раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Привлекающее … качеством высказываемости

Шухов А.

Содержание

Вряд ли следует видеть таким уж редким явлением обращение философского анализа к предмету отсутствия в определенного плана философских работах собственно исследовательского посыла. Подобный анализ нередко и обнаруживает такую характерную авторам данных работ мотивацию, чем и следует понимать идею решения своего рода «литературной» задачи. Более того, для весьма существенной части продуктов философского творчества литературную задачу и следует понимать единственной и основной, когда преобладающую часть наполняющих корпус философского знания работ и следует относить к типу определяемых условиями слабо упорядоченной комбинации одновременно и аналитической и литературной установки.

Тогда если некая философская работа, именно и заявляемая в статусе философских размышлений, позволяет понимание не более чем литературной компиляцией, то и ее непременное отличие нередко составляет собой тяготение к фразеологическому, ситуативному (сюжетному) или поэтическому прочтению. Хотя философскую прозу и безосновательно определять как в подлинном смысле «художественную прозу», поскольку она рассматривает собственно философские предметы, то специфика подчинения «литературной установке» явно характерна уже собственно художественной прозе, что и следует понимать достаточным для ее определения теперь еще и эталоном повествовательной формы «прозаическая компиляция». Если художественную прозу и видеть эталоном формы «прозаическая компиляция», то и ее основной задачей следует понимать проведение последовательно развивающегося интереса читателя по нечто «трассе» сюжета повествования, но такой задачей никоим образом невозможно понимать задачу концентрации внимания читателя на предмете верификации определенных утверждений. При этом же художественной задаче позволено как занимать положение, так и не обязательно представлять собой нечто «самоцель» художественного текста, для нее, в том числе, характерно выступать и в некотором отношении «ускорителем» переключения внимания читающего на некоторые нарочито фокусирующие внимание предметы. Изложенные здесь соображения и следует понимать поясняющими задачу настоящего эссе - исследования положения, при котором специфика отличающей текст «доступности для прочтения» и предполагает применение в качестве средства закрепления в сознании читателя комбинации некоего «арсенала понятий». Подобное общее понимание и позволяет нам признание основным посылом предпринимаемого ниже анализа предмет непосредственно качества «навязываемых» посредством того же трассирующего прочтения понятий, их особенную функциональность, обеспечивающую закрепление подобной группы понятий именно в качестве значимых или ценностно предпочтительных категорий. Таким образом, главнейшим предметом настоящего исследования мы и намерены видеть предмет того особенного положения некоторых понятий, обращаемых для некоего текста установкой или объектом реализуемого подобным текстом «навязывания», а также и отличающую подобные понятия специфику особенной функциональности, собственно и способствующей их иллюзорному осознанию в качестве своего рода «самодостаточных». Или - предметом настоящего анализа и следует понимать особенную реальность понятий, навязываемых посредством «трассирующего» порядка прочтения, как и предмет особенного «сервиса», содействующего закреплению подобных понятий в понимании. В силу этого и как таковую способность понятий к обращению нечто «самодостаточными» понятиями и отличающую понятия приспособленность к закреплению в памяти именно посредством изложения некоторого сообщения мы и позволим себе отождествить в представлении об отличающем подобные понятия качестве высказываемости.

Рассматривая составившее предмет настоящего анализа «качество», мы и предпримем исследование предмета свойственной понятиям способности «преподнесения себя», собственно и состоящей в характерной некоторым из них легкости ассоциативного, фонетического и употребительного закрепления. В нашем понимании понятие как таковое следует рассматривать не только средством выражения, но видеть такого рода «находящим употребление» средством, что и позволяет признание за ним и специфики в некотором отношении «меры» речевой востребованности или речевой «эффективности».

Огл. «Технический момент» высказываемости - звучность

Наше рассуждение о предмете «технического момента» высказываемости мы позволим себе начать представлением некоторого грубовато карикатурного сравнения. Положим, нас посещает идея сопоставления по признаку «качества произнесения» следующей пары русских слов - «бог» и «железнодорожник». В таком случае, что именно следует понимать причиной исполнения одного из них посредством компактной фонетической конструкции, и другого - посредством конструкции, фактически пренебрегающей характеристикой длительности воспроизведения? Возможно ли тогда обнаружение какой-либо закономерности в специфике «фонетического качества» двух сравниваемых фонем? Тогда положение предпочтительного порядка ответа на поставленные вопросы явно будет отличать порядок, начальной стадией которого непременно и следует видеть стадию условного «этимологического экскурса». В подобном отношении этимологию слова «железнодорожник» и следует понимать недвусмысленно «прозрачной», - слово несомненно принадлежит числу относительно недавних, и более того, малоупотребительных лексических форм, отчего даже не располагает аналогом в формате жаргонного сокращения, что отличает, например, английское «software», на жаргоне сокращаемого в вид краткого «софт». Тогда собственно обнаруживаемая на примере подобной картины связь «употребительное - короткое» и позволит нам предложение следующего отчасти иронического допущения: возможно, и для обозначения предмета, выражаемого посредством краткого «бог» куда более адекватно использование какого-нибудь «более развернутого» имени? При этом в отношении подобного «тяжелого в произнесении» понятия и можно было бы предполагать возможность возложения на собственно фонетическую «массивность» такого выражающего «высшую сущность» знака теперь уже и функции средства, создающего, помимо непосредственно условия «сверхстатуса», еще и в определенном отношении «дополнительную» ауру значительности. Возможно, окажись слово «бог» фонетически более сложным, оно бы и порождало в любом произносящем данное слово и более глубокий эмоциональный отклик?

Однако, как нам подсказывает собственная интуиция, именно в отношении задачи достижения «эффекта усиления» употребление длительно звучащей фонемы и следует понимать приносящим нежелательный эффект. Звучность слова, как мы позволим себе предположить, и следует понимать определяемой теми особенностями фонетического воплощения, что именно и достигаются благодаря быстроте и краткости высказывания, что и наделяет такое слово качествами лучшей адаптации для внятного произнесения. Прокричать «железнодорожник» существенно сложнее, нежели выстрелить произносимым на одном дыхании «бог», и потому и своего рода «эстетикой» фонетического воплощения и следует понимать приспособление, как и определяет подобную проблематику лингвистика, «плана выражения» слова к позволяющему более громкое и «резонирующее» звучание стремительному произнесению. Именно подобную оценку и следует понимать позволяющей построение своего рода теории «эффектной звучности» той части понятий, что и предназначаются для включения в тексты, именно и создаваемые с целями устного прочтения. Или, в частности, в предназначаемые для восприятия посредством литературного, а не познавательного чтения, где существенной спецификой всякого «литературно предназначенного» текста и следует понимать приспособление к условному «восприятию на слух». При этом мы позволим себе и пренебрежение проблематикой этимологии или конкретных проблем образования таких фонем: нашим «ошибочным» предположением или допущением нам послужит представление о фактическом существовании феномена своего рода «естественного отбора» фонем, когда предназначаемые для восприятия на слух тексты обнаруживают склонность к отбору непременно «звучных», но никак не неудобопроизносимых фонем.

Тогда развивая настоящую оценку, мы и позволим себе предположение, допускающее возможность оценки предназначаемого для восприятия на слух текста именно с точки зрения своего рода аудиторной экологии. Спецификой подобного рода текстов и следует понимать то определенное построение, что непременно способствует узнаваемости понятий как выражающих характерную различимость в речевом потоке, но никак не построение, требующее вдобавок и привлечения дополнительных возможностей идентификации. Основная открытая тексту возможность соответствовать условиям аудиторной экологии - способность высвечивать, а не затенять используемые понятия. В качестве необходимой нам иллюстрации мы также используем своего рода «анекдотическую» коллизию. Положим, некто строит свое рассуждение, выговаривая слово, с равной вероятностью слышимое и «доской» и «тоской». Фонетически близкие, данные слова в огромном большинстве употреблений относятся к непересекающимся контекстам, и, хотя при недостатке у оратора правильной дикции слушатели будут испытывать неудобство, но практическое несовпадение контекстов явно обеспечивает аудитории при незначительном напряжении и возможность уверенного определения факта произнесения именно данной, а не фонетически близкой лексемы. Другими словами, именно практическое несовпадение контекстов и позволяет, не вызывая ничего, помимо незначительного напряжения, различение непременно подобающей данному контексту фонемы. В таком случае, если будет иметь место случай, когда определенные дефекты дикции говорящего будут вынуждать слышать в его словах именно «напала доска», то стереотип подобного расхожего выражения очевидно и заставит услышать подобное высказывание в виде «напала тоска». Однако в некотором метафорическом и поэтическом контексте явно не исключено и использование выражения «напала доска», и если даже не только страдающий дефектами дикции, но и профессиональный оратор попытается донести в точности подобный смысл, то и для него подобное намерение будет составлять сложную задачу в силу естественно сопровождающей восприятие коррекции. В таком случае и задача донесения подобного в некотором отношении «семантически маргинального» смысла будет обращаться не одной лишь задачей донесения соответствующей комбинации фонем, но и задачей включения в подобный рассказ оговорок, вспомогательных оборотов или иллюстраций, дополнительно блокирующих коррекцию, практически автоматически инициируемую сознанием слушателя.

Что, в таком случае, нам и следует отождествлять со спецификой «звучности» и «аудиторной экологии», чтобы они, с одной стороны, и позволяли бы назначение на роль критериев фонетической оптимизации речевого потока, и, с другой, занимали бы положение не более чем критериев исключительно фонетической оптимизации? Как нам представляется, здесь и следует согласиться с тем, что от любой возможной фонетической «упаковки» и следует ожидать соответствия таким требованиям как четкость выделения, исключение интерференции, поддержание ритма и подавление монотонности, как и исключение диссонанса. Если, например, некий текст насыщают те же близко звучащие «доска и тоска» или сложные в произнесении обороты, подобные «участвующий в индустриализации железнодорожник», то и непосредственно наличие в структуре данного высказывания подобных форм речи следует понимать источником негативного влияния на собственно и характерное данному тексту качество различимости передаваемых ассоциаций. Тогда и определяемые не более чем фонетической спецификой требования «устранения интерференции», хотя помимо таковых следует допускать правомерность и сугубо смысловых требований устранения той же интерференции, и будут позволять понимание связанными с необходимостью блокирования ошибки опознания, совершаемой, например, по причине недостаточной сосредоточенности слушателя. Например, слушатель способен пропускать начальные фрагменты фонетических форм, улавливая лишь окончания, и потому воспринимать на слух произнесенную «непристойность» как, может быть, «удойность». Именно в отношении фонетической достаточности, если принимать во внимание только лишь фонетическую составляющую построения текста, его, по мере возможности, и следует наполнять фонетическими формами, чья фонетическая близость исключала бы при понимании обращение любого такого высказывания источником ложной ассоциации. Далее, такая характерная черта организации текста, как «фонетический ритм» непременно предполагает и необходимость чередования в построении текста различных по фонетической конституции слов, что исключало бы чувствительное для слуха однообразие, неизбежное, например, в ситуации повторяемости тех же самых начал или окончаний слов, подобно «корова соседа жевала вороха сена». На наш взгляд, несомненными образцами фонетического диссонанса так же следует понимать не только простейшие примеры неудачных созвучий, подобных «пост с торца», но и избыточность употребления фонетически дисгармоничных слов, подобных, казалось бы, вполне невинному и привычному в поэтическом символизме «золотому диску». В известном смысле слова «речевой поток» именно тогда и будет позволять признание наделенным спецификой «настраивающего» сознание слушателя на размеренно внимательное восприятие, когда он, первое, благодаря характерной ему фонетической гармонии и позволяет навязывание задаваемой сообщением регулярности переключения интереса, и, одновременно, не блокирует подобный настрой проскакивающими в нем фонетическими наложениями или усложнениями.

Непременной спецификой требований звучности и следует понимать ту степень категоричности подобных требований, отчего никакие «писания» и «предания» ни под каким соусом и не позволят никакой Кларе даже и помыслить о краже принадлежащих Карлу кораллов. Напротив, для раскрепощенных в отношении требований культуры речи Лениных еретична даже собственно мысль о снисходительно мягком воздействии на слух читателя.

Огл. Потенциал «маркировки» или иллюстративное качество ярлыка

В обобщенном смысле предметом предпринятого в предыдущем разделе анализа мы и позволим себе определение характерно отличающего понятия качества специфической «адаптации», иначе говоря, специфической «сомасштабности», достаточности для включения в корпус развернутой речевой трансляции. Теперь мы предпримем рассмотрение понятия в некотором отношении «изнутри», предполагающее и оценку характерной понятию «вместимости» или способности «охвата», задания такого «всего», чтобы одно лишь произнесение слова позволяло бы «высказывание обо всём», обозначение подобным словом того специфического «всего», что только и следует понимать связанным с таким предметом. Собственно принцип наделения понятия подобной спецификой и следует определять отличающей любого употребляющего понятие идеей смысловой «безразмерности», по отношению которой любое, принадлежащее определенной предметной области, и будет позволять отождествление в качестве «охватываемого» подобным понятием.

Отсюда и задача своего рода «конструирования» предполагающего масштабный охват понятия будет предполагать ее признание задачей образования такого безусловного «ярлыка», что и будет предполагать признание располагающим возможностью охвата того «всего», что хоть как-либо допускает соотнесение с определенной предметной областью. Непосредственно же обретение подобного ярлыка, как и предполагает вполне определенный, мы здесь позволим себе следующее определение, по большей мере «недалекий» мыслящий, и будет означать помещение «под» подобный «ярлык» всей определенного рода проблематики при фактически полном безразличии к возможностям соотнесения между собой ее возможных составляющих. Представленное здесь понимание и признает первостепенной саму возможность помещения под подобный «ярлык» в целом некоторой предметной сферы, что и при отличающей тот или иной конкретный ярлык расплывчатости и некритично задаваемой достаточности и определяет для любого обнаруживающего сродство к подобной природе качество его как бы безусловной принадлежности. Выделение же всевозможных условий того, в каком именно соотнесении способны состоять отдельные сводимые воедино подобным ярлыком элементы или концепты - это уже для подобного стиля мышления представляет собой предмет как бы «следующего» и практически никогда не предпринимаемого анализа. Иными словами, подобный «всеобъемлющий» ярлык в отношении некоторой характерной манеры мышления и позволяет признание наделенным безусловным качеством «обращения средством отождествления» вне какой-либо связи с тем особым отношением, что способно установиться у него с тем или иным конкретным обозначаемым. Окажись такое обозначаемое принадлежащим области идентификации данного ярлыка на условиях пусть «широкой», пусть «узкой» принадлежности, целиком или частично, прямо или опосредованно, составляя собой для подобной области специфику «причины» или «следствия», - любое подобное отличие фактически и отбрасывается здесь как признаваемое несущественным, поскольку существенным подобная интерпретация склонна признавать лишь одно - способность нечто действительного подлежать отождествлению посредством приложения подобного «объемлющего» ярлыка.

Оперируя же порождающими подобного рода «универсальные ярлыки» сущностями, человек явно показывает, что в своей способности построения рассуждения он явно торопится с присвоением определенного обозначения. Он и понимает для себя существенным всего лишь возможность «определиться с обозначением», ограничиться всего лишь удостоверением, «чем» это следует понимать, но что оно есть в специфическом плане, для него как бы «не существенно»; для обнаруживающего подобные склонности человека «выработка условно ‘принципиального’ отношения» как бы превалирует перед определением «характерных деталей». Именно подобными фиксирующими «универсальные ярлыки» понятиями и следует понимать объемлющие специфики, что «как специфики» еще и отторгают непосредственно детализацию характерной им специфичности. К числу подобных специфик, если даже не обращаться к использованию неких особо изощренных методов анализа, и следует относить такие широко известные универсализующие имена, как сознание, чувство, зло, добро, народ, вера, жизнь и т.п. Оперирующий подобного рода сущностями явно посредством использования подобного арсенала понятий и предпочитает достигать состояния своеобразного «заземления» конкретного содержания в подобного рода «общей форме», выдвигая подобную общность именно в качестве той «представительной репрезентации», для которой одно значимое «определенное» делает несущественным прочие дополняющие подобную определенность специфики.

Собственно и отличающее упомянутые здесь категории качество инструментария специфического семантического «сервиса», позволяющего не более чем фиксацию «принадлежности общности» и порождает такого рода особенность, что, главным образом, и отличает наивное сознание или поспешное размышление, что и обнаруживает себя в виде фиксации задающего предел развитию рассуждения рубежа. Рассуждение для подобного видения и обращается не более чем «выходом на» подобный рубеж, исключая свое продолжение в возможных открывающихся после преодоления подобного «рубежа» сферах. Если человек видит, что как его сознание, так и сознание окружающих разделяет признание за неким употребляемым представлением характеристики такого рода «универсального ярлыка», то нередкой для него реакцией тогда и выступает ограничение рассуждения собственно выделением подобного ярлыка, фактическим предпочтением завершения на этом непосредственно последовательности рассуждения. Подобная ситуация и позволяет нам констатировать то обстоятельство, что выделение «универсального» ярлыка, собственно и представляющее собой называние определенного «широкого» маркера, в действительности означает отбрасывание всего того комплекса посылок, что определяли выход рассуждения на стадию выделения подобного представления. К этому же располагает и непосредственно универсальность «ярлыка»: хотя ярлык и допускает выделение множеством различных способов, но, как полагает рассуждающий, понимание того, что представлял собой такой способ, не столь важно, поскольку непосредственно безбрежность «океана» подобного рода способов фактически исключает для них любую возможность устрожающего упорядочения. Отсюда свойство определенных категорий отторгать устрожающее упорядочение и следует понимать основанием, вынуждающим уже сферы интерпретации, нуждающиеся в формальном характере их построений, предупреждать, где только возможно, наступление случаев использования универсального ярлыка.

Огл. Мотивы специфического отторжения универсальных ярлыков

Физика в ее описании материальных явлений употребляет множество разнообразных категорий, но почему-то не спешит с повсеместным использованием привычной философскому дискурсу категории «материя». Тогда уже мы на уровне собственной интуиции и позволим себе предположение, что не удовлетворяющим физику в характере данного понятия и следует понимать непосредственно неотделимую от природы подобного понятия специфику описанного нами «универсального ярлыка». Практически тем же самым образом и социология не тяготеет к употреблению понятия «народ», замещая такое понятие необходимыми для ее построений градациями контингентного представительства, фиксирующими ту или иную тенденцию или порядок социальных интеграции или расслоения. Однако мы, дабы понять природу неэффективности для строгого рассуждения универсальных ярлыков, выберем в качестве нашей иллюстрации более простую ситуацию, а именно, связанную с отказом математики от использования в своем описании универсального имени «число». Для математики сущности с именем «число» как бы не существует как таковой, однако подобного плана предметы она описывает посредством использования некоторых других имен, включающих в собственно построение подобных имен («план выражения») еще и фонему «число». Хотя подобные имена в некотором отношении и позволяют их понимание аналогом напоминающей привычную «матрешку» строящейся в порядке вложенности системы, но при этом и понятие, что уже конкретно в математической «матрешке» выражает достигаемый численным представлением максимум интегральности, математика также отказывается обозначать словом «число». Что именно и побуждает математику понимать нежелательным выделение какого бы то ни было универсального ярлыка?

Математика и понимает для себя существенной возможность выражения в ее описании именно буквальной специфики конкретной ситуации вычисления. Определяемое подобными потребностями понимание природы неких операций преобразования или подсчета сложно ограничить просто идеями «вычислимости» или «преобразуемости», поскольку для математики непременно необходимо именно точное решение, и тогда подобную «вычислимость» и «преобразуемость» уже естественным образом специфически ограничат условия, определяемые возможностями конкретного представления получаемого результата. Если математике требуется определить именно соотношение сторон «пифагорова треугольника», то здесь получение подобного решения явно исключает возможность представления, в том числе, и прямоугольного треугольника с нецелой величиной длины хотя бы одной стороны. Специфические требования точности решения и обуславливают осознание математикой особенных условий точности постановки задачи, что, собственно, и порождает специфическое дробление и уточнение непосредственно используемых описательных представлений. Конструкция «универсальный ярлык» именно потому совершенно исключает использование в математике, что никоим образом не способствует необходимой точности постановки математической задачи.

Данное понимание, даже в отсутствие рассуждения о природе различий между уже не универсальными, а конкретными категориями, теми же, например, натуральными и комплексными числами, и позволит нам формулировку общего положения, определяющего признак отрицательной эффективности универсальных ярлыков. Какие именно недостатки и следует понимать признаваемыми математикой в определительной способности гипотетического универсального ярлыка «число»? Конечно же, для математики использование подобной категории явно недостаточно в части определенности постановки задачи: математика понимает, что использование подобного представления фактически исключает непосредственно возможность определения характера ответа и характера рекомендации, ожидаемой от нее условным «потребителем». Универсальный ярлык явно не позволяет для математики организовать деятельность в точном соответствии с «постановкой задачи», а, следовательно, не позволяет ей и собственно «работать».

Отсюда математика и прочие тяготеющие к точным решениям науки и обращаются к разработке собственных «адресных» ярлыков в виде своего рода «точных регламентов». Подобные правила, задаваемые посредством аппарата уточняющих определений вроде «в инерциальных системах отсчета», «в действительных числах», «в конкретных фокусных группах», и обеспечивают достижение требуемых точности и адресности искомых решений. То есть подобные правила позволяют уже вместо использования неких условно лишь «называемых» понятий практиковать уже комбинирование «мер и структур», что и следует понимать основанием не только тождественности решения как определенного «востребования», но и устанавливающим порядок выражения ожидаемого ответа именно посредством указания точно позиционируемой идентификации. И именно в данном отношении и как таковой «универсальный ярлык» с его принципом «последнего рубежа» явно будет позволять понимание условием нарушения достаточности подобных обязательных требований.

Огл. Слабость универсальных ярлыков - исключение условия «среза»

Вообразим себя строящими рассуждение в некоей «системе этических координат». Например, здесь нас способна ожидать ситуация, в которой мы и не только на уровне эмоций, но и посредством действий будем проявлять наше недовольство другим, или впадать в радостное или удрученное состояние и оценивать подобное положения непременно исходя из картины неких «лежащих на поверхности» проявлений. Как правило, мы будем оценивать охватывающее нас ощущение радости как продолжающее что-либо «нравственно положительное», хотя нередко наша уверенность в возможности порождения данного ощущения радости именно подобными мотивами просто не допускает никакого оправдания. Но если в состоянии радости мы наблюдаем кого-либо еще, например, известного политика, радующегося подвернувшемуся ему случаю «надуть» другого политика, то каким именно образом нам следует понимать такой случай развития событий? Именно подобный простой пример и позволяет оценку, что если расследование обстоятельств некоей ситуации собственно и покоится на такой картине происходящего, что здесь и будет признаваться существенным исключительно закрепление «универсального ярлыка», то подобный «методологический посыл» именно и следует понимать уже источником очевидной ошибки. Анализ в системе «этических координат» всяких подобного рода непременно «двусмысленных» событий и будет приводить к появлению ошибки, обуславливаемой отсутствием комплексного подхода к явлению, как и невниманием к специфике непременной неоднозначности эффекта, порождаемого подобным явлением.

То есть человеку дана возможность обращения на мир и такой модели осознания действительности мира, как понимание подобной действительности наделенной таким состоянием сложности, что и обуславливает уже собственно видение как непременно требующее еще и следования определенной манере «проявления любопытства». При этом и непосредственно специфику подобного любопытства и будет определять для данного конкретного носителя когниции собственно и отличающая его практика выполнения измерения, присущая ему потребность в выделении критериев или тех применяемых в качестве критериев оценок, что и исполняют для его мышления функцию поверяющих оснований или руководящих начал поступка. И здесь тогда определяющее значение и приобретает специфика тех стереотипов, что для построителя подобного понимания и определяют само условие состоятельности выносимых им оценок.

Тогда позволим себе прибегнуть именно к обратному порядку рассуждения. Положим, некто в качестве стереотипа любых выносимых им оценок именно и допускает для себя возможным употребление некоторого «универсального ярлыка». В чем именно тогда следует видеть влияние подобного рода выбора на собственно выносимые подобным лицом оценки? Если согласиться с правомерностью предложенной нами концепции «универсального ярлыка», то его и следует видеть специфическим, подтверждающим правомерность произвольного порядка получения решения источником верификации, позволяющим ограничение всего лишь выходом к заведомо известному «рубежу», как и позволяющим пренебрежение необходимостью указания детальной спецификации получаемой характеристики. Согласие с данным заключением и будет указывать на порождение подобной практикой ситуации, которая в отчасти гипертрофированной форме и позволит представление ситуацией преобладания прямого опознания перед рефлексивным. При этом непосредственно специфика подобного рода «торопящейся» констатации будет блокировать ощущение потребности в каком угодно домысливании наблюдаемой картины, поскольку сам подобный порядок получения вывода и будет подразумевать (1) произвольность, (2) не требовать проверки вывода в последующих проекциях и (3) не предполагать отождествления самой оценки в качестве специфического заключения. Отсюда подобную манеру и следует понимать предопределяющей то специфическое построение инициируемого ею любопытства, когда последнее никак не стимулируется к анализу какого-либо обряжения, именно потому и довольствуясь наблюдаемым «напрямую», что явно и не предполагает обращения мотивирующим началом интереса к какому-либо уточнению. Отсюда и универсальный ярлык как специфическое мотивирующее начало познания и следует понимать приводящим к преобладанию «увидел» над «удалось разглядеть».

Отсюда и непременным следствием практики употребления универсальных ярлыков следует видеть положение, когда и непосредственно понимание качества ситуации не позволяет здесь и ее обращения видением и своего рода места наложения конкретного «среза». В видении интерпретатора, именно и практикующего наложение универсальных ярлыков, не существует никакого условия «обособленности» ситуаций или же состояния отличающего их «наложения», здесь ситуации непременно и существуют «такими, каким наблюдаются», но не такими, «какими возникают», как и не видятся обеспечивающими неоднозначно воспринимаемый результат. Отсюда и мыслящий категориями достаточности универсального ярлыка и понимает мыслимые им ситуации никогда не «срезом», но всегда «собственно явлением», выводя всякое представление именно «из явления», но никак не из совокупности «обращенных на» явление связей.

Огл. Значимость при своем характерном «шлейфе определенности»

Спецификой подавляющего большинства понятий и следует понимать условие их закрепления непременно посредством наделения фиксированным объемом понятия. Но и помимо подобного преобладающего большинства понятий возможно выделение и такого возможного меньшинства, где входящие в него понятия не только не располагают характеристикой постоянства объема, но и позволяют понимание «провокативными» в смысле необходимости последующего уточнения отличающей их значимости. Воспользуемся в таком случае примером такого понятия, как «элемент Натрий», показав его именно таким, каким его и знала химия XIX столетия. Дожив до нашего времени данное понятие в качестве некоей «единицы понимания» продолжает оставаться тем же самым понятием, точно так же отображающим сущность «химический элемент Натрий», но при этом добавляя в свое содержание еще и составляющую «изотопного состава», и это помимо расширения объема данного понятия и на картину «конфигурации электронных оболочек». Однако важным для нас следует понимать не способность понятия «элемент Натрий» изменять наполнение понятия, но то отличающее его «как понятие» качество, причем даже в эпоху «химии XIX века», не просто некоторого обозначения, но именно нечто сопряженного с определенным шлейфом познавательных последствий, порождаемых непрерывным «изучением натрия как явления». Не абсолютно полными, но достаточно близкими аналогами данного понятия и следует признать определенный круг обиходных понятий, также непременно позволяющих отражение в исполняемой ими функции обозначения и условия познавательного углубления в некоторый предмет. Те же имена ландшафтных объектов (поле, болото), заболеваний, устройств и приспособлений, допускающих диверсификацию отличающей их функциональности (сверло), обозначения подразумевающих возможность адаптации видов деятельности (извоз) и т.п., не меняя собственно «функционала обозначения» и не претерпевая расширения, означающего их обращение именами классов, и позволяют признание формами обозначения, на начальном уровне не предполагающего выявления всей сложности отличающего его предметного представительства.

Отличительной особенностью подобного рода имен и следует понимать характерную им возможность предоставления сервиса своего рода «платформы», не определяющей окончательно, но позволяющей лишь последующее достижение ожидаемой точной определенности. Если сами подобные понятия даже и мыслятся не обеспечивающими строгой определенности, то, обращаясь уже источником некоей комбинации «ссылок», они и позволяют их обращение средством достижения некоторой желательной точной определенности. Специфику подобных понятий и следует видеть не в присущей им возможности донесения нечто «точных данных», но в их способности указания именно точной адресации, собственно и создающей тогда ту перспективу последующего уточнения, что, собственно, и позволяет постепенный набор нечто практически достаточного объема признаков обозначаемой данности.

Собственно подобное понимание и позволяет тогда определение той очевидной особенности понятий, что помимо своего рода «непосредственного» содержания отличает и специфика в некотором отношении «стартовых условий» специфической интерпретации, представляй она собой как тенденцию развития в направлении достижения точности, так и противоположную тенденцию - развития в направлении обезличивающей универсализации. Тогда мы предпочтем путь рассуждения, основывающегося на том, что как за одним, так и за другим типом понятия, несмотря на то, что они «ведут в противоположных направлениях», тянется и их собственный шлейф определенности. Только в одном случае наполнением подобного «шлейфа» и следует понимать адресные позиции характеристик уточняющей детализации, когда в другом - адресные позиции своего рода «универсальных объяснений» или «вездесущих подстановок». В таком случае если «натрий» подразумевает наполнение характеристиками, развивающими подобное видовое единство феноменальности, то, напротив, «народ» явно подразумевает введение тех же непосредственно и развивающих отличающую его неопределенность «народной мудрости», «общенародного признания», «народного корня» и т.п.

Тогда и рассуждающий, определяясь в построении рассуждения с условием использования определенного комплекса понятий, уже одним таким решением и намечает могущие быть использованными в развитии предполагаемого им рассуждения адреса: или от «формулы» переходя к «математическому выражению» или от «трансцендентности» к непроницаемому «фатуму». Рассуждение, оставаясь, с одной стороны, продуктом искусства спекуляции, с другой стороны также представляет собой и продукт качества тезауруса, когда как бы питающее его «единство системы представлений» и следует понимать восходящим либо к порядку строгой адресации, либо к порядку обезличивающей универсализации. Тогда если некоторая критическая оценка некоторого рассуждения и обнаруживает необходимость в оценке, что же ей следует ожидать от подобного рассуждения, то ей и следует рекомендовать попытку предварительной оценки «качества» тезауруса или комплекса понятий, на употреблении которых и построено такое рассуждение.

Огл. Отвергающий безусловную нормализацию мир реальных понятий

Далее наиболее любопытным и следует понимать то обстоятельство, что, понятие «бог», казалось бы, допускающее возможность существования только «как есть», будет позволять и обращение предметом спекуляций богословия, пусть и с той точки зрения, как его «следует понимать». Более того, и «народ» явно не минует та же участь, когда представление о народности и обращается отделением «антинародного элемента» от «живых сил народа» и т.п. В области же «строгих» понятий, пожалуй, лишь сугубые формализмы продолжают бытование в качестве «собственно формализмов», когда практическое большинство других понятий допускает и выделение феномена включения в, казалось бы, характерную им несомненную определенность и ситуативной составляющей или составляющей спекулятивной релятивности. Отсюда и как таковое употребление понятий следует видеть востребующим не только собственно и формирующий понятия «базисный» комплекс ассоциаций, но и предполагающим своего рода «самореализацию» той самой практики характерного востребования, что тем или иным образом и корректирует объем понятий посредством наложения на него и «установки употребления». Тот же «народ» тогда претерпевает участь трансформации в несколько более четкую «массу простых тружеников», «серу» же ожидает разделение на две едва ли не самостоятельные позиции «сера - окислитель» и «сера - восстановитель».

Подобным же образом невозможно и исключение предположения, допускающего существование класса понятий, предназначенных не для образования источника определенной адресации, но обеспечивающих образование некоторого «поля», наполнение которого и следует понимать не более чем источником данных для определения конкретного адреса. Тогда если речь заходит о таких предметах, как «горы», «космос» или «природа», то далее здесь уже непосредственно развитие сюжета и вынуждает придание таким понятиям некого сопровождающего уточнения, определяющего конкретную специфику каждого обозначаемого ими денотата. Иными словами, здесь и будет иметь место уточнение как такового описательного качества понятия - характеристики непосредственно предметной специфики «гор» - или географического или геологического субстрата, характеристики природы - «живой» или «неживой» и характеристики «космоса» - ближнего или дальнего. В таком случае и собственно сложность спекуляции следует видеть не в ее предопределенности выбором некоторых понятий, но еще и в ее очевидной невозможности вне замещения некоего уровня «первоначального описания» на более определенное состояние спекулятивно достаточного начального положения. Отсюда и собственно построению рассуждения следует исходить из необходимости первоначального определения всех необходимых «понятийных развилок», когда лишь вслед заданию таких «развилок» и приступать к обретению той определенности, что и позволяла бы отождествление в качестве «предзаданной» в случае, если данный комплекс понятий и определялся бы как отобранный на роль «образующего тезаурус».

Тогда и следует признать правомерность вывода, что и как таковая адресация к «объему понятия» обнаруживает правомерность исключительно в момент завершения стадии выбора или формирования тезауруса. Отсюда и характер рассуждения, отличающий его на стадиях, непосредственно предшествующих собственно спекуляции и следует видеть не более чем «играющимся» с выделением своего рода «слоя» или условий «чистой» когнитивной ситуации, которая «в качестве ситуации» позволяла бы понимание в качестве «достаточной для начала спекуляции». И в подобном отношении и функцию понятий следует видеть отнюдь не функцией «понятий как носителей нечто исходного объема», но непременно и следует понимать функцией «понятий, как представлений, адаптируемых под слой». Именно в подобном качестве и «бог» теолога - это очевидное подобие «натрия» химика, но, конечно при условии субъективного отбора всего объема определенности, необходимого для формирования данного понятия; и здесь же одновременно «бог» верующего явно будет позволять признание очевидным подобием «мыла» прачки. Хотя по условиям в некотором отношении «онтологии» понятий их содержание и будет позволять отождествление некоторому отличающему понятие «стандартному» объему, но одновременно и модификацию, происходящую при размещении понятий на слой опыта, следует видеть источником такой именно коррекции понятий, что и обращает понятия едва ли не способными к смене типа определенности. Отсюда и идеальная схема, когда одно понятие можно видеть тяготеющим к построению точных специфик, а другое - ведущим в сторону универсализации, будет допускать изменение в случае, когда понятие будет претерпевать обращение «ложащимся на» определенный слой опыта. Одновременно подобную «идеальную» схему именно как структуру типов понятий следует признать сохраняющей достаточность, поскольку понятию дано не более чем «мигрировать из типа в тип», но ему же явно отказано в возможности обращения посредством подобной «трансформации» в какую-либо иную структуру интерпретации.

Огл. Квалификация рассказчика по признаку «подбора установок»

Как и определяет наше понимание, рассказчику вовсе не требуется представляться аудитории носителем именно определенной «разумности». Всякой «подготовленной» аудитории и будет дана возможность отождествления рассказчика в качестве обладателя определенных способностей посредством квалифицирующей оценки употребления им разного рода «средств донесения» формулируемых аналитических и коммуникативных установок. Так в видении некоторых аналитиков И.В. Сталин и предстает именно «гением оксюморонной метафоры». Несомненную очевидность таких возможностей и невозможно не понимать своего рода требованием к нам как к исследователям проблемы «высказываемости» предложить и наш собственный метод оценки специфики подобного рода «открытости» интеллекта, каким его и способна обнаружить подготовленная аудитория, принимая во внимание особенности речевой «автопрезентации» данного интеллекта в качестве рассказчика.

Конечно, наиболее существенным источником такой критической оценки и следует понимать активность в ситуации поддержания некоторой специфической коммуникации; в куда более редких случаях необходимая для такой оценки аргументацию будет позволять извлечение и из ситуации проявления общелогических и семантических представлений. В таком случае и ту часть слушателей, что явно и допускает признание «подготовленной» аудиторией и следует определять как располагающих рядом определенных стереотипов понимания некоторых конкретно ассоциируемых (в том числе, конкретно ассоциируемых на положении маркеров и неопределенности, и универсализации) сущностей. Тогда, в частности, если кто-либо образованный человек слышит рассуждение о физической картине мира, то ему и характерно ожидание здесь различения выражающих характерную атрибутику физических представлений специфических признаков, в случае же восприятия им рассуждения о некоем «продукте культуры», ему тогда характерно ожидание упоминания в нем определенных эстетических категорий и т.п. В том числе, ориентируя свое восприятие сообщения, он настраивает себя и на привычное употребление понятий, - или подобный комплекс понятий предназначается для выделения конкретных признаков, или, напротив, для указания неких неопределенных ассоциаций, где собственно подобную неопределенность и следует понимать основанием своего рода «вездесущей» практики употребления подобных имен.

Тогда и возможность воспроизводства особенностей некоего сообщения посредством своего рода «семантического портрета» и следует понимать свидетельством следования автора сообщения той или иной традиции синтеза интерпретации, собственно и узнаваемого благодаря выбору конкретного инструментария. Здесь мы и поставим самих себя на место подобной «аудитории» и предложим пример одного нашего рассуждения: так, Ленин, анализируя ситуацию становления капиталистических отношений в российской экономике начала XX века, анализировал именно объем и масштаб, но не качество заключаемых сделок. Для него ситуация, при которой крестьянин уже вывозил на рынок существенный объем производимого продукта, выглядела очевидным признаком «наступления капитализма», хотя на наш взгляд свидетельством перехода общества к подобному формату социальной организации и следовало бы понимать ситуацию, при которой крестьянин уже на момент посева вступал в контрактные отношения с возможным потребителем. Если тогда, положим, представить Ленина докладчиком, выступающим перед аудиторией квалифицированных экономистов, то там предложенные им трактовки явно допускали бы множество различных оценок, но только не оценку, признающую за его идеями качество научной состоятельности. В любом случае, грамотный экономист позволил бы себе определение момента «победы капитализма» непременно по условиям открытости рынков, специфики отношений контрактации или финансового и страхового сервиса и для него собственно отсутствие анализа подобных маркеров и означало бы фактическую профанацию постановки проблемы.

Тогда и внятная экономическая аудитория явно бы предпочла отвергнуть Ленина как специалиста по признаку «недостаточности картины», то есть, по существу, по признаку недостаточной вооруженности рассуждения обязательным в таком случае комплексом представлений. Данная аудитория расценила бы его выступление как использование установки на разрешение некоторой ситуации посредством подхода, явно и обнаруживающего признаки «дилетантского». Но если Лениным руководила «революционная целесообразность» и если он творил собственные идеи, исходя, вероятно, из чувства революционного энтузиазма, то другим рассуждающим не возбраняется формирование собственных установок на основании иных расчетов. Часто такими людьми либо руководит желание «смазать впечатление», или - заместить точный анализ избыточно универсализующими оценками, или - они способны руководствоваться стремлением к уводу от общей картины в частности, либо - преследуют цели перенесения обсуждения из семантического поля, например, в эстетическое. Во всех указанных случаях подобные желающие и прибегают к отбору обсуждаемых предметов не согласно составляющей существенности, но согласно характеристике легкости восприятия. И в любом случае им не дано возможности достижения подобного эффекта в отсутствие подготовительной стадии построения соответствующего тезауруса. Одновременно не следует забывать и о такой возможности, когда уже не располагающая требуемой эрудицией аудитория явно будет потворствовать их попыткам подобной подмены, что явно невозможно в среде внимательно анализирующих некоторый предмет специалистов.

Огл. Телеологически «чистая линия» высказывания

Выполненный выше анализ и следует понимать предоставившим нам некую семантическую модель процесса образования и употребления понятий. Теперь благодаря результатам данного анализа мы и обратимся к попытке построения модели ситуации, по условиям которой некое сообщение и будет позволять понимание в известном отношении воплощающим принципы «чистой высказываемости». Характерной спецификой подобного сообщения мы и позволим себе признание наличия у такого сообщения способности не обращаться донесением никакой новой информации, сохраняя при этом способность к построению таких комбинаций известного, чтобы последнее, приобретая качества семантической и эстетической привлекательности, вызывало бы определенный интерес и приобретало бы вид повествовательно цельного. Или, несколько огрубляя, своей целью мы будем видеть построение модели такого рода сообщений, что позволяли бы слушателю находить в них нужные ему «аллюзии и коннотации» притом, что само по себе подобное повествование ни о чем фактически бы не рассказывало. Или, если обратиться к несколько иному представлению аналогичного же расклада, у слушателя появлялся бы интерес к подобному сообщению притом, что само оно не образовывало бы добротного основания для его последующего спекулятивного использования. Одновременно же от подобного сообщения мы будем ожидать и способности предложения и собственного «героя», например, если его тема принадлежит философии или некоей похожей на нее практики представлений, то в подобной роли могли бы выступить некая идея или представление. Тем не менее, и от раскрываемого и подобным сообщением «героя» следует ожидать обязательного наличия качеств «цельности» и «самодостаточности», при, одновременно, непродуктивности в отношении перспективы инициации какой бы то ни было конкретной спекуляции. Спецификой подобного сообщения мы и будем понимать фактическую чистую «трансляцию» некоторого пространного высказывания, как бы обращаемого здесь сугубым и не более того «источником повторения», не позволяющей никакого иного использования подобного содержания, кроме, пожалуй, использования для называния. Строящийся по подобному плану рассказ мы обозначим как назывательный экстремизм, стремление к называнию в своей традиции именования всего и вся, и при этом исключения перехода к компаративной и спекулятивной стадии употребления данного корпуса имен для рассуждения, сравнения и построения структур. При этом нам хотелось бы обратить внимание, что предложенная нами конструкция, по сути, утрирует, или, если точнее, идеализирует принцип построения «чистого повествования», когда в реальных случаях, все же, оно представляет собой лишь чистое «по преимуществу», не испытывая усугубления до положения повествования, «рафинированного до состояния не более чем повествования». Однако подобного рода «небольшой довесок» спекулятивных результатов в нем настолько невелик, что по существу такие повествования ничем не отличаются от повествований, «рафинированных до состояния не более чем повествования».

Тогда и построение подобного повествования, поскольку оно предполагает восприятие только «как повествования» и следует понимать невозможным в отсутствие исследованных выше черт рационализации фонетической композиции и способа выражения, ориентированного на применение несущих универсальные ярлыки понятий. При этом лучший вариант такого построения - это, в некотором отношении, вечный Булгаковский «метароман» с его «штампованными» литературными образами, где всякий образ это ни в коей мере не конструкция описания, но нечто комбинация признаков, обращающаяся источником простой аллюзии. Такому повествованию и следует вызывать у читателя впечатление присутствия у него способности сразу разгадывать, «о чем» повествует подобное изложение и формировать на подобной основе вторичную структуру в некотором отношении «сюжета». Подобному «сюжету» в большинстве случаев и предназначено представлять собой своего рода не более чем коллекцию «элементов запоминания», когда посредством погружения в такой «сюжет» читатель вознаграждает себя способностью запоминания не того, «как было», но того, какому же подобное «было» способно принадлежать типу либо классу. Тогда и мы, обращаясь к критике подобного рода «повествовательного трюка», позволим себе утверждение, что создание нечто «образа описываемого» - это в любом случае более сложная задача, нежели создание некоего непосредственно «рождающего аллюзию» образа. Посредством подобного рода генерации теперь уже «потока аллюзии» в сознании читателя и блокируется способность отслеживания связности, поскольку такая генерация и обращается переключением внимания с порядка мышления посредством слежения за описанием на порядок мышления посредством вылавливания бесконечных аллюзий теперь уже «по поводу» собственно описываемого.

В таком случае и характерной чертой повествования, стремящегося к достижению эффекта восприятия именно как «чистого» повествования и следует понимать тяготение к представлению вовсе не модели или структуры описываемого, но именно события «освещения в описании». Подобное описание непременно и фокусирует внимание читателя на способности рассказчика подавать повествование, его способности выделения, подчеркивания, «усиления» и концентрации, или - на специфике непременно приверженности некоторому «упоминанию». В подобных условиях и якобы «содержательная» часть подобного повествования будет позволять утилизацию именно посредством никак не складывающейся в единую мозаику аллюзии, притом, что реальное внимание будет переключено на «моменты подачи», на действительный «театр представления» текста, на явные и потаенные «модуляции». Слушатель, выбирая нужную ему фрагментарную составляющую - от понятия до целостного фрагмента изложения, и получает возможность констатации: «такие особенности я и намерен понимать характерным рассказчику стилем изложения или стилем изъяснения». Таким образом, его внимание будет фактически переключено с природы предмета на «алхимию повествования», на бесконечное искусство разговора о предмете, никак не позволяющее его превращение в способность построения эффективной модели описываемой сущности и ее интеграции или обретения места в онтологии.

Условное «чистое» повествование, каким-то образом выделяя и события образования представлений, тем не менее, сбрасывает с себя груз обязанности определения последствий принятия выделенных им представлений. Что же тогда и следует понимать отличающей некое представление способностью вытеснения или поглощения других представлений, и в каком тогда отношении уже непосредственно представление будет порождать эффекты «широкого» или «узкого» понимания обозначаемого им предмета? Именно здесь наиболее любопытным моментом ответа на подобный вопрос и следует понимать то обстоятельство, что «чистое» повествование фактически никак не связывает себя подобными условностями. «Чистое» повествование и формирует свои представления таким странным образом, что само оно не собирается ими пользоваться. В чистом повествовании всякий его «следующий за предыдущим» большой массив повествования и следует видеть уже неким непременно «следующим» рассказом, что уже само собой понимает «все заново» вне каких-либо отсылок к предыдущим оценкам. Тем самым такое «чистое» повествование и заявляет такую свою любопытную позицию, как нарочитое задание самому себе специфики спекулятивно обесцениваемого, при этом искусно защищаясь тем, что основной контингент слушателей не представляет собой экспертов, располагающих возможностью квалифицированной оценки спекулятивной ценности излагаемых повествованием идей. Отсюда мы и приходим к основной нашей идее: повествование, если понимать его именно «рассуждением», обретает осмысленность в том единственном случае, когда оно каким-то образом интегрирует в себя идеи своей спекулятивной ценности. Как тогда можно было бы формально выразить такую специфику?

Повествование, если оно и строится «не повествования ради», непременно предпочитает определяться относительно того круга проблем, в который и предстоит «вбрасывание» развиваемой им модели, будь то отдельные понятия, порядки их связей или целые структурные комплексы. Повествование, собственно и представляющее собой «не-повествование», непременно и отдает себе отчет, чему же и следует произойти, если, безразлично, на «пустом» или занятом чем-либо месте будет определен некий новый круг представлений, и каковы те новые практики, появление которых и ожидалось бы посредством предлагаемой новации. Следовательно, напротив, повествование, ориентирующееся на собственно «повествовательность», должно стремиться определить нечто, допускающее его высказывание без фактического изменения среды, в которую оно вносит идеи своего «повествуемого». «Чистое» повествование именно и следует понимать изложением, стремящимся к определению нечто, допускающего его высказывание без фактического изменения среды, в которую подобное повествование и вносит выражаемые им идеи. «Чистое» повествование явно и следует определять практикой поддержания «комфортного» состояния стабильности определенного объема представлений, и оно именно в максимизации подобной пригодности для совершенствования такого «комфорта» и видит стоящую перед собой задачу.

Возможно, высказанные нами оценки и не исчерпывают предмета в известном смысле «чистого» повествования, но, как мы полагаем, их явно достаточно для нарушения создаваемого себе таким повествованием «комфорта». Если последующий семантический анализ обнаружит еще больше возможностей подрыва такого «комфорта», то подобную ситуацию и невозможно понять иначе, кроме как еще одной победой разума.

Огл. Заключение

Человек, изначально «существо эмоциональное», существует в мире формируемых его сознанием эмоциональных методов репрезентации привносимого в его «Я» внешнего. В том числе, такой эмоциональной репрезентацией и следует понимать позитивное восприятие специфики стилистического совершенства речи, собственно и порождающее куда более активный интерес к простому «легкому» в усвоении сообщению, нежели к обременительному «трудному». Подобная особенность довольно давно оказалась «подмечена», и, более того, использована и даже, можно сказать, широко использована, найдя при этом не только ограниченное использование, но и найдя использование и в посягательстве на сферу спекулятивно значимых представлений. Тогда ради достижения возможности различения концепций с фактически лишь отвлекающей внимание «повествовательной задачей» от некоторых концепций, уже нацеленных на решение некоторых спекулятивных задач мы и предприняли выполненный выше анализ. Как мы понимаем, нам и удалось здесь выделение некоторого комплекса признаков, обозначающих собой сугубо литературную составляющую содержания сообщений. Мы также позволяем себе надеяться, что нам посчастливилось и с определением «механики» не несущего никакого существенного спекулятивного результата повествования, благодаря чему мы и получаем возможность оценки собственно качества некоторых нередко встречающихся рассуждений. Возможно, что такой, хотя, в известной мере, и лишь косвенный критерий и позволит оказание помощи в различении содержательного и сугубо повествовательного сообщения.

10.2011 - 10.2012г.

Литература

1. Смит, Б., Отображение мира в семантике, 1993.
2. Шухов, А., Предмет семантики, 2007.
3. Шухов, А., Схемы основных семантических процессов, 2012.
4. Шухов, А., Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления, 2010.
5. Шухов, А., «Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности, 2011.
6. Шухов, А., Обскурантизм писательства, 2011.
7. Шухов, А., Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки», 2012.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru