раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Придуманное

Шухов А.

Некоторый существенный для философского анализа предмет и составляет собой доступная человеческому мышлению свобода синтеза идей. С одной стороны, синтезируемые идеи явно следует видеть отражающими положение в окружающем человека мире, с другой - позволяющими и обращение в некотором отношении мерой гиперболизируемого конкретным мышлением объема возможностей «Я». Поэтому предметом настоящего исследования и определена проблема пределов доступной мышлению свободы гиперболизированного распространения эгоизма, или природы ментального продукта придуманное. И, одновременно, в качестве уточняющей подобное «придуманное» антитезы здесь и будет использовано нечто полностью несвободное, что и позволяет отождествление именем обнаруживаемого, или - непременно порождаемого событием действия внешнего мира на «Я». Непосредственно же методом осуществления последующего ниже анализа нам послужит способ соотнесения определенного комплекса идей с индивидуальностью создателя таких идей.

Далее, в практическом плане настоящий анализ предполагает порядок построения, явно не обращающийся каким-либо обобщением известных фактов, но придающий ходу рассуждения форму исследования некоторых ассоциаций, предопределяемых некоторыми же принимаемыми допущениями. Одно из подобных допущений фактически и оговорено в преамбуле - мы намерены следовать принципу, подразумевающему одновременное существование как свободного формата результатов мыслительной деятельности придуманное, так и зависимого формата результатов той же деятельности обнаруживаемое. Далее мы попытаемся действовать методом анализа совпадений, сопоставив, в частности, случай независимого получения несколькими учеными полностью совпадающего научного результата и случай создания гипотетической группой творческих работников полностью совпадающего художественного продукта (независимого написания разными композиторами похожей мелодии).

Следует признать, что для отличающего нас понимания потому и не существенна проблема действительности подобных явлений, поскольку задаваемый предметом настоящего рассмотрения условный характер не будет придавать подобным явлениям никакой другой специфики, помимо только лишь характерной структуры. В дополнение к данной посылке мы намерены исходить и из посылки, в нашем понимании, явно связанной с заявленной выше посылкой, но теперь уже определяющей мышление как ограниченное в выборе руководящих им мотиваций. И тогда развитием подобного принципа и следует понимать то его непременное следствие, согласно которому идентичность мотиваций будет позволять и ее признание свидетельством идентичности непосредственно субъективности различных индивидов. Напротив, подобие научных результатов различных исследователей следует расценивать именно свидетельством закономерной унификации проявляемых миром свойств. Тогда первое, что нам и следует раскрыть в ходе настоящего рассуждения, так это показать обоснованность выбора конкретной фигуры альтернативы «творчество – исследование».

Тогда, опять-таки, следует начать принятием некоторого обязательного постулата. В нашем выборе фигуры альтернативы «творчество – исследование» нам следует исходить из принципа, утверждающего, что какая бы степень индивидуализации не отличала бы некоторую субъективность, в определенной грубой мере и субъективность позволяет ее сопоставление с определенным стереотипом. Так, если данное положение спроецировать на творчество композиторов, то одна их часть обнаружит приверженность жанру легкой развлекательной музыки, когда другим характерна приверженность углубленному симфонизму. Подобного рода склонности не только позволяют их обобщенное представление, но и позволяют обращение основаниями некоторого следующего отсюда структурирования. Тогда помимо собственно выбора жанра творчество композитора будет отличать и особенность употребления им определенного музыкального размера. Далее, помимо специфики собственно музыкальной композиции, природой творчества композитора можно понимать и весьма условную ассоциацию с проблематической составляющей внешнего мира. Еще одной явной особенностью сочинения музыки следует видеть и способность передачи посредством подобных композиций такой специфики, как выражающий внутренний мир человека поток ощущений. Если согласиться тогда с правомерностью подобной ассоциативной схемы, то спецификой интеллектуального продукта «музыкальная композиция» и следует видеть ее способность выражать состояние индивидуальной расположенности, не признавая ее средством передачи отмечаемых субъектом на положении «внешних» особенностей окружающей действительности. Отсюда и интеллектуальная деятельность по созданию моделей из нечто слабо ассоциированных с реальным миром комбинаций (музыка и представляет собой такую модель) будет допускать и философское понимание, близкое и пониманию обыденного опыта, чем и оказывается отождествление в качестве нечто «способа представительства субъективности».

Однако второй стороной фигуры построенной нами альтернативы мы определяем совершенно иную форму интеллектуальной деятельности, целью которой и следует понимать построение моделей сильно ассоциированных с реальным миром комбинаций. Задача ученого или инженера – построение семантических схем посредством употребления тех недвусмысленных значимостей (знаков), что определенным образом указывают на приводимое в такой модели в формальный порядок содержание мира. (Кстати, аналогичную инженеру задачу решает и композитор при написании партитуры.) Если инженерная модель выбирает определенную гайку, а химия характеризует некоторое вещество, то смысл подобных актов интерпретации и следует видеть состоящим именно в выделении строгого соответствия знака и той сущности, что предполагает подведение под подобный знак, например, посредством формулировки строгого определения.

Отсюда и когнитивной функцией предполагаемого нами различения «слабой» и «сильной» ассоциации с реальностью мы будем понимать обретение представления о предмете творческого комбинирования связей, образуемых различного рода моделями. В частности, отличающая музыкальную или живописную композицию идея радостного впечатления (еще привычно называемая «романтической») не обязательно представляет собой однозначную ссылку на некий конкретно данный, а не какой-либо иной объект. Для творца-художника не обязателен путь раскрытия эмоционального богатства собственных ощущений посредством построения совокупности недвусмысленных указаний на некий строго избранный, ни в коем случае не какой-либо иной объект. Даже если понимание потребителем художественного построения чревато ошибкой узнавания (часто такая реакция провоцируется намеренно, как того и добивался М. Булгаков, наделяя двусмысленностью свои аллюзии), это ничего не меняет в доминирующем над собственно художественной идеей принципом «тональности» (здесь и далее наше рассуждение будет опираться на литературоведческую гипотезу С. В. Никольского). Действительно ли фигура литературного героя Берлиоза отражала в исходной художественной схеме Булгакова «прибывшего из Берлина (= «Берлиоз») «наследника» престола» (2, с. 129-147) или нет, не столь существенно с той точки зрения, что подобная фигура и в системе менее распространенных отношений воплощала на полотне знаменитого романа фигуру рвущего с вековой духовной традицией человека. (В нашем понимании фигура литературного Берлиоза скорее намекала на фигуру К.Б. Радека, тесно связавшего судьбу с г. Берлин, носившего большие круглые очки и причастного низкопробной журналистике.) Но автор художественного произведения вряд ли ожидает от читателя или зрителя спектакля использования его творчества в качестве своего рода пособия по ведению конкретной деятельности, предназначение художественной композиции явно в большей мере предназначено для «внушения впечатления», что и позволяет читателю не утруждать себя осмыслением излагаемого содержания далее простого эмоционального «осознания». Отсюда и минимальными требованиями к художественному представлению действительности, равно справедливыми и по отношению раскрытия художественного образа следует понимать именно доступность «эмоциональному узнаванию».

В таком случае, какой именно смысл следует видеть в оценке сложности той специфической комбинации, что и создается ради порождения нечто «эстетического впечатления», но предполагает и обращение к некоторой предметной стороне именно в качестве выражающей ее формы «слабой» ассоциации? В решении данной задачи мы используем один ранее предложенный нами принцип, определяющий как таковой «предмет логического» совмещением двух альтернативных способов определения: способа «да-определения» и способа «не-определения». В данном решении, исследуя предназначение того и другого способа определения, мы и определяем именно формат «не-определение» в процедурном смысле представляющим собой наиболее простую форму определения. Итак, согласно полученным нами ранее выводам, простейшим средством констатации именно и следует видеть отождествление некоего констатируемого непременно в качестве представляющего собой «не такое». Тогда именно подобную специфику и следует видеть позволяющей понимание, что в ориентированных на эмоциональный эффект художественных композициях основным приемом связывания сущностей служит именно образование «не-определительных» связей. Герой (или мотив) художественного произведения именно и позволяет его выделение собственно благодаря отличающей его способности не походить на некоторого другого героя. Если же мы попытаемся использовать некое даже довольно тщательное, вплоть до мельчайших деталей описание литературного персонажа для прогноза его вероятного поступка, мы всегда будем оставаться здесь в состоянии относительной неуверенности относительно характера такого ожидаемого поступка.

Если тогда и позволить себе признание проделанного выше рассуждения преуспевшим в построении хотя бы элементарной модели, то подобную модель тогда и следует попытаться наделить квалификацией достаточной для анализа некоторых теперь «экстремальных» форм иллюзии, например, тех же отличающихся «парадоксальной» биологией мифических персонажей, бесчисленных кентавров, драконов или русалок. Тогда позволим себе начать подобный анализ свидетельством собственной интуиции: предметная специфика «кентавров» и им подобных и предполагает именно такой порядок реализации, что основа в виде некоей разнохарактерной телесности вряд ли способна означать и правомерность простого способа реконструкции поведения подобного существа. Каким образом кентавр питается, передвигается, преодолевает препятствия, какие предпочитает места обитания, и, в конце концов, как именно пигментирован его кожный покров? – только начатый здесь перечень вполне очевидных вопросов вряд ли предполагает возможность хотя бы сколько-нибудь осмысленного ответа. В конце концов, каждого рождаемого человеческим воображением «сфинкса» непременно следует понимать ограниченным пределами хотя бы слагающих его «телесную композицию» частей, которая в качестве нечто вовлекаемого в определенные ситуации объекта не всегда обнаруживает и способность проявления себя на положении нечто «целостного». Создателей мифа относительно рождаемых свойственной им фантазией схем отнюдь не следует видеть своего рода «инженерами-проектантами», просчитывающими каждый случай работы разрабатываемой схемы или каждый случай приложения к такой схеме внешней нагрузки.

Далее, развитию настоящего рассуждения следует перейти к совершению такого шага, как замещение помещенного в фокус нашего внимания предмета «слабо» ассоциированной с реальностью интерпретации теперь уже на формат непременно «сильно» ассоциированной интерпретации. Тогда, если подобный шаг будет совершен и в сознании некто построителя некоей модели, то он же и обусловит формирование в собственном сознании интереса к тому условию, где именно, в каком «пространстве», в пределах какого онтологического сегмента создаваемая им композиция и получает возможность проявления отличающих ее способностей. Конечно, создателям подобных интерпретаций явно не следует приписывать намерения предвидения абсолютно любых возможных событий, в чем только и могла бы принять участие воссоздаваемая их интерпретацией схема. Однако для создателей подобного рода схем закономерной следует понимать и проблему проверки выстраиваемой ими интерпретации по отношению к нечто списку событий, потенциально открытых для вовлечения в их течение описываемой в такой схеме формы.

В таком случае, обратимся к рассмотрению примера, пожалуй, наиболее примитивного в своей конституции артефакта. Положим, мы конструируем дверную ручку. Понимание функциональности подобного предмета вряд ли возможно помимо знания о необходимости применения в нем твердого материала и обеспечения благодаря конструкции данного устройства возможности прочного закрепления ручки на двери. Но этого недостаточно – важны еще и особенности геометрической формы изделия и точное значение прочности его прикрепления к двери. Конечно, в инструкции по дверной ручке трудно найти подобные мудрости, но и, с другой стороны, невозможно встретить дверную ручку заводского изготовления, выполненную из проволоки или предполагающую прикрепление к двери посредством липучки. Понимание предназначения простейшей вещи и то уже требует от изготовителя понимания и условий прочности собственно предмета, условий прочности закрепления, условий удобства использования, и соблюдения в формах данного предмета и требований эстетической нормы.

Отсюда и «придумывание» элементарного изделия следует понимать в некотором отношении поиском в содержании действительности влияющих на эксплуатацию подобного изделия условий, и если, например, возможно появление ранее неизвестного условия, в частности, опасности пробоя электричества через дверную ручку, то и требования покрытия изделия изолирующим составом. И даже подобный довольно убогий процесс конструирования вполне будет позволять его отождествление посредством некоторого недвусмысленного «вектора»: создатель изделия рассматривает действительность средоточием условий, каждое из которых требует для компенсации оказываемого им влияния определенного технического решения.

Тем не менее, и в отношении построителя иллюзии кентавра возможен и соблазн такого минутного допущения, когда и владеющее им понимание будет допускать отождествление тем комплексом идей, что и определяет реальность неких условий существования. Быть может, сознание творца подобной иллюзии волновала, в частности, идея объединения разума и способности более быстрого перемещения. В конце концов, и И.В. Мичурин был увлечен идеей получения сортов яблонь (реально еще не полученных) стойких к низким температурам. Казалось бы, и то, и другое изобретательство есть выражение той же самой интенции, однако любопытно то, что перед интуицией анализирующих подобные проекты критиков достаточно хорошо различим как один, так и другой вариант. Вопрос лишь в одном - позволяет ли подобного рода интуитивное понимание действительного различия установок его воплощение посредством формального представления?

Позволим себе построить наше рассуждение посредством положения в его основание некоего постулата. Определим тогда всякую действительность, анализируемую на предмет вхождения в ее содержание некоторых условий как допускающую отождествление и спецификой нечто «диапазонов изменчивости». Мичурин именно и действовал в пределах доступного ему понимания диапазона биологической адаптации, – растения как таковые приспособлены к различным температурам. И в этом его деятельность не выходила за рамки специфики фенотипических различий, преследуя цель придания растению больших возможностей адаптации. Напротив, творец мифа о кентавре, также выступая в своем творчестве в роли в некотором отношении «изобретателя», явно подобным же образом формировал идею не представленного в живой природе фенотипа, допуская принцип произвольного порядка сочетания свойственных различным живым существам фенотипических признаков. Причем, что интересно, он соединял в подобном существе фенотипические отличия только животного мира, совершая шаг вперед от того своего предшественника, что предполагал превращение умершего Осириса в зеленые растения.

Тем не менее, в определенном отношении и автор классического мифа явно избегает упрека в беспредельности полета собственной фантазии - он же приводил к общему знаменателю в создаваемой им схеме лишь признаки различных животных, но отнюдь не предлагал популярную в традиции современной культурной иронии идею «сферического коня в вакууме». Но что именно тогда и следует определять теми отличиями, что позволяли бы признание отделяющими рождаемую мифологическим сознанием специфику интерпретации от той другой интерпретации, что и образует идеи прививания черенков или предлагает современной хирургии методы пересадки органов?

Обратимся, ради расширения и усложнения наших примеров, к более близкой нашему времени идее, также интуитивно относимой нами к разряду фантастических – «человеку-невидимке». Действительность в том облике, в котором ее и фиксируют современные практики человеческого познания, не исключает и образцов прозрачных для светового потока сплошных сред – стекла, пластика, слюды и т.п. Что же и следует понимать причиной представления человека-невидимки чуждым реальности даже и в современных условиях широкого применения управляемо меняющих прозрачность жидких кристаллов? – Если прогресс достигает подобных успехов, то в чем же следует видеть недостаток гипотетической возможность выделения и физического принципа, позволяющего осуществить и данный способ упорядочения материи? В точности та же постановка вопроса может быть отнесена и к предмету одно время регулярно появлявшихся на страницах популярных изданий материалов о наблюдении «снежного человека». Явную особенность подобных сообщений и составляла собой та характерная им специфика, что речь шла именно либо о свидетельствах очевидцев, либо - о предъявлении каких-либо «следов», но не о предъявлении таких более существенных свидетельств, как клочки шерсти, капли крови или какие-либо иные материальные свидетельства действительности подобного существа. Но определенное любопытство в виду именно поставленной нами задачи способен представлять собой и такой вопрос - почему мы отказываемся верить и способны скептически относиться к сообщениям о существовании снежного человека, если исходить не из особенностей появления таких сообщений, но теперь уже из общих положений биологии? Неужели как таковой накопленный биологией опыт систематизации биологической жизни не способен помочь нам в выборе ориентиров, позволяющих допускать или исключать существование снежного человека?

Если тогда прибегнуть к оценке посредством выработанных биологией критериев, то любопытной следует понимать саму странность сообщений о подобном существе, в особенности, если спроецировать эти «данные» на биологию приматов. Сам собой снежный человек существо не стадное – когда человек как таковой существо именно стадное, а среди обезьян не стадные виды обладают в большинстве своем устойчивыми семьями. Возле снежного человека, безусловно, следует искать его подругу, а поскольку всех высших приматов и человека отличает долгий период взросления, то и детенышей. Защита от хищников у обезьян и человека – это именно использование убежищ, деревьев или берлог, и здесь следует ожидать, будь снежный человек реален, также и наличия некоторых вполне определенных следов. Но, самое главное, большой отряд приматов не содержит холоднолюбивых видов. Биологические знания, не принуждая нас к принятию окончательного вывода, позволяют нам прийти к практической уверенности в надуманности снежного человека. Хотя и определенный шанс формирования вида, резко отклоняющегося по своей биологии от иных представителей отряда приматов, сложно назвать абсолютно невозможным.

Но еще одним важным результатом анализа случая «поиска снежного человека» следует понимать и такое обстоятельство. Некоторые случаи явно позволяют их понимание допускающими и оценку, фактически признающую одинаковую вероятность обращения некоторой умственной схемы и реальностью, и иллюзией, а также можно говорить и о возможности тех пограничных ситуаций, где реальность фактически переходит в иллюзию или наоборот. В таком случае подобные специфично «пограничные» ситуации потребуют применения к ним и особого критериального аппарата. Ради этого мы и предложим введение особой аналитической категории совместимости - доступной определенным состояниям (понятие «состояние» используется здесь в значении, которое ему характерно в концепции «констуитивной онтологии») возможности допускать их вовлечение в протекание некоторых характерных событий. Например, в условиях гравитации и при отсутствии вихревых потоков в атмосфере все твердые тела, даже представляющие собой фрактальные структуры, оседают в направлении притяжения этого поля. Тогда в смысле правил подобной модели всякое покидающее зону действия такого поля тело следует рассматривать обладателем импульса, придающим ему ускорение, превышающее ускорение силы тяжести в данном поле. Тогда реальность подобного рода отношений вовлечения и предопределит, что совместимостью твердого тела по отношению гравитационного поля следует понимать его способность притягиваться этим полем, хотя и присущую ему лишь в условиях отсутствия действующего на него сильного противонаправленного полю импульса движения. Отсюда и как таковой совместимостью следует определять свойство состояния располагать комплексом признаков, открывающим перед таким состоянием возможность вовлечения в те или иные виды взаимодействия.

Уже из данного положения у нас и появляется возможность возвращения к нашему исходному примеру – кентавру, относительно которого у нас уже будет существовать возможность постановки вопроса о том, какие же его собственные предпосылки именно и следует понимать создающими для него возможность вовлечения в некоторые формы реализации взаимодействия, известные как «биологическое существование». И здесь даже зачаточное знание анатомии приводит нас в полное замешательство. Если в кентавре соединены туловище человека и туловище лошади, то, следует полагать, данное соединение сохраняет и все присущее обоим туловищам содержимое. Итак, мы получаем помимо двух желудков и пары кишечников еще и четверо легких и двое сердец. Но это еще куда не шло – запас карман не тянет – крайне неопределенна ситуация со спинным мозгом – либо мы имеем два спинных мозга, либо – избыточно длинный позвоночник. И все это, еще не рассматривая того, что, включая хвост, семь конечностей заставляют нас вспомнить о существовании класса насекомых. (Или это новый шаг в эволюции класса млекопитающих где, условно говоря, «шестью» конечностями, если включить хобот, располагает лишь слон.) Далее, вполне определенно в отношении головы и предположительно в отношении мочевого пузыря мы можем догадываться что они, как и у всех прочих млекопитающих, сохранили присущую им «комплектность». Хотя неясно, как четверо почек умудряются обслуживать этот всего лишь единственный пузырь. В развитие подобных сравнений и анатомический взгляд на идею крылатого коня Пегаса, если, в соответствии с достижениями зоологии, все же сближать последнего не с птицами, но с летучими мышами, будет обязывать к перенесению на данное существо и присущих мышам массовых пропорций между летательным аппаратом и прочими органами тела. Нет нужды скрывать, что в данном случае следует ожидать прироста массы хотя бы на 2/3 от массы лошади; уровень же нагрузки на скелет тогда явно потребует обдумать и ресурсы его «несущих» возможностей, далее опять прирастить маховые способности и т.п. Взгляд в сторону насекомых заставит нас думать, что умеющий хорошо летать плохо бежит и напротив, хороший бегун плохо проявляет себя в полете. Но нет, насекомые как раз и включают в себя класс существ, наделенных уравновешенными способностями пешего передвижения и полета. Таковой и следует понимать знакомую практически каждому биологическую форму, известную под именем «жуков». Но и более впечатляющим примером такой комбинации и следует понимать саранчу - подлинного и несомненного «летающего скакуна».

Кентавр, хотя непосредственно его существование и обременяют определенные проблемы, но он хотя бы каким-то образом, но сохраняет определенные черты анатомической «архитектуры». Но уже несколько иного рода сложности мы будем наблюдать в случае с химерой, благоразумно ограничившей число своих туловищ, но добавившей себе несколько большее число голов. Спереди это собакообразное существо имеет выстроенные в ряд голову льва и голову козла, а на месте хвоста у нее располагается включающая змеиную голову часть туловища змеи. Конечно, именно в этом последнем усовершенствовании и заключается соль проблемы, – трудно представить, как пищевод от торчащей на месте хвоста змеиной головы сопрягается с пищеварительным трактом собачьего туловища. Оставим без внимания такой пустяк как холоднокровность змеи, данная проблема, по-видимому, находит достаточно простое решение. Но вот как совмещается действие управления, идущего от всех трех голов на одно туловище – подобный вопрос следует понимать открытым. Что доминирует в качестве важнейшего канала получения информации – обоняние или зрение? Если львиная голова готовит тело к прыжку, то змеиная – призывает замереть и встать в позу угрозы, козлиная же требует озираться по сторонам и ожидать нападения. В любом случае такие три вида «местной власти» потребуют наличия и некоего арбитра, дабы кто-либо из них все же получал приоритет в контроле поступков такого существа. Скорее всего, такому существу будет придан и выполняющий подобную функцию орган. Тем не менее, вполне вероятно, что некоторые представленные нами примеры допускают их опровержение контрпримером фактически вынужденных решать подобные же проблемы сиамских близнецов.

Однако в смысле любопытных нам монстров, возможно, что несколько проще дело будет обстоять именно со сфинксом. Любопытно, что он отказался следовать «избранным насекомыми принципам», и ограничился «простым решением» по замене своей львиной головы человеческой. Однако простота такой замены вовсе не устраняет и актуальности вопроса о его способности обеспечивать собственное пропитание. Сфинкс, видимо, сохранил свой хищный образ жизни и продолжил обеспечивать себя именно охотничьей добычей. Тогда ему, как жителю густых зарослей тропического климата, жизненно необходимо развитое обоняние. Последнее же у млекопитающих анатомически связано с т.н. «мокрым носом», известным у всех млекопитающих хищных, но неизвестным у отличающегося слабым обонянием человека. Если сфинкс остается хищником, тогда с антропной анатомией головы этого существа приходится прощаться – и лепить ему вместо человеческого традиционный нос хищника.

Казалось бы, примеры архаических вымыслов проясняют проблему «придуманного», но при существующем положении вещей – это не более чем поспешный вывод. Чтобы обеспечить плавный переход от творчества иллюзий к реальному изобретательству, нам следует рассмотреть проблему нелепых изобретений. Как повествует (на момент написания эссе) научно-популярный сайт www.membrana.ru, наибольшее число подобных изобретений касается области ухода за ребенком. Рассмотрим идею изобретения, предназначенного для защиты ребенка от случайного придавливания при нахождении в одной постели со взрослыми. Предлагается накрывать ребенка крупноячеистой клеткой, представляющей собой полуовал. То, что при достаточной надежности такая конструкция способна выдержать вес взрослого человека, не вызывает сомнения. Даже если найти способ такого размещения клетки на кровати, что исключает придавливание ребенка самой клеткой, появляется проблема травмоопасности ячеек клетки, куда ребенок может просунуть руку, и сломать ее либо самому, либо она будет сломана тем же ворочающимся взрослым. Мелкие ячейки клетки так же будут травмоопасны для пальцев, а попытка ребенка встать в этой клетке опять приведет к травме и т.д. Другое подобного рода изобретение – механическая рука, гладящая ребенка в люльке с целью засыпания, оно практически в такой же мере позволяет признание абсурдным – данное изобретение и заставляет напомнить правила безопасности при обращении с промышленными манипуляторами. Близко подошедший к манипулятору человек в определенной мере рискует оказаться захваченным железной клешней, для чего рабочие зоны манипуляторов непременно и предполагают отделение заграждением.

Из данного обзора явственно следует - технически нелепые изобретения на физическом уровне превосходно реализуемы. Однако и всякую такую идею следует видеть игнорирующей уже иную специфику, – объект приложения подобных изобретений наделен сложным поведением, толкающим его на поступки, не всегда безопасно совместимые для него с непосредственно структурой изобретаемых устройств. Отсюда и введенное нами условие совместимости следует понимать наделенным большей широтой формируемого им запроса, нежели мог бы следовать из относящейся к подобному устройству специфики его не более чем технической реализации. Условие «совместимости» – это условие, описывающее функциональность состояния (объекта, физического тела) непременно относительно всего того объема ситуаций, в которые и существует возможность вовлечения подобного состояния. Тогда уже по отношению к столь многообразно определяемому условию «совместимости» спецификой отличающей его рациональности и следует видеть такую именно возможность функционирования данного состояния, когда его непременными особенностями и следует понимать характеристики, позволяющие ему на условиях сохранения неизменного вида и возможность преодоления всех составляющих собой его «объем совместимости» отдельных ситуаций. В подобном отношении любое изобретение и следует видеть слагаемым из самой способности, представляющей собой новую комбинацию существующих состояний, и «совместимости» – объема ситуаций, на уместность в отношении которых и рассчитывается подобная способность. Мы откажемся касаться здесь анализируемой в других источниках (1) проблемы процедуры изобретения способности как таковой, а продолжим наш анализ проблематики «совместимости», единственной, на наш взгляд, системы критериев, позволяющей разделение «придуманного» и «открытого».

Однако и предлагаемые нами выводы не следует понимать свободными и от определенных недостатков. В частности, если мифологические фигуры и позволяют признание присущей им несостоятельности именно в качестве неких форм бытования, то это не лишает их состоятельности уже в качестве ролевых субъектов мифологической фабулы. Но и собственно мифологическую фабулу, если наложить рисуемую в ней картину на условия действительности, явно отличает и определенная ограниченность, поскольку фабула явно предпочитает захват всего лишь необходимых для развертывания ее замысла ситуаций, и забывает о том наполнении действительности, что располагается как бы «вне» ее границ. Тот же кентавр, но, скорее, на уровне речи, способен, положим, вести даже ту же бытовую деятельность, однако миф не торопится с раскрытием картины собственно источников существования подобного существа. Дана ли кентавру, так же, как и человеку, способность формирования собственной «второй природы» (ноосферы), или, подобно лошади, кентавру дана лишь возможность бытования в стадной форме табуна - ответ на этот вопрос неизвестен, поскольку фабула мифа пренебрегает возможностью углубления в подобные детали. Миф потому и обнаруживает столь сильную степень свободы характерного ему синтеза мнимой «картины мира», что он категорически избегает локализации сюжета как важнейшего условия собственно способности воссоздания предмета познания. Фабула мифа явно допускает для себя право довольствоваться возможностью одного непротиворечивого «существования» придуманных существ, поскольку именно подобная схема сюжетной коллизии и создает иллюзию в некотором отношении «свободного синтеза» последовательности сюжета.

Идея специфической адаптации мифологических фигур именно к возможности своего рода «свободного» синтеза последовательности сюжета и позволяет нам возвращение к заявленному непосредственно в начале настоящего анализа условию разделения на «сильную» и «слабую» степень ассоциации интеллектуального продукта с действительностью. В таком случае подобную «слабую» степень ассоциации и следует видеть адаптацией не более чем к возможности построения сюжета, когда условие «сильной» степени адаптации - это именно условие действительности всякой схемы, явно достаточной для помещения определяемой ею конкреции в теперь уже рамки действительного существования.

Однако и как таковой спецификой действительности следует понимать еще и такое многообразие форм существования, что явно предполагает и выделение специфических страт, в пределах которых и некоторого рода иллюзорное обретает возможность обращения как бы «действительным» существованием. Одной из подобных страт и следует понимать социальную действительность. Тогда, дабы не вспоминать далекий пример произведения в сенаторы коня Калигулы, воспользуемся примером исторически близкой нам ситуации разделения главой CCCP Н.С. Хрущёвым административных органов на «промышленные и сельскохозяйственные». Стоило руководству государства провозгласить подобный принцип, как административная структура и обрела все признаки столь необычной и крайне иррациональной формы. В силу того, что социальные отношения - это во многом системы многозвенно опосредованного влияния, сама иллюзорность подобного рода новаций оказалась не осознана их инициаторами, что и прояснилось только на практике, обнаружившей дисфункциональность подобной модели управления. Ее авторами данная реформация понималась решающей задачи сближения аппарата управления с решением практических проблем, а на деле она обусловила утрату управляемости и в ранее отлажено действовавшем административном механизме.

Но уже в смысле поставленной нами задачи и следует понимать существенной собственно способность социальной действительности к проявлению качества столь сильной эластичности, на что и указывают как таковые примеры подобных странных «реформаций». Из этого и следует, что социальная организация явно позволяет признание «максимально конформистской» формой реальности. Социальная система некоторое время допускает и существование нежизнеспособных комбинаций, о чем рассказывает еще такой источник как Библия, предостерегавший от отхода от традиций и обращения к деструктивному «поклонению тельцу». Но общество обнаруживает в этом немалую податливость, – предложи администрация поклоняться тельцу – и со стороны общества нередко можно ожидать и явно благосклонного отклика.

Анализ примера социальной действительности в нашем смысле и следует понимать причиной расширения объема специфик условия «совместимости», дополнив его нормой жизнеспособности. Непродолжительный отрезок времени способен существовать и «военный коммунизм», но подобное существование, на фоне всей исторической традиции общественного развития именно и отличает качество не более чем кратковременного. Еще в подобном отношении уместно вспомнить и об использовании в физическом познании признака «стабильности» - деления изотопов определенного химического элемента на «стабильные» и «короткоживущие». Тем не менее, и доведенной чуть ли не до идеального состояния физической модели бывают и случаи включения в корпус ее содержания и некоторых произвольных форм.

Продолжая тогда череду примеров из области физики, и не торопясь с обращением к волнующим умы фантастов идеям квантовой механики, разберем некоторый простой пример, в частности, – функцию давления. «Давлением» физика признает суммарное число соударений частиц с поверхностью тел, выраженное в усредненной сумме действия на единицу площади. Если такое действие выражается через силу, то сила для своего определения требует промежутка времени, что далее в некоторых случаях, в том числе и при определении давления элиминируется физикой, поскольку использование любого промежутка времени приводит к получению одной и той же величины такой силы. Но любой ли промежуток времени на деле отвечает требованиям подобного решения? Если мы выберем для определения давления промежуток времени, меньший среднего времени, отделяющего соударение одной молекулы от соударения следующей, то здесь могут встречаться как промежутки времени, в которых давления не существует, так и те, в течение которых замер давления будет указывать на превышение давлением уровня, определенного как его «номинальная величина». Отсюда и возможен вывод о том, что совместимость физической модели при ее практической достаточности (интерес нашей практики обращен на достаточно продолжительные промежутки времени), трудно назвать абсолютной.

Но допустимо ли в связи с реальностью подобных допущений и физические модели определять именно как «придуманные»? Реальная ситуация в некоторых макроскопических средах именно и предполагает принятие во внимание свойств «массовых ситуаций», когда никакая реально возможная сепарация участвующих в подобных ситуациях элементов не будет обуславливать неработоспособности модели «средней меры». Основываясь на данной оценке, мы и позволим себе признание в качестве совместимых любых формируемых познанием представлений о действительности, собственно и позволяющих понимание исключающими любую рекомбинацию, способную привести к девальвации признаков ситуации, установленных для некоторого среднего случая. Но в некотором гипотетическом «абсолютном» понимании подобные модели явно не обеспечивают достижения состояния полной совместимости и также несут на себе признаки придуманности. В таком случае возможно предложение и в некотором отношении «способа проверки» достаточности создаваемой модели – искусственного приведения модели к такому виду, в котором она и приобретает признаки неполной совместимости с действительностью (придуманности).

Но здесь вступает в действие следующее ограничение, – некоторые системы допускают их построение на основе первоначальных постулатов (Евклидовы аксиомы), изменение которых обращается и изменением как таковых подобного рода систем. Чтобы вновь не спешить с обращением к сложным предметам, той же высокой науке, выберем тогда рассмотрение простого жизненного примера. Положим, в компанию приходит аудитор и проверяет правильность ведения бизнеса на фоне развивающейся в национальной экономике инфляции. Компания следовала своим планам ведения бизнеса в условиях стабильного ценообразования, но данное условие перестало действовать и аудитор признает управление не отвечающим ситуации. Если в условиях низкой инфляции показателем эффективности бизнеса являлось уменьшение уровня омертвления оборотных средств в складских запасах, то в условиях инфляции складские запасы требуют формирования с учетом «ценового арбитража», приобретения впрок и определения отпускной цены с учетом текущей цены сырья, а не цены приобретения. Немалое значение в подобных условиях приобретает и выбор конкретной тактики индексации заработных плат и т.п. Тогда если мы строим геометрию с учетом постулата о неизменности однажды определенных пропорций членения в любой части пространства, то получаем Евклидову геометрию. Если же мы вводим для пропорций закон их изменения с учетом распространения в дальние части пространства, то тогда нам неизбежно приходится обращаться к построению других геометрических схем. Физика «приветствует нас» своими принципами как инвариантного определения движущегося и неподвижного, так и закрепления за определенными формами материи статуса исключающих саму возможность статического закрепления (субатомные частицы).

В силу этого и анализ совместимости будет обнаруживать качество его зависимости от определяющих общую специфику совместимости исходных посылок, иными словами, от условий определения своего рода «правил игры». Рассмотренные нами условия совместимости, если они целиком соблюдаются, – нечто выделяется как существование, фиксируется на фоне важных для него признаков жизнеспособности и сравнивается с задаваемыми определенными принятыми постулатами параметрами, - они же, на наш взгляд, однозначно и определяют некоторую сущность как открываемую на положении принадлежащей миру. Если события разворачиваются иначе, некое условие изображается в качестве само собой действующего, в его отношении провозглашается жизнеспособность в неопределенном диапазоне условий и для него не предусматривается выделение никаких предопределяющих постулатов, то оно и позволяет признание в истинном смысле слова «придуманным».

Между этими двумя крайними положениями существует множество промежуточных градаций, таких, например, как существовавшие когда-то законы необратимости идущих с выделением энергии химических реакций. Поэтому относительно всякой идеи и следует допускать возможность баланса относящихся к комплексу ее содержания «открытой» и «придуманной» части. В подобном смысле и всякая выдвигаемая субъектом идея, если непосредственно основанием оценки состоятельности подобной идеи и понимать возможность ее «проецируемости на мир» и будет выражать и отличающее автора идеи качество «так проницательного» наблюдателя мира. Или – такая идея будет отражать и специфику того, насколько ее автор располагает возможностью сведения конкретного содержание формулируемой им идеи к условности «открытия» и минимизации влияния еще сохраняющейся в составе подобной идеи «придуманной» части ее содержания.

В связи с этим нам остается лишь совершить следующий шаг, а именно - вернуться к началу нашего разговора и вновь вспомнить парадоксальность сатиры М. Булгакова. Он нашел (по существу – изобрел) оригинальный метод превращения подсмотренных в жизни особенностей в «придуманное». Особенно сильной метафорой его творчества оказывается аллюзия на политико-идеологическую практику в виде образа «легкозрелищного заведения», знаменитого «Театра Варьете» (2). Вырванная из своей жизненной среды и потерявшая свою постулятивную установку, политика в ее литературной копии не утратила своей характерной структуры в форме «постановки шоу». Рассказ о насильственной постановке «прибывшей нечистой силой» фантастического спектакля трудно даже заподозрить в аллегории передачи некоей реальности, что долго не находило своей расшифровки и нашло ее лишь в недавних скрупулезных исследованиях литературоведов.

В результате у нас и появляется возможность констатации двух вероятных тенденций – придуманное, освобождаясь от «придуманности» обретает способность обращения элементом реального мышления, подобно вольной алхимии, постепенно выросшей до воплощения в контуре строгой химии. С другой стороны, отрыв существа реальных представлений от требований аргументированного выражения вносимого в них содержания, примером чему и следует понимать печально знаменитую «мичуринскую» биологию, и обращается тогда очевидной ситуацией деградации знания. «Открываемое» замещает «придуманное» в случае наполнения идеи связями существования, процесс обратного превращения происходит в случае наполнения знания аллегорическим содержанием и утраты присущей ему предметной обстоятельности.

07.2005 - 09.2012 г.

Литература

1. Broadbent, G. H. 1966, 'Creativity', in The Design Method, ed S. A. Gregory, Butterworths, London, pp. 111-119.
русский перевод
2. Никольский, С.В., "Утопия и антиутопия в творчестве К. Чапека и М. Булгакова".
3. Шухов, А., "Очевидное и извлекаемое", 2012

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru