раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности

Шухов А.

Содержание

Предметом изучения науки, в том числе, и такого направления познания, как психология, следует понимать действительность ментальных феноменов, в частности, мышления на положении комплексного и неоднозначного явления. В анализе последнего «хорошим тоном» научного подхода понимается оценка мышления представляющим собой не только рациональное, но и того рода ментальное явление, - если основным в понимании мышления и предполагать некоторую аксиологическую установку, но, возможно, не реальную практику, - что и определяет значимой отличающую мышление специфику взвешенности. Наука исходит из возможности выделения некоторой дистанции, не просто простирающейся от побуждения или мотивирующего «импульса», но простирающейся от момента принятия во внимание определенных данных и завершающейся образованием пула выделенных данных, и признаваемого тогда носителем мышления условиями подлежащей решению задачи. Далее уже специфика подлежащей решению задачи и квалифицируется носителем мышления на положении в некотором отношении средства поверки собственно адекватности изначальной комбинации данных. Тогда и мы, признавая правомерность подобного рода схемы инициации мыслительной активности, позволим себе определение практики мышления, или, вполне вероятно, не более чем образования ассоциации именно как непременно сопровождаемого преселекцией. Иными словами, некую процедуру мыслительного или как-то иначе реализуемого порядка ассоциативного поиска мы и позволим себе определить развертываемой лишь вслед прохождения стадии, на которой носитель мышления и обращается к возможности утверждения в убеждении в достаточности отбора некоторых исходных данных.

Однако не следует исключать и некоторую «обратную логику» построения подобной схемы - неправильным было бы и ожидание каких-либо препятствий развертыванию ситуации «прямой» доставки данных к условной позиции начала их анализа либо реассемблирования. В подобном отношении любопытно, что ничто не препятствует и заявлению нами предположения о существовании даже обширного класса таких операций мыслительной деятельности, чье совершение фактически не предполагает никакой преселекции. Подобное мышление, если позволить некоторое преувеличение, допускает и наличие таких определяющих его совершение алгоритмов, что определенно предполагают и возможность загрузки в инициирующий мышление «буфер» внешних данных чуть ли не в виде их полностью произвольного набора. Именно подобная практика мышления, не утруждающая себя совершением операции преселекции, и будет избрана предметом анализа в настоящем исследовании. Начнет же настоящий анализ определение природы предмета отличающей акт интерпретации формальной смысловой структуры, проще говоря, определения предмета формального понятия, и определения того, объект какого именно востребования или запроса подобный предмет и составляет собой для деятельности мышления.

Огл. Формальное понятие - адресат характерного запроса

Формальное понятие потому и носит такое имя, что помимо присущей всякому понятию специфики целостности в качестве семантической единицы, его непременное отличие будет составлять и качество очевидной достаточности для использования в построении синтетических семантических форм, как кирпич изначально приспособлен к применению в кладке стен. Именно подобного рода адресация формального понятия к использованию в операциях специфического синтеза фактически и предопределяет его основные характеристики, тем и дополняя универсальную «специфику понятия», и, одновременно, исключая ряд «общих» прочим видам понятий особенностей. В таком случае, чем именно способны обращаться требования, специфически определяемые восприемлющей формальное понятие логической структурой, что, собственно, и закрепляют за некоторым понятием квалификацию «формального»?

Естественно, что в качестве «формальных» и возможно признание исключительно понятий, что не просто выделяются фактически и определяющим их природу специфическим употреблением, но и, помимо того, и особенных собственно развитием процесса формирования, несколько отличающимся от процесса формирования разговорных понятий. Если понятие естественного языка только наследует придаваемую ему «названность», то для формального понятия подобный порядок, по понятным причинам, следует понимать недостаточным. Обязательным для формального понятия и следует понимать наличие специфической характеристики выводимости, то есть возможности указания той специфической процедуры или манипуляции, что из рассеянного каким-то образом множества соответствующих специфик непосредственно и позволяет собирательный синтез подобного понятия. Иными словами, непременной спецификой формального понятия и следует понимать сопоставленный ему еще «не сложившийся» эквивалент, что, одновременно, подразумевает существование и вполне определенной процедуры воспроизводства из подобной как бы «беспорядочной» множественности теперь и некоторой целостности.

Еще одной, фактически в той же мере обязательной спецификой формального понятия, как и обозначенное выше свойство выводимости, следует понимать и другую особенность - проверяемость. Для допускающего подстановку в некоторое рассуждение в качестве носителя определенных смыслов формального понятия обязательно и обладание той недвусмысленной четкостью, несмешиваемостью и неперемешиваемостью, что явно бы возводили препятствия изменению направленности рассуждения на уход в сторону от изначально заданного направления. Формальному понятию никоим образом не следует позволять обращение ни эластичным, ни соотносительным, ни, тем более, ограничивающимся не полной, но лишь частичной выборкой подлежащих принятию во внимание специфик, как возбраняется ему и изменение квалифицирующей характеристики, столь характерное для представлений о «богатстве» или «погоде». Формальному понятию никоим образом не следует допускать обращения нечто «знаком непостоянства». В случае включения в рассуждение для формального понятия обязателен порядок, когда оно как «входя в рассуждение», так и выходя из него, сохраняет тот же объем, что и характеризовал понятие на момент входа, и подобную способность отчуждения от модифицируемости в рассуждении мы и намерены понимать основным критерием идентичности формального понятия.

Другим, в нашем понимании весьма существенным свойством формального понятия следует видеть и отличающее его свойство интегрируемости. Формальное понятие утрачивает даже саму возможность реализации вне наличия у него определенного рода «стыкующих» интерфейсов, предназначенных для выполнения процедур объединения в комплексе с другими понятиями. Подобной семантической модели, увы, не существует и по настоящее время, и пока мы лишь предполагаем ее появление, но в практическом смысле условие «интегрируемости» формального понятия воплощает собой следование своего рода фразеологическому стандарту. В частности, для линии обязательно «прокладываться», для точки в каком бы то ни было случае «ставиться», в логике или математике элементу обязательно «принадлежать», а не «находится», и т.п. Из этого следует, что формальным понятием непременно и следует понимать исключительно понятие, что, в частности, либо предполагает подчинение готовой «формуле» словоупотребления, либо - требует уже в отношении собственно порядка построения фразы непременно использования некоторого обязательного подбора сопряженных понятий. В отсутствие подобного порядка, в условиях той свободы употребления, когда все то же слово в одной и той же конструкции может позволять обращение и субъектом, и предикатом, что, фактически, предопределяет лишь вкус употребляющего, речь, конечно, не может идти ни о каком наличии формального понятия. Дабы читателю легче было понять, какой именно предмет рассматривает настоящее рассуждение, следует привести пример, способный показать, что при произнесении, например, высказывания «шарик покатился», адресат данного высказывания утрачивает возможность определения, начал ли шарик свое движение самостоятельно, не испытав, например, никакого «толчка». В идеальном случае от формального понятия следует ожидать той глубины выделения его конкретных характеристик, что исключала бы какую угодно свободу домысливания.

От формального понятия, что несколько пересекается с отличающим его свойством «выводимости», следует ожидать и наличия открытости перед реструктуризацией. Формальному понятию уже само собой следует предполагать порядок потребности в того рода действиях, которые оно будет претерпевать в случаях изменения объема или свойств интегрируемости. Если обратиться к конкретному примеру, то от формального понятия «точка» нам следует ожидать таких возможностей адаптации, какие оно могло бы открываться в случае обозначения с его помощью уже не геометрически непротяженной точки, но, скажем, практического понятия точки изображения (в современной лексике - «пиксель»). Подобная способность еще более значима для понятий, обозначающих типы, строящие определенные отношения с принадлежащими им подтипами или экземплярами. Если рассуждение сталкивается с необходимостью отождествления, например, общего понятия «вещество» с двумя подтипами «простое» вещество и соединение, то следует понимать, какая модификация может быть произведена над исходным понятием, чтобы вывести из него подобного рода производные. Или, иначе, перспектива открытости для модификации требует отождествления уже непосредственно формальному понятию.

Другими словами, всякого «кандидата в формальные понятия» и следует определять как несостоятельного в случае неудачи попытки его точного определения в характерной ему специфике выводимости, проверяемости, интегрируемости и способности к реструктуризации. Напротив, только обнаруживая все необходимые ему свойства, такое понятие и способно заявлять права на статус действительно «формального» понятия. В случае, если практика употребления некоторого понятия и позволяет признание свидетельством пренебрежения подобными требованиями, такое понятие и не следует представлять хоть в сколько-нибудь существенной степени «формальным», но следует относить числу понятийных форм естественного языка, явно допускающих и свободу ассоциации. Но именно к таким, «не проходящим отбор в формальные» понятиям и прибегает конструирование «простой» убедительности, вытесняя комбинаторное начало понятийного конструирования впечатлительным. Что именно представляет собой такого рода «впечатлительное» начало понятийного конструирования, мы и рассмотрим далее.

Огл. Специфичная произвольным понятиям функция «порождения впечатления»

Теперь нам предстоит исследование понятий, особенных не функционалом чуть ли не предельно «точной фиксации» характерного им объема, но способностью использования такой характерной человеческому мышлению возможности, чем и следует понимать «пребывание под воздействием впечатления». Это различного рода понятия, обнаруживающие специфику принадлежности именно аксиологической природе, не только наделенные в некотором отношении «прямой» как позитивной, так и негативной аксиологией, но и предполагающие неявную форму реализации аксиологической специфики, что, в частности, и показывает пример приводимых человеком относящихся к кругу его интересов характеристик. И собственно целью использования подобных понятий и следует видеть не содействие употребляющему их сознанию в построении определенного рода продолжательной, основанной на специфике сочетаемости картины, но, напротив, принуждение человеческого ума к условному «исходу» из характерного ему круга внимания и внушения ему определенного «стойкого» устремления. Предназначение образуемых на основе впечатлительного начала понятий - навязывание человеку склонности «тяготения» - осознания нечто в качестве касающегося его прямого непосредственного интереса, или - в качестве вторгающегося в нечто для него «эмоционально существенное».

Тогда мы и позволим себе введение общей характеристики, обозначающей семантический класс всех подобных понятий, что и определим под именем резонируемость, но к ее точному определению обратимся позже, а сейчас обратимся к краткому обзору возможных форм резонируемости.

Итак, что именно способно принять на себя исполнение функции вторгающегося в эмоциональную сферу человека, когда оно, пусть на положении эпитета, пусть - в каком-либо ином качестве, но обретает возможность непременного обращения актуально значимым раздражителем? Например, принадлежность числу подобного рода именующих форм явно и отличает те же показатели превосходства, подчеркивающие в порядке некоего обсуждения казус наделения как непосредственно их участника, так и стороннего фигуранта некоторой экстраординарной особенностью. Точно так же в подобное число возможно включение и указателей состоятельности, интеллектуальности, искусности, могущества, доступности, таинственности, всеохватности и т.п. Также числу практически аналогичных позволяющих выражение посредством просто эпитетов раздражителей возможно отнесение и понятий, мизерирующих ускользающие от возможностей контроля участника подобной коммуникации характеристики, раздражающих или восхищающих такого участника собственно способностью выхода из-под власти какого-либо контроля. Подобная специфика и отличает характеристики, стоящие в одном ряду с «тонким намеком», «тонким вкусом», «незаметным проникновением» и т.п. Другого рода источниками резонируемости явно следует понимать разнообразные формы выражения антипатии, эпитеты показывающие уродство, убожество или характеристики, позволяющие ассоциацию с чем-либо качества обращения субъектом брезгливости.

Здесь также следует уделить внимание и той любопытной специфике, что внутри уже своего рода «мира форм резонируемости» населяющие его понятийные формы образуют и обращенные друг на друга характеристики статуса и тяготения. Для человеческого сознания более характерна ситуация «преобладания любви над ненавистью», однако в некоторых случаях и ненависти дано превозмочь любовь. Потому и возможна оценка, что тривиальные условия и позволяют фиксацию состояния преобладания «позитивных резонаторов» при том условии, что хотя подобное состояние и более обыкновенно, но такое положение вещей не отменяет и его неизбежной актуализации. В нашем смысле, поскольку наш анализ именно и обращен к предмету функции «реализации убедительности», без уточнения, привития какого рода тяготения следует ожидать, фактор конкретной «конкуренции резонируемостей» не в такой существенной степени значим, поскольку исходом подобной конкуренции непременно и оказывается положение, где «одна резонансная форма замещает или вытесняет другую».

Тогда мы позволим себе возвращение к ранее отложенному решению задачи построения определения «резонируемости». Собственно предметом «резонируемости» мы и склонны понимать побуждение к выстраиванию получателем информации такого определяющего его деятельность ориентира, что в качестве нечто «фактора внешнего мира» безразлично, в прямой, опосредованной или условной форме выражает собой нечто ущемляющее или способствующее становлению эгоистической проекции индивида. Казалось бы, индивиду сообщается просто массив информации, повествующей о некотором предмете, но, как ни странно, индивид и здесь обращается к осознанию подобных данных именно в качестве перспектив и границ его персональных проекций. И, соответственно, если он понимает подобные границы затрагивающими его актуальную или потенциальную свободу, то это и побуждает его к «переходу от слов к действию», если даже, порой, подобные действия и находят выражение не более чем в словах.

В силу этого и собственно сознание будет позволять понимание не просто нечто «одномерным» получателем информации, но - нечто той или иной фигурой некоторым образом «заинтересованного» получателя. Именно поэтому в одном случае получение информации и обращается для сознания простым бесстрастным пополнением некоторым объемом новых данных, когда в другом - обращается выработкой некоего «сложившегося» отношения или позволяет определение получаемых данных как основания для совершения поступка. Подобный «второй вариант» реакции на поступление данных и следует признать допускающим и весьма простую инициацию посредством включения в сообщаемую информацию и соответствующих резонируемостей.

Огл. Логическое связывание - процесс на «эмоционально нейтральном» поле

Построение понимания некоторой сущности, допускающего отождествление как «объективного» невозможно и собственно вне спекулятивной обработки зависимостей «логическим способом», когда некое предметное содержание и обретает проявленность в форме разделения элементов своего состава на «причины» и «следствия» и задания последним связывающих отношений. Однако логический способ проявления деталей признаковой картины явно исключает и обращение «средством различения» определенных выше «резонируемостей», поскольку для него невозможна подобная «близостная» значимость и как исходящая из как такового определяемого, так и как претендующая на обращение нечто «объективно определяющей». Эмоциональная нагруженность, появись возможность ее наложения и на логически связанные представления и понятия, неизбежно будет предполагать обращение источником некоей восходящей к предпочтению неправомерной коррекции, что недозволительно именно в случае построения объективного понимания. Кстати, для философии и логики собственно подобное обременение одного из наиболее важных понятий, «истины», совершенно определенно и порождает подобного рода нежелательные последствия. Именно поэтому нам и важно понимать, чем именно способен оказаться прилагаемый к какой бы то ни было информации принцип соблюдения при ее построении требований эмоционально нейтральной упорядоченности.

Позволим себе тогда начать наше рассуждение с указания на то, что практически вряд ли следует ожидать образования или построения такого массива информации, что допускал бы построение исключительно посредством формальных понятий. Однако что именно следует ожидать от некоего условного массива данных, позволяющего его рассмотрение именно в качестве наделенного только логическим упорядочением? Скорее всего, такого рода массивом и следует понимать некоторый массив информации, образованный благодаря построению на условиях нечто условно «корректной» процедуры, по условиям которой выражающие кульминационные моменты позиции следует отводить именно формальны понятиям. Тогда и собственно принцип «правильности процедуры» будет означать, что некоторые понятия естественного языка, произвольные в смысле характеристики отличающего их объема, будут позволять использование исключительно как средства приведения (или - средства приобщения) свободных ассоциаций к устойчивым понятийным структурам или допускать использование в качестве «материала» связей, образуемых между формальными понятиями.

Таким образом, «логически безупречная» конструкция, если для нее и исключена возможность полной реализации посредством формальных понятий, все равно предполагает возможность построения именно в виде нечто схемы «узлов» или «центров», замыкающих на себя обеспечивающую такие узлы периферию. Узлы, и любые иные вводимые в данную схему «сильно» нагруженные элементы структуры могут быть представлены исключительно формальными понятиями, когда для образования «периферии» и возможно использование любых понятий, при отличающей их какой угодно окрашенности. Тогда и спецификой подобной понятийной «периферии» следует понимать не автономные значения, но значения нечто «образующего питательную среду», из которой, так или иначе, и слагается некоторая «узловая» значимость. Допускай, в таком случае, элемент периферии окрашенность или не допускай, здесь он, фактически, как бы предполагает его использование «не для непосредственно указания адресации», что в пределах подобного построения фактически и сводит на нет существенные для подобного «резонирующего» понятия «близостные качества».

Изложенное здесь понимание и позволяет тогда образование представления о существе принципа «эмоциональной нейтральности» логической конструкции. Уже непосредственно «формулу» подобного принципа и следует понимать определяющей то условие, что логически нейтральная конструкция, поскольку ее основные смыслы явно выражены посредством фактически умножающихся в своей разложимости и соотносимости формальных понятий, по самой своей конституции не будет предполагать включения тех возможных предметов, что позволяли бы признание возможными источниками эмоциональной реакции. Разложимость и безмерно множественная соотносимость формальных понятий будет означать для такой конструкции именно задание того условия, что понятийный элемент фактически и будет исключать использование в качестве адреса для наложения выраженного отношения именно потому, что он и предполагает обращение здесь нецелостным в качестве адреса. Логическая конструкция, конечно, не обращается для человека построителем препятствий в возможности выражения эмоций, но именно она не позволяет связывания эмоций с каким-либо участвующим в ней элементом, поскольку все основное присутствующее в ней присутствует здесь не на положении нечто целостного, но на положении непременно заданного либо объемом частей, либо - комплексом отношений. Отражением подобных особенностей логической конструкции и следует понимать ту специфику ее построения, когда важнейшие понятийные модули приобретают в ней облик не объединивших, но только собравших свои комплексы обстоятельств. Тогда уже в силу действия данного принципа и адресующееся подобному понятийному модулю выраженное отношение потому и будет исключать возможность его признания «отношением непосредственной адресации», что непременно и обратит всякую прямую адресацию модулю уже опосредованной адресацией его составу. Отсюда выраженное (эмоциональное) отношение для логической конструкции не исчезает, но обращается бессмысленным, и подобная отличающая ее «невязкость» по отношению к эмоциональности собственно и обращает логическую конструкцию нечто эмоционально «нейтральным пространством».

В нашем понимании, непосредственно и вытекающие отсюда выводы и будут позволять постановку вопроса, что именно позволяет реализацию теперь альтернативной среды, в некотором отношении обладающей способностью «цеплять» сознание или провоцировать в нем эмоциональную форму отклика.

Огл. Псевдологика падкого до резонируемости мышления

Итак, за мышлением, эксплуатирующим качество «резонируемости» понятий мы признаем следующую принципиально важную специфику: оно располагает способностью как «захвата» отличающего нестрогое понятие своего рода «потенциала инициации» эмоционального отклика, так и способностью «нейтрализации» подобного потенциала. Более того, для сознания «захват» такого потенциала вовсе не означает обязательный перевод обладающего подобным потенциалом понятия в некое ценностное измерение, так и нейтрализация подобного потенциала не означает полного устранения в нем каких-либо зачатков ценностного измерения. Более того, здесь следует допускать и возможность комбинации по типу «захвата потенциала с последующей нейтрализацией», обретения сознанием убеждения в отсутствии у выражаемой посредством некоторого понятия природы специфики «природы, основывающейся на природе». Не признавая за подобной природой никакой специфики синтетичности, сознание и понимает ее природой «как таковой», или - природой в отличающей ее своего рода «нераздельной континуальности». Потому в понимании подобного сознания всякое «резонирующее» понятие и следует определять рубежом, характеризующим некоторую представляемую понятием природу, далее которого не существует возможности выделения тех разложений, что могут быть признаны источниками синтеза выражаемой посредством подобного понятия природы. Подобные представления и следует понимать строящимися на том, что если, например, выражаемая ими система представлений допускает идею «счастья», то для них уже невозможно существование того же подкрепляющего и образующего счастье удовольствия. «Счастье» в подобных «семантических координатах» и представляет собой ту конечную самоонтологию, в отношении которой невозможна даже мысль о возможности каких бы то ни было корней подобной замещающей собой как бы «онтологическое» начало нормы. Подобным же образом такие «координаты» исключают и признание за «богатством» его релятивности, за властью - составляющей функциональности исполнительного аппарата, за электрическим током - эффекта проводимости, за транспортом - наличия дорожной сети.

Итак, существенное значение для нас и получает обретение представления о действительности методов, позволяющих построение выразительных конструкций, что и определяют собой возможность возбуждения активности мышления посредством «захвата», и, более того, даже «умножения» эмоции и своего рода «тренировки» понимания в смысле навязывания сознанию обязательного эмоционального сопровождения момента употребления некоторых понятий. И здесь наша собственная интуиция и подсказывает нам идею такого существенного принципа: характерным подобному функционалу «захвата» условным «корнем зла» и следует понимать те самые «самоонтологические» представления или принципы, позволяющие отождествление в качестве некоторых аксиологических установок именно потому, что они и позволяют признание в некотором отношении «как таковой ценностной основой». Но тогда неизбежна и постановка вопроса о предмете некоторых «практик»: а что именно способствует закреплению такой «самоонтологии»?

Первым, и, вполне возможно, наиболее важным средством поддержания такой самоонтологии и следует определить использование особого изолирующего механизма, отсекающего любые расследования специфик природы и фундирования некоторого конкретного понятия. Некие рассуждения предпочитают востребовать понятия заимствуемыми «именно такими», вне каких-либо возможных спекуляций, принимаемыми, положим, в качестве базисных не потому, что подобный базисный уровень выделяется на положении «предела чего-либо» (дробления, индукции и т.п.), но именно потому, что они позволяют их выделение на положении субъективно оправданного предела. Существует наша субъективность, именно и указывающая на предпочтение выбора такого именно базисного понятия, и все прочее - «от лукавого», или, возможен вариант, подобное «не интересно», «не существенно» или «не принципиально».

Вторым по важности средством поддержания подобной самоонтологии явно следует понимать нечто, позволяющее его признание в некотором отношении богатством обременения. Основанием отличающего такое средство функционала и следует понимать способность рассуждения к наделению качеством привлекательности картины, образующейся благодаря употреблению некоего понятия: «смотрите, какое богатство ассоциаций приносит нам данное понятие». То есть - подобный рассуждающий прибегает к выбору в пользу «необходимости в получении некоторой информации», более того, и в отождествлении такой информации спецификой известной ценности как нечто «субъективно насыщенного представления», и тогда попытка расследования собственно и определяющих подобное понятие констуитивов малозначима в сравнении с тем, что, собственно, способно «открывать» подобное понятие. Принцип «богатства обременения» допускает понимание и в некотором отношении «намеренной поспешностью», особой интенцией, вознаграждающей анализ «разнообразием результатов», что и оправдывает идею осознания предмета как бы «в забвении специфики генезиса и содержания» обозначаемого предмета.

Первые два рассмотренных здесь инструмента позволяют их дополнение и неким третьим инструментом. Таким, вполне вероятно, не предполагающим обязательного использования инструментом и возможно понимание нечто отличающего определенное понятие предельного ресурса комплементарности. Некоторое рассуждение обнаруживает такое пригодное для обозначения некоторого предмета понятие, которое подобное рассуждение и понимает наделенным «большей комплементарностью» в сравнении с любой возможной заменой. Именно данное понятие сознанию и позволяет себе понимать наделенным наиболее богатыми связями, наиболее «мощной» стимулирующей функциональностью, и отказ или игнорирование подобного понятия и связанной с ним семантической конструкции фактически, для подобного видения, «обрушивает» или обуславливает такое обеднение рассуждения, что оно утрачивает существенный смысл. Данное понятие, каким бы оно ни было, и характеризует та специфическая ценность, что и делает строящиеся на нем рассуждения предельно иллюстративными, и отказ от его использования, или некие проводимые в его отношении расследования фактически признаются «самоубийственными для рассуждения».

Понятие, подкрепленное подобного рода функционалом построения придаваемой ему «самоонтологии» и обращается в некотором отношении источником устойчивого приложения эмоции. Не позволяя никакой возможности отхода от него, оно фактически вынуждает к концентрации на себе именно всего отличающего сознание ресурса интенциональности. Подобное понятие и обращается тогда своего рода «обязательным адресом», всякий раз всплывающим в памяти, когда интерес субъекта и обращен на такого рода проблематику. Даже в той ситуации, когда, казалось бы, и следует понимать правомерным поиск производной или налагающейся причины, подобное понятие любым образом, непосредственно в силу характерной ему «сверхценности» и обращается лучшим исполнителем функции предмета приложения эмоционального отношения. Именно подобное понятие в данном отношении и «замещает собой все» на положении некоей совершенно не позволяющей подмены позиции «концентрации эмоционального притяжения». Более того, если собственно построение рассуждения и будет предполагать постоянное муссирование такого понятия, примером чему и следует понимать тексты мистического, рекламного или идеологического характера, то тогда оно и приобретает смысл опорной структуры замещающей рациональный подход «резонируемости». Строящийся с подобным расчетом текст мотивирует уже не рациональное рассуждение, но именно и предполагает принуждение к эмоционально усугубляемой концентрации внимания на некоторой проблематике.

Тогда и настоящее исследование специфики хорошо откликающегося на резонируемость мышления следует понимать означающим такой важнейший результат, как вывод о характере непосредственно «логики» замещения и порождения «резонирующих» сущностей. Подобная «логика» фактически и построена на действии механизмов блокирования восприятия понятий в качестве формальных и инициации своего рода «повсеместной замещенности» определенного комплекса представлений не более чем использованием инструментария нарочито «концентрических» форм именования.

Огл. Порождаемая «резонируемостью» новая возможность манипулирования

Наше предыдущее рассуждение фактически исходило из следующего умолчания или «ошибочного априоризма», - предоставляемую информацию достаточно снабдить некоторыми резонируемостями, что тогда уже как бы «самой собой» будет позволять придание ей требуемой убедительности. Однако подобное понимание вряд ли справедливо в силу определения человека принадлежащим различным психологическим типам личности. Тогда одно видение, подразумевающее в чем-либо некоторую целостность, конкурирует с другим, признающим за целое непременно лишь части того, что оно понимает «комплексом», или еще с одним, дискриминирующим всякое целое по признаку несамостоятельности относительно некоего ситуативного контура. То есть резонируемости как способны представлять собой успешный предмет информационного предложения, так, конечно, они не застрахованы и от отторжения в силу обладания адресатом сообщения опытом, предубеждением, непониманием, проницательностью, ироничностью и т.п. Отсюда и будет следовать необходимость адаптации строящейся с привлечением резонируемости информации к возможной встречной реакции, что не столь существенно в случае построения сообщения на основе формальных понятий, где отсутствие понимания допускает его замещение на использование особого механизма, как принято определять такой механизм среди педагогов, «разжевывания». Резонируемости, несмотря на всех их располагающие к этому достоинства, вряд ли позволяют навязывание в условиях неблагоприятной встречной реакции, и потому донесение информации посредством инъекции некоторых ценностных схем практически невозможно без применения особого механизма контроля встречной реакции. Но как тогда способен действовать подобного рода контроль?

В нашей попытке построения схемы механизма «контроля встречной реакции» мы прибегнем к построению следующей модели: положим, существует некий автор письменного текста, которому не дано знать, как и при каких обстоятельствах произойдет случай восприятия его сообщения. Тогда для подобного автора и сохраняются только те возможности подкрепления состояния сосредоточения получателя на сообщаемом содержании, что и исходят из возможности манипулирования такими свойствами сообщения, как интенсивность, концентрация, острота, интересность и т.п. Иными словами, автор сохраняет за собой именно такого рода возможности манипулирования мышлением читателя, что как бы удерживают читателя от возникновения мысли о выходе за рамки проблематики, собственно и задаваемой излагаемым текстом. Или, иначе, автор сохраняет за собой возможность использования средств, позволяющих удержание мышления читателя в том комплексе ассоциаций, что и предполагает образование благодаря заданию специфической конфигурации комплексу условий интенсивности, регулярности, яркости, непрерывности хода и т.п. В одном случае автор способен провоцировать появление в сознании читателя ощущения своего рода «совершенной ненужности» выхода из некоторой системы представлений, в другом - он предусматривает такое затруднение мышления читателя, чтобы последнему приходилось прилагать определенные усилия просто для выхода из транслируемой ему системы представлений. При этом для подобных манипуляций важно и в некотором отношении «знание меры»: чтобы их действие не приводило читателя в состояние избыточной экзальтации или сверхмерной подавленности.

Поэтому закрепление в чьей-либо практике мышления таких средств оперирования как «резонируемости» и оказывается невозможным вне использования реального или предполагаемого контроля реакции или действия схемы «обратной связи». Подобный контроль, конечно же, допускает различные возможности реализации - от организации «живой» коммуникации на условиях гибкой адаптации к реакции адресата или аудитории, способность к чему в большей мере отличает мастеров театрального искусства, и вплоть до «обкатки» возможного построения текста на фокусных группах или посредством своего рода прогноза ожидаемого отклика. Нас в данном случае будут интересовать не сами техники, но именно лежащий в их основании инструментарий.

Тогда нам и следует обратиться к ответу на следующий вопрос, - на каком именно «ухабе» и «спотыкается» восприятие некоторого сообщения определенной аудиторией или индивидуальным адресатом? В подобном отношении и следует допускать возможность как специфической реакции на предметную специфику, так и на специфику построения, и, равно, на специфику значимости. В частности, в предметном отношении для профессионала или вообще опытного человека представления дилетанта выглядят «несколько дико», или конструкции профессионала понимаются дилетантом сложными и непонятными, либо, например, разного рода профессионалы в отношении одного и того же предмета способны выбирать различные ракурсы и не признавать правильным ракурс условной стороны «научного оппонента». В смысле интересующего нас восприятия некоего повествуемого содержания такого рода прецеденты отторжения можно назвать фактически «кратковременными отключениями», даже если, например, подобное «отключение» может относиться к непосредственно принципу некоторой излагаемой концепции. Способ преодоления «отключений» очевиден - или ведение рассуждения посредством слишком общих и слабо конкретизированных понятий, либо - тщательная выверка некоторых построений на предмет «гладкости» прохождения в определенной аудитории. В отношении изучаемого нами предмета «резонируемости» мы будем говорить о блокировании возможных отключений как о блокирования некоторых помех, поскольку предметные основания в нашем представлении не следует наделять непосредственно спецификой построителей «простой убедительности».

В развитие же настоящего анализа нам следует уделить внимание и специфике построения, именно ее, на наш взгляд, и следует признать критически значимой для реализации простой убедительности. Построение изложения явно требует такого порядка раскрытия, чтобы позволять концентрацию на отобранных резонируемостях, и, что важно, не переобременять «сбываемые» резонируемости таким образом, дабы им и угрожал бы коллапс собственно способности поместительности. В частности, потому и следует избегать появления «самопокушающихся» средств изоляции, избытка обременения или неразборчивой комплементарности. Восприятию сообщения явно не следует мотивировать адресата, в частности, на идею такого простого сомнения, что «когда все сверхъестественно, то существует ли признаваемое естественным»? Отсюда и построению текста следует предполагать непременный уход от невольного побуждения читателя или слушателя к формированию реакции «естественного отторжения». Источником подобной реакции нередко и служит та же «логическая схема» навязываемой читателю модели - либо в той же самой «изолирующей и самоё себя изоляции» он различает парадокс лжеца, либо замечает, как «все обременяет, но ничего не раскрепощает», либо, наконец, обращает внимание на подавляющее преобладание своего рода «свободного сопряжения». В таком случае и «конструктивной составляющей» построения изложения и следует понимать так обустроенное образование резонируемостей, чтобы ничто не мешало исполняемой ими функции ограничения пространства интерпретации собственно и выстраивать «простоту» убедительности. Если судить тогда с позиций в некотором отношении грубой меры, то и построению сообщения, рассчитанного на достижение эффекта «простой» убедительности именно и следует каким-то образом предупреждать наступление момента обретения образуемыми конструкциями состояния «естественного алогизма» излишне вовлекающей избыточности.

Наконец, качеству «убедительности» угрожает и опасность некорректной акцентировки значимости. Значимость, при ее задании на положении значимости «в собственном роде», именно и следует видеть не более чем дистантно-структурно-масштабной составляющей построения. Тогда в отношении изменения собственно функции значимости автору и следует предусматривать влияние фактора «качества аудитории» или пытаться нащупать своего рода «реальный» пласт контекста, допускающий «отслоение» от получаемого сообщения именно в ситуации восприятия некоторым контингентом. Если тогда подобную теоретическую формулу сопроводить некоторой простой иллюстрацией, то здесь следует представить пример случая восприятия детской литературы ребенком и взрослым: ребенок воспринимает содержание такой литературы именно в качестве необходимого ему «прямого» опыта, когда взрослый - в качестве опыта «передачи опыта». Здесь, конечно, важна оценка отличающей аудиторию меры интенсивности понимания, его глубины, проективности, вовлеченности и т.п., иными словами, оценка требующего соблюдения при построении текста ритма, пейзажности, подробности, связности и других факторов, создающих в данном видении иллюзию «целого». Отсюда и акцентировку значимости, что вполне естественно, следует рассматривать не в качестве сторонней и вносящей помеху специфики, но видеть своего рода «технологическим подкреплением» акта донесения резонируемости посредством придания потоку смыслового контента должной, здесь возможна следующая оценка, «ламинарности». На практике акцентировка значимости будет заключаться в контроле соблюдения речевого стандарта, стандарта кругозора, стандарта прямоты/косвенности, стандарта манеры изложения и т.п.

Итак, эффект «прямой» убедительности вряд ли следует понимать достигаемым посредством использования бесхитростно-незамысловатых приемов, он явно возможен лишь в случае принятия во внимание непременно многообразной реакции вероятного контингента. Отсюда и собственно «простую убедительность» следует понимать не просто возможностью как таковой, но и следует видеть еще и в известном отношении порождением таланта.

Огл. Принцип «простой убедительности» в представлении условной «формулы»

Если у читателя закрадывается впечатление, что как таковую определяемую нашим пониманием «простую убедительность» и следует квалифицировать адресатом только лишь негатива, то подобное впечатление ошибочно. Простая убедительность - явно полезная и разумная практика в случае, в частности, образования ею существенного элемента в практике повседневного мышления. И одновременно она неразумна и деструктивна для сложного и специфического мышления, требующего точного, многофакторного и последовательного анализа. Но что такое представляет собой «простая убедительность» именно в качестве специфической когнитивной формы?

Чтобы характеризовать простую убедительность, мы воспользуемся такой понравившейся нам метафорой как театр смысла. Простая убедительность недостижима посредством не более чем фиксации на некоторых резонируемостях, случающейся даже в обстоятельствах определенных форм сумасшествия, предполагающих концентрацию на нечто «навязчивых» идеях. Простая убедительность никоим образом не представляет собой только манипулирование резонируемостью, но именно и предполагает своего рода «практику манипулирования», нуждающуюся в подкреплении и определенной мерой таланта. Простую убедительность никоим образом невозможно понимать простым выбором системы приемов внесения резонируемости, без чего она, конечно, вовсе несостоятельна, но следует определять именно «выдачей» некоторой резонируемости посредством акта, воспроизводимого посредством некоего искусства подачи. Отсюда простую убедительность следует понимать порождением некоторой спонтанной или исходящей из трезвого расчета интенции, предметом вожделения которой и следует понимать театрализацию некоторой значимости на положении общеупотребительного средства, инструмента, основания либо рычага спекуляции.

Конечно, простая убедительность ориентирована не на банальное навязывание бесконечного спектра резонируемостей, но рассчитана на нечто «инъекцию» определенного ограниченного арсенала близостно воспринимаемых сущностей. Такая «инъекция» потому и привлекательна для создателя подобного арсенала ценностных квалификаций, что ее и следует понимать комплементарной в отношении характерной его мышлению способности к конкретному выделению нечто ограниченного видения мира, обращающегося и формированием некоторого «оптимума» интерпретации. Отсюда несомненно, что идея построения простой убедительности приходит не потому, что некто именно так и предпочитает понимать картину мира, но потому, что таково построение конкретной коммуникации, по отношению которой у одного из участников и возникает идея оптимизации собственной презентации в качестве стороны такой коммуникации. Конкретный участник некоторой коммуникации именно и видит свою выгоду в возможности его восприятия в рамках данной коммуникации именно на положении носителя определенного сознания и оператора определенного арсенала и категорий, и понятий вообще. Такое отношение к участнику коммуникации как к определенному «фигуранту» подобной коммуникации и позволяет ему выделение уже в качестве обладающего преимуществом своего рода «внутреннего знания» (подобный эффект и приносит, к примеру, квалификация «марксист»). Благодаря этому простая убедительность и позволяет понимание не инструментом интеллектуального сотрудничества, но и, нельзя сказать, что и интеллектуального доминирования, но, скорее, удобства ограниченной интеллектуализации определенного контура коммуникативного обмена. Данный принцип и позволяет нам предпринять попытку построения и собственно «формулы» простой убедительности.

Тогда непосредственно и выделенный выше комплекс аргументов позволит нам определение простой убедительности некоторым сведением интеллектуальных практик к уровню запросов повседневного мышления, но не повседневного мышления вообще, но именно той его формы, что признает актуальной концентрацию на определенных носителях значимости. Отсюда простую убедительность следует видеть не средством некоторого прогресса, но средством некоторой стабилизации, важной для донесения и распространения определенных фиксирующих некие представления начал. «Простая убедительность» - ее именно и следует видеть нечто средством замыкания и удержания свободы интерпретации в ограниченной заданной некоторыми началами представлений топологии, когда предпочтение определенных начал представлений и обеспечивает поддержание определенного, иногда реально выгодного, иногда лишь кажущегося таковым масштаба интерпретации. Потому «простую убедительность» условно и следует определять в некотором отношении «засасывающей воронкой», собственно и затягивающей в данный уровень масштаба интерпретации все те представления, включение которых, главным образом, не ведет к порождению реакции «естественного отторжения» возможно обнаруживаемого в подобной вездесущности. Отсюда «простая убедительность» будет представлять собой, первое, выделение некоторого комплекса резонируемостей, и, второе, обрамление элементов подобного комплекса такой притягательностью, что и способствует не только их реальному прямому, но и условному сугубо применительному употреблению на положении в некотором отношении «вездесущих» форм интерпретации. Отсюда «простая убедительность» - это некая семантическая расширительность, основанная на способности собственно «логики» некоторого употребления именно так формировать непосредственно пространство интерпретации, что к подобным понятиям будут привязаны не только их собственные денотаты, но еще и некие «применительно годные» в качестве подобных денотатов предметы или сущности. Простая убедительность, по существу, это принцип построения сообщения, соответствующий «логике» расширенного подбора денотатов в отношении понятий, признаваемых в определенном употреблении «эффективными». Собственно же и отличающее подобную «убедительность» качество убедительности будет позволять его обретение именно в ситуации преимущественного предпочтения неким «потребителем информации» специфики именно скорости реакции и, возможно, некоей кажущейся «прозрачности» понимания, нежели оказываемого им предпочтения более тщательному построению интерпретации.

Огл. Заключение

Не будь «простой убедительности», вряд ли существовало бы и повседневное мышление, и тогда человеку в его познавательной деятельности оставалось бы использование лишь реализуемого посредством формальных понятий строгого мышления. Но практическое поведение человека невозможно без устранения избыточной когнитивной концентрации, и потому «простую убедительность» и следует понимать эффективным приемом выделения ограниченного набора представлений, нормализуемых не согласно непосредственно сложности действительности, но согласно рациональности практики употребления представлений. И обыденное сознание как жило, так и, конечно, продолжит использование столь полюбившейся ему «простой» убедительности.

Однако важным аспектом проблемы «простой» убедительности следует понимать и склонность науки нередко соглашаться с перенесением создаваемых «простой убедительностью» стереотипов непосредственно в научные схемы. И нам остается лишь надеяться, что наш рассказ поможет науке в трезвой оценке вездесущности употребления в ее конструкциях некоторых категорий, что, возможно, и приведет ученых к мысли об отказе от части простых семантических топологий в пользу иных, одновременно и «более богатых», и, равно, «более выводимых».

09.2011 - 10.2012 г.

Литература

1. Шухов, А., Предмет семантики, 2007.
2. Шухов, А., Идентичность свойства "формальности" и логическая невозможность "формальной теории", 2009.
3. Шухов, А., Обскурантизм писательства, 2011.
4. Бартлетт, Ф.Ч., "Мышление: экспериментальный и социальный анализ", Глава 9, Авантюрное мышление - 4, Повседневное мышление, 1958.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru