргоне, и при этом их беседа практически непонятна не знающим жаргона, а объяснение ученым научных проблем профану уже затрудняет сложность для ученого в части подбора возможности своего рода «переложения» научной терминологии на круг понятий из корпуса бытовой лексики. Причем существом подобной проблемы и следует понимать не только присущий ученому недостаток лексического опыта при подборе необходимых понятий, но и, безусловно, отсутствие в собственно опыте носителей естественного языка таких ситуаций или объектов, чья специфика хоть как бы походила на специфику объектов макро и микромира и тому подобное. То есть если для собственно языка истинная ситуативность понятий и немыслима, то для случая соприкосновения субъязыковых зон и появляется такая каузально порожденная ситуативность, чем и обеспечивает признание действительности тех лексических форм, что для внешнего субъязыка и допускают идентификацию лишь в качестве «употребляемых в» каком-либо высказывании.

Тогда если восприятие высказывания и сдерживает подобного рода непреодолимое ограничение, то в распоряжении слушателя и не оказывается никакого «ключа», позволяющего ему хоть каким-либо образом «разомкнуть» или определить подход к осознанию смыслового наполнения некоторого названия. Картина подобного рода ситуации, пусть она даже и не представляет собой в истинном смысле явления пополнения лексического корпуса собственно ситуативным именем, и будет воспринята нами как аргумент, позволяющий понимать условное «собственно ситуативное» имя непременно и не обеспечивающим никакой разомкнутости.

Огл. Иррациональность порядка «ситуативного раскрытия» понятия

На наш взгляд, выполненный выше анализ ситуативной специфики понятий и позволяет признание теперь уже как непременно достаточный и для собственно рассмотрения функционала описания как предпочтительного порядка пользования именами ситуативного или предметного типов. В подобном отношении наша интуиция и подсказывает нам мысль, что теология, идеология или наука математика странным образом предпочитают употребление ситуативных имен, для физики более характерен процесс диверсификации изначально ситуативных обозначений, а химия (в идее «номенклатуры») или арифметика в большей мере склонны именно к предметным формам именования. Любопытный характер следует отметить еще и у такого обращающего на себя внимание явления, чем и возможно признание феномена своего рода «синтетически-ситуативной корреляции», когда намерение использовать некое имя в качестве интегрального фактически и придает ему ситуативный характер. Классическим образцом подобного рода «транскрипции» тогда и следует понимать речевое употребление понятия «марксизм», собственно и отражающего реальность разнородной комбинации специфических теорий, непременно и определяемой в значении интегральной формы вне зависимости от предметной специфики, для которой данная теория и определяет предлагаемые решения. Практически тот же самый признак «синтетического коррелята» отличает и свойственное естественному языку употребление понятия «бизнес», отождествляющего хозяйственную деятельность в статусе прибыльно-ориентированной вне зависимости от конкретной формы экономической активности. Тогда некое описание, именно и употребляющее имя «марксизм» вместо имен «теория классового общества» или «философский материализм» непременно и позволит отождествление как тяготеющее все же к ситуативному, а не к предметному способу раскрытия отождествляемого содержания.

Или если условное «описание вообще» и характеризовать в качестве некоего массива многообразных употреблений свободно избираемых понятий, то тогда и следует предполагать возможность использования статистических методов для выделения в данном тексте процентных долей ситуативных и предметных понятий. Однако, как мы склонны допустить, подобное решение и обратится не более чем поверхностным, но отнюдь не должным образом глубоким рассмотрением проблемы присущего построителю того или иного описания предпочтения в части употребления способа ситуативного или предметного описательного синтеза. Тогда уже, поскольку в наших глазах «предметный» способ синтеза понятий непременно и предполагает признание в значении вполне достаточного способа воссоздания их содержательного наполнения, а ситуативный мы и склонны определять как допустимый лишь постольку поскольку, то мы и предпримем попытку реконструкции поступка введения в действие ситуативного понятия.

Положим, имеет место что-либо из следующего списка ситуаций: ученый совершает некое открытие, носители одного языка знакомятся с имеющимся в другом языке понятием, в некотором географическом районе создают новый продукт или товар. Тогда процесс введения в язык нового обозначающего данную сущность понятия, не важно, в силу объективных или субъективных факторов, может развиваться не только путем его создания посредством предметно-грамматического синтеза, но и посредством, как представляется, более простого приема образования имени за счет указания тех или иных ситуативных особенностей. Причем не существенно, что именно и послужит источником подобной ситуативности, или это окажется фамилия одного из гениальных создателей некоей науки, равно как и кличка любимого кота открывателя данного эффекта, важно то, что с предметной точки зрения подобная форма отождествления и не позволит выхода к какой-либо возможности понятийной разомкнутости. В таком случае теперь уже условным «предметным началом» подобного понятия и следует понимать выбор той или иной ссылки на некоторые специфические «конструкции раскрытия», главным образом, на то или иное описание или определение. Собственно подобное условие тогда и позволит его обращение источником знакомой по множеству примеров стилистики рассуждения с использованием ситуативно определяемых понятий. В частности, научный текст в таком случае и может строиться как порядок адресации читателя к некоторой внешней ссылке: «основываясь на известном науке определении эффекта Мурзика, мы…». То есть подобное описание собственно и будет предполагать построение не как целостное описание, но как описание, непременно и представляющее собой нечто «центр агломерации» связанных с ним субописаний. Подобная специфика фактически и будет означать обращение изложения некоего предмета своего рода «естественным гипертекстом», где уже место характерного образного или слагаемого подкрепления и будет отведено системе «понятийного паломничества» к тем или иным субописаниям, собственно и обеспечивающим понимание раскрываемого содержания.

Тогда и формат понятийного паломничества, собственно и выделенный нами в анализе ситуативно определяемых понятий, и позволит постановку вопроса о возможности пусть даже и грубой, но пока и хотя бы какой-либо оценки специфики иррациональности ситуативных понятий. А именно, здесь и следует понимать возможной постановку вопроса о собственно предмете объема тех субописаний, что и следует признать достаточными для раскрытия смысла данного понятия, так и о характеристике конечности/продолженности каждого адресов, собственно и образующих подобное множество. Если первое при всей своей неунифицируемости достаточно очевидно, то последнее нуждается в некотором пояснении. Возьмем для простоты примера такие три философских понятия как «австромарксизм», «неокантианство» или «извращенный марксизм-ленинизм». Скорее всего, точно таким же следует понимать и понятия «нового французского модернизма» как и название течения «новые левые». Для раскрытия подобных понятий недостаточно только одного описания, поскольку здесь непременно и следует признать необходимым собственно изначальное описание базисного ситуативного имени «кантианство», а далее - и представление той характерной для него трансформации, что и совершается над ним при образовании подобной «новой версии». Отсюда и характеристику продолженности вызываемого «неокантианством» понятийного паломничества и следует определять как соответствующую величине «двух шагов» вынужденного прослеживания поясняющих субописаний.

Тогда собственно философски обобщающим пониманием иррациональности ситуативно определяемых понятий и следует признать представление о том, что же именно и позволяет отождествление собственно в качестве функции затруднения для прямого последовательного ознакомления с определенным описанием. Как таковым существом подобного затруднения и следует определять как потребность в некотором гипертекстовом серфинге по некоторым описательным ресурсам, то есть, фактически, потребность в дополнительном описательном обслуживании этого конкретного описания, а кроме нее и специфическую трудность употребления характерного вида конструкций, непременно и предполагающих описательное продолжение. И одновременно как таковой трудностью употребления бессмысленных без описательного продолжения конструкций и следует признать ту же необходимость для ведения мышления еще и употребления расширенного мнемонического подкрепления некоего используемого понимания. Поскольку рассуждение практически и исключает построение в отсутствие отчетливого понимания предмета, собственно и выставленного в качестве мыслимого предмета, то и использование в нем ситуативно определенного понятия и потребует в момент осуществления подобного мышления еще и удержания в памяти всего объема поддерживающей его описательности. Такое, что очевидно, не осуществимо в одной лишь кратковременной памяти, а, следовательно, здесь потребуется и обращение к инструментарию мнемонического запоминания, и, поэтому, и привлечение весьма существенного объема тех представлений, что и предполагают включение в процедуры и поступки совершения мышления. Подобную дополнительную нагрузку тогда и следует определять как непременно и затрудняющее мышление бессмысленное обременение, но, тем не менее, все же кажущаяся простота ситуативного способа присвоения имени и «соблазняет» создателей описаний на употребление именно такого «более легкого» способа обозначения.

Огл. Потомки ситуативной модальности - сюжетно-предметные гибриды

Всякому наделенному пусть и достаточно скромным опытом чтения научных текстов, включая и настоящий текст, непременно и открывается возможность указания на заполнение подобных текстов выражениями, близкими по значению тем же «как было сказано», «о чем говорилось выше», «будет сказано ниже» и т.п. Сам факт использования при построении того или иного описания тех средств, что и позволяют отождествление как «операторы блоковой адресации», и будет означать специфику реализации таких описаний непременно как вводимых по частям, иными словами, и предполагающих построение непременно как задающие определенный порядок чтения. Конечно, с одной стороны явной причиной придания описанию определенного порядка прочтения и следует признать действие такого условия, как естественная ограниченность потенциала «семантической емкости» текста, собственно и характерная тексту как вполне определенному способу сообщения понимания. Текст (нарратив), скорее всего, равно же следует понимать и ограниченным неким пределом содержательной насыщенности, однако здесь мы все же обратимся к рассмотрению несколько иного, скорее субъективно влагаемого в текст ограничения присущего ему ресурса содержания. Здесь мы и поведем речь о столь характерном для текста перераспределении объема передачи значимости между предметным наполнением и заполнением ссылочным материалом, причину чего, что совершенно естественно, и следует видеть в преобладании в определенной группе текстов именно ситуативно определяемой понятийности.

Некое содержание, собственно и означающее предмет повествования некоего текста, непременно и задаваемого как изъясняемая текстом предметно значимая существенность, и принимает форму представленного посредством «рассредоточенного» описания, если построение текста и принимает характерную форму «литературного источника». Тогда обозначенное здесь положение и следует признать источником такого недвусмысленного следствия, как достаточность подобного рода сообщения в части «воссоздания представления» об излагаемом содержании при его же очевидной недостаточности в смысле пригодности подобных характеристик для совершения акта «помещения» подобного объекта в структуру или субструктуру мира. Подобного рода непременно «узкую» функциональность способности представления тогда и следует понимать теперь уже особенной ситуацией ограничения характеристик определенного понятия лишь возможностями его описательного представления.

Данное наше рассуждение мы и позволим себе развить мыслью о существовании в вербально реализуемой практике понимания и некоей «вертикальной интеграции», собственно и означающей зависимость между качеством понятий и типом композиции изложения. Если уже сама семантика предметных понятий и обращается их привязкой к такой манере изложения, чье основание и составит некий постоянно поддерживаемый «процесс воссоединения» предыдущих установлений с новыми дополнениями, то ситуативные будут предполагать и совершенно иной порядок их повествовательного употребления. Подобный порядок и позволит представление собственно в качестве бесконечного порядка своего рода «оговаривания», беспрерывного наполнения повествования указаниями на необходимость получения все новых и новых внешних уточнений. Сказанное и позволяет понять, что если описание на основе предметных понятий непременно и будет предполагать обращение своего рода введением новых специфик на основе пост-констатаций, то описание на основе ситуативных понятий в силу отличающего его употребления некоторого рода до-констатаций, и будет предполагать последующее осознание лишь посредством обращения к дополнительным возможностям представления. Отсюда очевидно, что использование ситуативных понятий и порождает такие эффекты как «литературность», «сюжетность», «распыленность», далеко не способствующие успеху мыслительного представления предмета и не облегчающие усвоение сущности на основе некоторого рода интегральной интерпретации. Как только автор некоторой идеи высказывает утверждение, что ее осознание нуждается в ознакомлении с текстом и вообще непосредственно в соблюдении условий литературного порядка погружения в некое содержательное наполнение, то незамедлительно и проясняется, что его тогда и следует понимать именно как приверженца использования ситуативных понятий.

Тем не менее, даже повествование, непременно и построенное на началах использования литературных приемов и тяготеющее к преобладающему использованию ситуативных понятий также следует определять предметным. Но уже вследствие как такового наличия подобного характерного «уклона» и собственно предмет данного повествования будет предполагать наделение некоторого рода «изоляционизмом» и, более того, и явной алогичностью. Такой предмет собственно и позволит представление как собирательность множества образных и вербальных подкреплений, но уже явно не позволит его наделение собственно значением продукта той естественной для мира изменчивости, что и обращает всякую сущность непосредственно вкрапленной в среду своего ближайшего соседства.

Огл. Естественный язык и «биприродная» природа его понятий

Непосредственно и выполненный анализ и вознаградил нас представлением о двух типах - предметном и ситуативном типе понятий, однако непосредственно основанием полученного решения все же и послужил такой способ его получения, как исследование идеальных понятий, но никоим образом не тех реальных построений, что, собственно и образуют собой лексический корпус естественного языка. Последние же именно потому и не позволяют прямого отождествления либо в качестве «предметных», либо «ситуативных», что лежащие в основании их синтеза структуры интерпретации и привносят в этот синтез как одно, так и другое начало. Тогда в силу подобной специфики и следует допускать понимание, что всякое понятие естественного языка, явно и не предполагающее отождествления в качестве прямой образной проекции и следует определять именно в качестве комбинации одновременно и предметного, и ситуативного начала. Но все же подобную специфику и следует понимать наиболее характерной для понятий, собственно и образуемых посредством осознания смысла, отличающего некоторый же выполняемый нами акт рефлексии. В частности, подобная оценка и допускает подкрепление примерами таких понятий, чем и возможно признание понятий точный и искаженный. С одной стороны, они содержат и некое представление о положении вещей, в случае «точного» - непременно полностью реализованного в его значении безусловного соответствия некоторой изначально заданной мере отождествления. С другой стороны, «точный» - это всегда элемент по большей части искусственной, хотя, в некоторых случаях, и внезапной ситуации, при которой и обнаруживается потребность в выполнении такого рода компарации. С некоторыми необходимыми изменениями такое же рассуждение будет допускать и построение в отношении уже того же «искаженного».

Если от группы «пострефлексных» понятий уже перейти к понятиям из области прямого осуществления активности, например, строительный, метательный, пишущий, нарративный, то они в их преобладающей части и представляют собой предметное представление. Однако в любом из них всегда присутствует и элемент нечто качественной планки, собственно и позволяющий отделение действия, хотя и предметно подобного, но и не наделенного в точности тем же смыслом. Причем и собственно специфика подобного рода «качественной планки» вряд ли должным образом объективна и куда в большей степени субъективна, собственно и обращаясь отпечатком как такового уровня сложности синтеза непосредственно когнитивных начал подобного понятия. Однако подобная сложность уже определенно не найдет отражения в непосредственно направленности подобного синтеза, и, в частности, «строительство» и позволит понимание именно в значении вида деятельности, более совершенного чем примитивное «простое сооружение», и операция «постройки дома» непременно и будет признана операцией более высокого статуса, если и сравнивать ее с «сооружением» хижины. Точно так же и «метание» будет предполагать характерное разотождествление с «отбрасыванием», «писание» - с «оставлением заметок», а «нарративность» явно будет отличать более глубокий смысл, нежели то же «сбивчивое изложение».

Причем здесь явно не следует упускать из виду и предмета той тонкой грани, что и отделяет понятия «рефлексивного происхождения» от той группы понятий, что и позволяют признание средствами фиксации «прямой активности». Характерным примером подобного различия и следует понимать случай различия между понятиями «статический» и «неподвижный». Если посредством «неподвижного» мы и осознаем возможность прямой констатации деятельностной представленности некоторого объекта в некотором окружении, то его, казалось бы, синоним, означает уже нечто иное. «Статический» - это представление науки о расчетно эффективном способе осознания возможности замыкания некоторой физической организации в систему неизменных связей. «Неподвижность» тогда - это не более чем основание для игнорирования нами некоторого объекта в качестве носителя собственной активности, «статичность» - это уже основание для применения определенности, в частности, математического инструментария моделирования определенной системы связей. Характеристике «статическое» тогда непременно и предшествует понимание действительности средой, характерно открытой для того же построения когнитивных моделей.

Именно здесь нам и следует предпринять попытку анализа существа проблемы «предметности - ситуативности» теперь уже по отношению понятий естественного языка, обозначающих вещественные предметы. Здесь, первое, практически каждое широко употребляемое понятие, топор, котлета, штора, крапива, - и будет предполагать приведение непременно к его образному, но никак не синтетически выстраиваемому подкреплению. Даже если именные формы некоторых из подобных понятий, например, отвертка, складень, ручка, заслонка, непременно и позволят признание в качестве явных порождений вербального синтеза, фактически подобный синтез будет допускать забвение и испытывать участь полного вытеснения собственно возможностями образного подкрепления. По существу, по отношению круга понятий, собственно и определяемых как «имена вещей» и непосредственно выделение характерных их вербальному синтезу предметной и ситуативной составляющей и будет допускать возможность лишь исключительно в случае определения характера тех или иных непременно «эпизодически употребляемых» понятий. Понятия медицинской справки, противогаза, аудиоштекера или клише непременно и обращаются понятиями, собственно и принадлежащим специфическим сферам востребования, и потому непременно и включают в себя помимо предметной еще и ситуативную составляющую задания «характеристической специфики» подобного предмета. К примеру, те же Россия и Украина, да и не только они, но и Тульская и Пензенская области могут и признавать соответствие выдаваемых медицинских справок, а могут и настаивать на дополнительной «проверке на месте».

Конечно, вполне возможно, что океан понятий естественного языка не исключает и появление там и чистых форм предметных и ситуативных понятий, но и подобная проблема вряд ли будет позволять признание собственно философской. Напротив, уже принцип качественной планки непременно и позволит признание в значении элемента структуры любого из понятий человеческого языка. Именно подобное существенное обстоятельство и позволит нам признание специфики биприродности фактически в любом из понятий естественного языка.

Огл. Заключение: неведомая лингвистике «вертикальная интеграция»

Настоящие размышления явно не преследовали цели выполнения определенной работы ни за лингвистов, ни за философов. Нашу цель мы и понимали куда как скромнее и собственно и видели в утверждении не более чем единственного тезиса. А именно, заявляемый нами тезис и формулирует определение, что понятийность в естественном языке не тождественна наличию некоего обособленного конструкта, непременно и выделяющегося качеством принадлежности определенному «уровню». Напротив, понятийность непременно и предполагает обращение того рода субъектом вертикальной интеграции, чему и дано действовать на поле всего многообразия предоставляемых языком инструментов фиксации смысла. Тогда порождаемые вербальными практиками понятия и не следует отождествлять в значении представлений о некоторой локальной тождественности между не более чем «данной интерпретацией и данным денотатом», но непременно и следует адаптировать к действию некоего «набора требований». В частности, установки подобной адаптации и будут исходить равно из требований, собственно и позволяющих ассоциацию таких представлений в понятийный синтез уровня описаний, и, одновременно, и из требований, собственно и задающих условие разложения содержательного начала понятия на уровне отдельных «связей построения ссылки» (субпредметной референции).

Тогда уже спецификой подобной схемы и следует признать очевидное несоответствие характерной для лингвистики парадигме, собственно и предполагающей выделение «понятийного качества» слова вне его связи с понятийным качеством употребления и понятийной функциональностью предшествующих вербализации простых ассоциаций. Для лингвиста не существует (классическая лингвистика этого как бы «не знает») проблемы разделения языка на множество разновидностей лексики и множество ситуаций построения речи, где один и тот же предмет может требовать применения к нему различных понятийных эквивалентов. Например, такое явно справедливо в собственно отношении случая «игрового» порядка общения, где «партию продавца» и следует понимать партией превознесения товара, а «партию покупателя» - партией сомнения в его достоинствах.

Однако более фундаментальным в подобном отношении и следует видеть собственно и рассмотренный нами предмет характерной зависимости между непосредственно понятийностью и опытом понимания. В частности, понимающему и будет дана возможность наработки подобного опыта и в силу проявляемой любознательности, и, равно, и в форме получения некоего потока данных на условиях характерной ему когнитивной «индифферентности». И тогда в первом случае конструирование понятия и будет предполагать привлечение предметного тяготения, а в другом - будет ограничено не более чем использованием ситуативных приемов описания. Собственно подобную основу и тогда и следует понимать непременным началом всякого анализа языков, лексических форм и нарратива собственно в их значении форм, характеризуемых тем или иным уровнем диверсификации практики понимания.

03.2010 - 05.2017 г.

Литература

1. А. Шухов, "Много и одно", 2009

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru