Переводы внутри языка

Шухов А.

Содержание

Своего рода «поводом» к рассмотрению столь необычного предмета, если и характеризовать его с помощью нами же и предложенного определения, функциональной зависимости структуры речевого оборота от использования в некоей конкретной или «локальной» функции высказывания и послужила практика ведения баз данных, упорядочиваемых посредством образования связей именующих выражений. Как оказалось, перенесение в подобные базы имен, упоминаемых в литературных источниках, нередко невозможно без вынужденного изменения переносимого именования.

Другими словами, стилистическая форма, собственно и следующая из последовательности повествования или контекста, что уже неактуальна для задачи наполнения базы данных, и обнаруживает специфику в известном отношении «установки именования» или порядка именования, предполагая вслед и порядок обращения определяемого ею референта чуть ли не альтернативной формой референта того же денотата. Хотя здесь явно не предполагается изменение такого условия, как употребление слов, принадлежащих словарному корпусу определенного языка, но подобное условие не отменяет необходимости и в определении неких «правил перевода» или отождествления одного имени (слова) или именной структуры другой именной структуре. Собственно реальность очевидной «идентичности содержания» различных в лексическом воплощении имен и составила предмет настоящего анализа.

Однако задуманный нами анализ все же следует признать невозможным без прохождения и некоторого предварительного этапа. На наш взгляд имя никоим образом не тождественно слову, откуда следует, что выражения, построенные на манер словосочетаний «ребра жесткости», «швартовная тумба» или даже фразы подобные «автоматы или полуавтоматы для прутковой и патронной работы» и следует рассматривать как не более чем реализацию возможности нечто вербально «распространенного» представления имени. Обоснованию подобной возможности и посвящена наша работа «Много и одно».

Огл. Одно практическое упражнение в значении примера

Поскольку задача настоящего анализа не специально лингвистическая, но именно философская, мы и позволим себе ограничиться единичным примером, просто подтверждающим заявляемую нами возможность интересующей нас ситуации. Насколько такую ситуацию и следует понимать типичной, или какие представления о предмете особых форм речевых структур и предопределяет сама ее действительность - в нашем понимании подобная проблематика и будет предполагать принадлежность кругу проблем лингвистики.

Существом представляемого нами примера и следует понимать развитие некоего случая, что собственно и позволяет представление посредством картины его развития. Скажем так, некий специальный текст обращался к использованию и такого средства отождествления некоей характеристики, что и составили собой придаточный оборот или придаточное предложение, что уже в смысле специфики внесения в базу данных и предполагали обращение в именную форму указания некоего признака. Более того, в дополнение подобный оборот обнаруживал еще и специфику предикативной формы построения, что в смысле формата, удобного для занесения в базу и предполагала преобразование к построению имени, исключавшему всякий «момент предикативности». Если конкретизировать, то монография, исследуемая методом разбиения ее содержания на отдельные записи базы данных, и практиковала такой прием обозначения определенных особенностей, как придаточный оборот «таким образом, все дальше и дальше забирались в трясину». Предъявляемым же нами требованиям определенно не удовлетворяла возможность внесения подобной нехарактерной формы записи, отчего мы и были вынуждены привести данное выражение теперь уже к виду «имени признака».

Тогда если оставить в стороне составляющую смысловых затруднений, обусловленных расширением выражения «забираться в трясину» посредством дополнения «дальше», а не более ожидаемого «глубже», то и подбор эквивалента в виде именной формы явно не обещал особой сложности, хотя, увы, найденная нами замена и обращалась некоторым увеличением объема фразы. В результате состав базы данных и ожидал пополнение выражением «действия подобные все большему углублению в расположение трясины» (обозначенная в исходном выражении характеристика имела значение метафоры).

Собственно содержание показанного здесь примера и позволяет признание очевидным свидетельством существования такой функции условной внутренней для определенного языка «практики перевода», как реорганизация изложения из схемы событийной последовательности в модель представления свойств, пусть даже и свойств действия или «свойств операции». То есть здесь правомерна констатация и такой любопытной возможности, чем и следует понимать преобразование структур именования из одних в другие в соответствии с изменением литературной задачи (или установки) текста. Иначе, рассматриваемый нами пример и следует понимать примером сосуществования в одном языке в некотором смысле «двух форм» - схемы описания посредством изображения совершаемого действия и схемы представления характеристик объектов, пусть даже «объектов-событий». В таком случае и собственно существование в языке тех же хотя бы двух принадлежащих ему «внутренних» языков и позволит их признание теперь уже нечто «характерными» способами именования, где специфику одного и составит построение ситуативной схемы «эволюции развития случая», и другого - выражение того же явления в модальности «объект - комбинация свойств объекта». Один такой язык - это язык повествования о «развитии событий», когда его альтернатива - это способ построения ассоциаций, где нечто «ключевой аспект» и обращается в известном отношении центром притяжения условий, собственно и обряжающих его в значении условного «начала». Речевая норма одного «языка» - это непременно способ воспроизводства «течения событий», когда речевые правила другого, также не выходящие за пределы той же лексической базы, - это уже практика отождествления реальности непременно посредством построения картины отношений «выхода или вывода на и замыкания».

Тогда собственно реальность своего рода самодостаточности таких «двух разных» языков и позволит представление подобного явления теперь уже различием двух ориентирующихся на различную онтологию языковых «платформ» - языка, восходящего к онтологическому формату «случая» и языка, восходящего к онтологическому формату состояния (или «объекта»). А далее собственно в развитие такой оценки подобные «языки» и позволят понимание своего рода языковыми формами, чьи основания и составляет специфическая форма типологии онтологической притягательности.

Отсюда предпринятый нами анализ и будет предполагать уточнение его задачи именно как задачи рассмотрения предмета или специфики возможной обратимости «внутренних языков», чьи условия притягательности и позволяют их отождествление непременно в качестве альтернативных «линий» выражения содержания.

Огл. Профанный vs. концептуальный

Классический пример альтернативы концептуальной (систематической) и профанной терминологии - сообщение пациентом в момент посещения врача жалоб на испытываемую боль, собственно и обращаемых врачом в понятия медицинской диагностики. Тем не менее, медицинские проблемы, скорее всего, и следует признать специальной и требующей углубления сферой, чьи детали вряд ли позволят отождествление и как источник неких значимых дополнений собственно «философски общего» понимания предмета различия «линий» языка. Потому нам и следует обратиться к представлению неких в известном отношении «элементарных» примеров и рассмотрению характерной им специфики.

Скажем, некий физический прибор и позволяет описание посредством приложения следующих понятий - «термометр» или «градусник», химическое вещество допускает обозначение посредством бытового понятия «спирт» и специального «этиловый спирт», а выражение «ветер дует» и предполагает в физическом познании замещение на описание ламинарного либо турбулентного движения воздушных масс. Кроме того, нередко имеет значение и построение фразы, и когда в обычном понимании рассказчик описывает «выстрел из ружья», то физическое понимание уже предполагает отождествление выстрела из ружья, «закрепленного в связанной с землей неподвижной системе отсчета». Далее помимо подобного плана уточнений специальная терминология еще и предполагает специфические уточнения, связанные с приемами ведения анализа, подготовки препарата, квалификации экспериментатора и объема условий, по отношению которых и проводилось тестирование. Профанная же терминология практически не обнаруживает интереса к каким-либо из названных здесь дополнений, поскольку и предпочитает ограничиться простым представлением о способности «воды кипеть», «сахара растворяться», а вина «настаиваться».

Отсюда и наиболее существенным различием комплекса требований профанной и специальной терминологии и следует понимать различие в нормативной природе и объеме квалифицирующих характеристик. Для профанной манеры речи собственно источником «квалифицирующей нормы» тогда и оказывается чувственная данность события, когда для специальной терминологии - уже непременно составляющие, что непосредственно и определяют комплекс условий типологической «чистоты» явления.

Отсюда и направлением перевода «с профанного на специальный» и следует понимать замену имен класса «нечетко общих» понятий на имена класса «характеристически точных» понятий, когда не только имена «из профанного оборота», но и специфики контекста или связанных обстоятельств «в совокупности» и будут ожидать замены теперь уже на использование специальных понятий. Для представления, ограниченного не более чем нечто своего рода «общей» спецификой, передача профанной речи посредством понятий специальной терминологии и обращается, главным образом, тем же сжатием исходного объема сообщения до объема специального термина, собственно и предназначаемого для обозначения определенного явления. Таковы трансформация описательных картин заболевания в точное название диагноза или, скажем, литературного описания грозы в точное имя «атмосферный разряд». Иными словами, «переводом с профанного на специальный» главным образом и следует определять способ передачи повествовательно развернутых картин или своего рода симптоматических рядов (коллекций свойств), собственно и осуществляемой посредством замещения таких описаний употреблением того или иного специального понятия некоторой области познания.

Однако практика перевода «с профанного на специальный» знает не одно лишь характерное для нее «прямое» направление, но предполагает и своего рода «обратную транскрипцию», что и открывается наблюдению на ряде характерных примеров. Собственно подобная специфика и отличает ситуации объяснения пациенту особенностей диагноза, рабочим - характера производственного задания и, конечно, подобная практика отличает и случай популярного объяснения достижений науки. Здесь уже описываемые посредством приложения строгих имен характеристики и предполагают донесение до сознания корреспондентов, явно лишенных возможности ассоциации подобных имен с каким бы то ни было собственным представлением. То есть здесь и предполагается преодоление такого препятствия, чем, в частности, и обращается явная невозможность понимания культурно неразвитым пастухом специфики того же интегрального исчисления. И тогда возможным решением и следует понимать преобразование точных специальных именований к виду пространного описательного изложения. В частности, учитель, вместо использования абстрактного определения прямой, прибегает к изложению истории о натянутой мелованной веревке, оставляющей след на темной ровной поверхности.

В таком случае перевод «с профанного» и следует характеризовать как ту в определенном отношении «рационализацию», что и обеспечивает возможность исключения из состава сообщения перегружающих содержание описаний и пояснений, что и рождает свободу употребления теперь уже точных имен или названий. Напротив, перевод «на профанный» и следует понимать заменой специальных понятий описаниями, пояснениями или, наконец, аналогиями, где связи изложения нередко и предполагают представление посредством неких дополнительных «служебных» элементов описания или тех же аналогий.

Огл. Обращение поэзии прозой и прозы - поэзией

Непременной спецификой современной лингвистики и следует понимать тот очевидный недостаток ее системы представлений, что и не предполагает понимания предмета поэтического языка именно в значении особенного «языка» или, хотя бы, языковой «субформы». С другой стороны, теперь уже совершенно иной взгляд на предмет поэтической речи и обнаруживает такое направление познания, как литературоведение. В присущем ему понимании поэтическая речь - это в любом случае особый язык, хотя литературоведение прямо при построении подобной характеристики и не прибегает к употреблению характеристики «язык». В чем же тогда и следует видеть специфику представлений литературоведения о предмете фактически «языкового» формата поэтической речи?

В настоящем анализе мы позволим себе следование тому принципу, что нам и удалось заимствовать в принадлежащей авторству И.В. Силантьева монографии «Поэтика мотива»:

… В общем виде существо лирического события можно свести именно к … формуле: это качественное изменение состояния лирического субъекта, несущее экзистенциональный смысл для самого лирического субъекта и эстетический смысл для обращенного к читателю лирического сюжета.

Иным является и качество связности текста в лирике: оно основывается не на принципе единства действия (…), а на принципе единства лирического субъекта - при всех его качественных изменениях, то есть при всей его внутренней событийности. Именно поэтому столь характерный для лирики повтор не разрушает, а укрепляет текст, поддерживая единство лирического субъекта, - в отличие от эпического повествования, которому прямые повторы противопоказаны, потому что нарушают единство действия.

Тогда существом подобного принципа и следует понимать ту возможность, что, например, строчка из песни «врагу не сдается наш гордый ‘Варяг’», собственно и выражающая собой некое экзистенциальное движение лирического субъекта, и будет предполагать такой эпический эквивалент, чем и следует признать выражение «противник одолевает ‘Варяг’, но сопротивление не угасает».

Из этого следует, что для поэтической речи даже ее описательные формы - «однажды в суровую зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз», - это непременно описание «посредством внутренней речи», и в качестве подобного характерного описания оно также допускает и разительно непохожее построение уже в случае переложения «на эпический». Быть может, известная строфа и позволяет пересказ в форме повествовательной конструкции «в период установившихся холодов, в момент прихода ощущаемого им необычайно сильным мороза, автор как-то вышел из леса в место свободное от растительности». Конечно, подобные примеры можно множить и вспоминать «состояние, охватившее автора, когда он в одиночестве, выйдя из дому в тихую лунную ночь, обратил внимание на видимые сквозь туман отблески лунного света на каменистой дороге». Но интересно другое - что можно сказать здесь в отношении «обратного порядка» подобной конверсии?

На наш взгляд, ответ на такой вопрос и предполагает возможность представления исключительно в следующей форме. Собственно задачу доказательства возможности обращения эпической формы поэтической и следует возложить на представление примера любой возможной попытки переложения «на поэтический язык» какого-либо полностью лишенного поэтики высказывания с целью придания ему структуры, вероятно, даже поэтически несовершенной, но соответствующей формату поэтической речи.

Тогда и следует избрать такое не просто элементарное, но и такое узко практическое высказывание, как, в частности, «склады для сырья необходимо помещать в начале обработки деталей» и предпринять попытку придания его облику именно формы «поэтического представления». Тогда здесь в манере условной стилистической имитации поэтического «футуризма» и следует понимать возможной конструирование следующего выражения «сырью штабелями в начале работы лежать подобает». Переложенное нами «в рифму» выражение явно адекватно тому слуху, что характерно и предполагает погружение в мир поэтической символики. Но для чистоты эксперимента не помешает и представление дополнительного примера, теперь уже закрепляющего результат первого примера. Положим, таким и следует признать предложение «если нагрузка, то есть момент внешних сил на валу синхронного двигателя увеличится, то ротор двигателя отстанет от магнитного поля статора». Здесь также допустим и поэтический пересказ такой специфически «технической» прозы - «чуть ротор мотора синхронного моментом внешних сил нагрузится, то отставать ему случается от статора поля магнитного». Представленные нами «примеры конверсии» мы и намерены понимать тем достаточным доказательством справедливости положения, что при наличии желания и приложении старания и всякую абстрактно-научную «тягомотину» и будет ожидать возможность ее представления теперь уже посредством легкого и изящного поэтического построения.

Конечно, мы явно далеки от заявления сомнения в том важном обстоятельстве, что адресатом и поэтической, и прозаической речи все же и следует понимать некое функционально оправданное употребление. Тем не менее, в определенных пределах им также не чужда и известная функциональная совместимость, по крайней мере, в использовании в том «нетребовательном» тексте, что, с одной стороны, не предполагает выделяющегося специфической сложностью объяснения непростых связей, так и, с другой, не знает и собственно сложности фигуры или «погружения» лирического переживания.

Огл. Перенос из повествования в корпусную коллекцию и обратно

Собственно значение причины, непосредственно и обусловившей настоящий анализ, определенно и следует отождествить проблеме перенесения повествовательных высказываний в формат позиций классификации. Аналогично и некоторые «сводки» в определенных обстоятельствах также способны порождать и необходимость переложения в повествовательную форму в силу, возможно, потребности в отображении условия ассоциации представленных в них позиций посредством воплощения в нарративе. В таком случае, что же именно и следует определять теми общими принципами, на основании чего собственно и могла бы строиться специфика подобных «приемов конверсии»?

Уже выполненный ранее анализ и позволяет то определение предмета конверсии «высказываний, данных в формате повествовательной речевой схемы в высказывания, данные в формате классификационной», что и понимает возможность подобной конверсии непременно возможностью замены употребления нормы «событийной схемы» организации действительности на употребление альтернативной ей нормы объектной модели действительности. Итак, мы уже располагаем одним характерным примером, где представление картины событий и претерпело изменение на обращение схемой отношений, связывающей собой некоторый объект и группу характеристик, собственно и выражающих комплекс характерных особенностей такого объекта. Другими вероятными подобного же плана примерами и следует понимать замещение нередкой именно в нарративе схемы причинной зависимости связями упорядочения некоторого условия, вводимого уже не посредством перекрестного, но обособленного отношения принадлежности. Это характерная замена «стало темно, поскольку уже пришла ночь», в частности, на значения времени восхода и захода солнца. В тот же самый ряд допустима постановка и замены тех же столь характерных нарративу отношений тяготения, подобных указанию размерной корреляции (условий «больше - меньше») на собственно «объективные» характеристики размерности.

Или, характерной спецификой нарратива и следует признать практику формирования представления посредством освещения поступка действующего лица - «из его слов стало ясно», что и предполагает возможность замещения посредством введения такой условности, как «мнение», или, скажем, сообщаемое кем-либо «свидетельство». Наконец, характерной чертой нарратива следует понимать и прием построения изложения посредством образования своего рода представления о «жизненном пути» пусть даже и неодушевленного предмета - «в прошлые годы облигации отличал небольшой удельный вес в общей сумме банковских активов, но в последние годы их доля существенно возросла». Еще одной явной склонностью нарратива следует понимать пристрастие к изображению неожиданностей, где описывающие такие неожиданности высказывания также предполагают возможность преобразования к виду, означающему и обретение некоей «дополняющей» линии развития.

Показанная нами картина и позволит тогда такую возможность обобщения, чем и следует понимать истолкование природы нарративной формы изложения именно как установки на приведение к условно «единственной позиции наблюдения». Напротив, классификационная форма представления содержания - это не просто условная «множественная позиция» наблюдения, но и своего рода «экстремальный полицентризм» присутствия всевозможных особенных форм воплощения содержания. В таком случае, если мы переводим повествование в формат классифицирующего описания, мы и прибегаем к разрушению единственной или некоторой «сильной» позиции наблюдения уже в пользу замещения на некое множество позиций наблюдения. Если, напротив, предмет искомого решения и составляет задача повествовательного представления определенных позиций, собственно и образующих некую классификацию, то выходом из положения и следует видеть выбор некоторой условной «сильной» позиции наблюдения, замыкающей на себя любые вероятные связи структуры создаваемого «последовательного изложения».

Иначе, повествование тогда и следует определять как фикцию условного «определенного взгляда» на вещи, причем не обязательно субъективно притягательного или субъективно ограниченного, в противовес чему и классификация позволит определение именно в качестве порядка подчинения изложения своего рода требованию «непреложной атомизации». Отсюда «перевод на повествовательный» и позволит понимание обязательным приведением атомизированых данных к такого рода синтетической связности, что и позволяет образование посредством введения некоторой «сильной» позиции наблюдения, обязательно открывающей простор для обозрения. Напротив, «перевод на классификационный» и следует понимать характерным разрушением любых представленных в изложении «сильных позиций» наблюдения, собственно и замещающим подобные позиции на своего рода «россыпи» элементов из состава той атомизирующей картины, что непременно и предполагает представление «каждого аспекта в отдельности».

Огл. Простое повествование vs. витиеватый канцелярит

Представим себе, что некий администратор, не знающий другой манеры речи, кроме столь привычного канцелярита и вознамерился произнести элементарное предложение «пойдем попьем чайку». Как можно догадаться, в его устах идея даже и подобного несложного высказывания явно и обнаружит тяготение к обретению специфической формы - «переместимся в направлении осуществления возможности чаепития». Однако и нам в нашей попытке анализа такой разновидности «внутреннего языка», чем и возможно признание стилистической нормы канцелярита, непременно и воспрепятствует то обстоятельство, чем и следует понимать отсутствие сколько-нибудь общепринятой «теории канцелярита», а в ее отсутствие нам фактически сложно зафиксировать и весьма желательные здесь прямые признаки подобной речевой нормы. В таком случае нам и следует предложить ряд предварительных принципов условной «теории» той речевой нормы, что и допускает отождествление под именем «канцелярита».

На наш взгляд, наиболее показательной спецификой подобной разновидности речевой нормы и следует признать манеру своего рода умножения объема высказывания, - еще не тавтологию, но непременно нечто «двойную предикацию» - образование специфической фигуры «поступка исполнения совершаемого действия». И как таковой иллюстрацией подобной особенности и следует признать столь привычный для речевой манеры канцелярита оборот «проведение в жизнь намеченных мероприятий». Другой примечательной особенностью канцелярита также правомерно признание и пристрастия к использованию в известном отношении маркеров «телеологии манипуляции» - совершенствования, содействия, способствования, улучшения, укрепления. Еще одну характерную особенностью канцелярита также образует и специфика избыточного наполнения признаками в известном отношении «полноты уровня полноты» - всемерного, всеобщего, всеохватного, всепоглощающего. Еще одной из числа очевидных особенностей подобной речевой нормы также следует видеть и склонность к употреблению выражений, заключающих собой специфику ригористической категоричности - строго обязательно, безусловно к исполнению и т.п. Развитие событий, каким оно и предполагает выражение в любом высказывании, тяготеющем к построению в стилистике канцелярита, непременно и предполагает и придание специфики «телеологической окраски», вытесняющей собой признаки естественного либо желательного развития событий в силу замещения подобного «естественного» начала оборотами наподобие «следования намеченным курсом» или «изживания замеченных недостатков». Наконец, показательной особенностью канцелярита в его качестве речевой нормы следует признать и тяготение к подчеркиванию значения конструкций, обозначающих практики мыследеятельности - изображению моментов обсуждения или дискуссии, волюнтаристической составляющей, психологических резонансов (в едином порыве) или когнитивных конфликтов (ошибки, заблуждения). При этом отдельного внимания следует удостоить и особенность, характерно отличающую теперь уже «картину распространения» канцелярита, когда должный уровень юридического образования и обращается источником неизбежного отторжения подобной манеры построения речи; как правило, речь грамотного юриста это непременно следование литературной норме и, за исключением прямого цитирования, отсутствие выражений, столь характерных для канцелярита.

Определенные здесь контуры лингвистического явления «условно грамотная» речевая норма канцелярит тогда и позволят признание нечто «надлежащим основанием» теперь и для попытки указания в известном отношении «фундаментального принципа», собственно и определяющего существо подобной речевой нормы. Существом подобного источника или своего рода «бессознательным» канцелярита и возможно указание в известном смысле ощущения «всеохватного кайфа». Та самая «полнота жизни», неосознанный мотив которой и обуславливает отмеченные выше полноту уровня полноты и двойную предикативность, и обращается изображением течения событий в виде потока, в том или ином отношении и предполагающего еще и своего рода «удвоение сечения». То есть канцелярит посредством присущего ему настойчивого обращения к тем же любезным его слуху вторым предикатам, дополнительным маркерам, телеологическим «накладкам» и позволяет порождение иллюзии своего рода «избытка» содержания, на фоне чего и собственно действительность будет предполагать обращение как бы непременно «бедной». И, одновременно, характерную составляющую подобной манипуляции также непременно образует и наличие ошибок в управлении.

Теперь уже основания в виде подобной и крайне условной «теории» и позволят нам как попытку приведения выражений, построенных согласно норме канцелярита, к форме простого повествования, так и, напротив, приведение простых повествовательных высказываний к порядку построения, собственно и характерному норме канцелярита. Далее, на наш взгляд, теперь уже в практической плоскости наилучшей возможностью предложения примера подобной конверсии и следует признать заимствование ряда высказываний «классика жанра» канцелярита И. Сталина и попытку определения, какое именно упрощение и будет ожидать подобные выражения в случае приведения в соответствие литературной норме.

Положим, Сталин заявляет: «продолжающийся подъем промышленности и сельского хозяйства не мог не привести и действительно привел к новому росту материального и культурного положения народа». Неужели данное высказывание определенно не предполагает приведения к форме простого предложения «развитие основных отраслей экономики привело к повышению благосостояния»? Или, скажем, следующая не страдающая краткостью сентенция: «Утверждение социалистической системы во всех отраслях народного хозяйства, подъем промышленности и сельского хозяйства, подъем материального положения трудящихся, повышение культурности народных масс, повышение их политической активности, - все это, осуществленное под руководством советской власти, не могло не привести к дальнейшему упрочению советского строя». «Простая повествовательная» формулировка подобной сентенции уже явно будет допускать достаточность всего лишь следующего варианта возможного здесь «сокращения»: «социалистические структурные изменения в экономике и непосредственно развитие экономики, порожденные ими развитие культуры и повышение социальной активности, все это, подчиненное политическому управлению, и упрочило политическую систему». А так же с целью достижения полноты картины мы позволим себе и представление следующего пассажа: «Что касается улучшения повседневного партийного руководства в смысле его приближения к низовой работе, в смысле его дальнейшей конкретизации, то партия пришла к тому выводу, что разукрупнение организаций, уменьшение их размеров является наилучшим средством для того, чтобы облегчить партийным органам руководство этими организациями, а само руководство сделать конкретным, живым, оперативным». Здесь уже явно сложно сказать, что именно и не позволяет сжатия этого развернутого выражения до простого предложения: «Эффективность партийной работы возрастает с уменьшением размеров организаций, что облегчает внешнее управление и конкретизирует их деятельность, что и удалось выявить партийному руководству». Собственно приведенные сталинские пассажи и следует понимать «как бы намекающими» и на такую доминанту присущего им стиля, чем и возможно признание литургической велеречивости, но, скорее всего, и само исследование подобного предмета вряд ли следует понимать именно философской проблемой.

Тем не менее, образцы только лишь считанных попыток придания выражениям, выдержанным «в стилистике канцелярита» формы простого повествования также вряд ли будут допускать признание и необходимым нам достаточным доказательством защищаемой нами идеи, и ради полноты подобной картины нам все же необходимо и представление примеров встречного направления «перевода». Положим, нам где-то попадается простейшее высказывание: «круглая плашка в силу принципиальных недостатков конструкции не позволяет применение высоких скоростей резания». И здесь уже всякому владеющему канцеляритом «легко и непринужденно» дается расцветить подобное высказывание обязательными на его взгляд красотами стиля: «Что касается круглой плашки в смысле ее использования в работе с высокими скоростями резания, то существование принципиальных недостатков характерной для плашки конструкции и создает здесь непреодолимое препятствие». Или, положим, еще одно предложение - «большинство потребителей электрической энергии содержат в себе обмотки, создающие значительные магнитные поля». Сходным же образом и данное высказывание также допускает подобную же «обработку удвоением»: «Утверждение питаемой электричеством аппаратуры во всех сферах деятельности связано еще и с отличительной особенностью большинства используемых потребителей включать в себя и такую часть электрической схемы, как обмотки, способные создавать значительные магнитные поля». Достаточно одного желания, и тогда и обращение слова источающей нирвану волшебной пилюлей не будет предполагать существенной сложности, даже и в случае выбора в качестве предмета обсуждения таких прозаических вещей, как плашки или обмотки.

Тогда сколь бы критическое отношение не вызревало бы у кого-либо в отношении настоящего рассуждения, но и «канцелярит» определенно позволит признание реальной речевой нормой, хотя, быть может, и не собственно «канцеляритом». Во всяком случае, отождествление с подобной «как бы нормой» еще и определенной системы правил и будет позволять не одно лишь построение «на канцелярите» любых высказываний, но и извлечение из подобного рода выражений их существенного смысла уже посредством приведения порядка их построения в соответствие литературной норме.

Огл. «Виртуозный дипломатический»

Наш анализ условной нормы «дипломатического» языка теперь мы поведем уже не в порядке предложения пусть лишь сколько-нибудь достаточного эрзаца необходимой этому теории, но именно посредством изначального представления определенной иллюстрации. Положим, перед нами поставлена задача формулировки в манере «дипломатической речи» элементарного высказывания «наступить коту на хвост». Дипломатический язык - язык умолчаний и инверсий, поэтому на нем подобное высказывание уже определенно исключает звучание аналогичное простой повествовательной форме выражения. Возможно, дипломатический представитель одного государства и построит подобное высказывание в виде предложения «наше с котом несовпадение подходов к моменту нашего соприкосновения с его хвостом». Однако тогда уже принятые в другом государстве правила переписки и обусловят придание подобному высказыванию формы «действия, приведшие к неадекватной реакции кота на не предполагающее существенных последствий соприкосновение с его хвостом». И если несведущий читатель и вынужден погрузиться в размышления, что именно и способна означать подобного рода формула «соприкосновения с хвостом», то вышколенному дипломату и будет дано понять, о чем, собственно, и шла речь, хотя ни одно из выражений и не предполагало прямого указания на существо вопроса.

Открывший наш анализ явно условный пример «перевода с дипломатического» определенно и позволяет продолжение посредством рассмотрения теперь уже не условного, но в известном отношении «реального» примера. В качестве источника требуемого примера мы и прибегнем к публицистике И. Бунича, и хотя следует отдавать отчет, что вполне может случиться, что представленные в его тексте примеры все же просто придуманы, но даже в случае реально «искусственного происхождения» они придуманы достаточно близко к реальности.

В частности, одна из публицистических новелл И. Бунича включает в себя и фрагмент, определяемый как «нота Риббентропа», выражающая позицию германского МИД в отношении ожидаемого ввода немецких войск в Болгарию. Нота завершается следующим пассажем:

Советское правительство, со своей стороны, в конце ноября сделало определенные контрпредложения. В настоящее время имперское правительство находится в контакте по всем этим вопросам с правительствами своих союзников - Италии и Японии, и оно надеется, что в ближайшем будущем, после того, как в этом вопросе будет наведена большая ясность, оно сможет возобновить политические переговоры с советским правительством.

В данном высказывании непременно и следует видеть недвусмысленный намек на наличие разногласий, чему, напротив, и противопоставлено предложение принять условия германской стороны или воспринять германскую позицию более позитивно. Именно на это и указывает избыточное обременение предмета переговоров сторонними условиями - согласием союзников и «наведением ясности». Точно такая же едва уловимая ирония над мнимым «союзничеством» двух стран прорывается и в следующем пассаже цитируемой «ноты»:

Для операции, которая может быть предпринята против Англии и Греции, Германия проводит концентрацию войск на Балканах в таких масштабах, чтобы иметь возможность расстроить попытки Англии создать фронт в этих районах. Имперское правительство уверено, что поступая таким образом, оно преследует также и интересы CCCP, который, разумеется, против получения Англией плацдарма в этих районах.

Но что мы тогда могли бы получить, если и предприняли попытку перевода представленных здесь высказываний теперь уже «на повествовательный»? Скорее всего, первое высказывание непременно и предполагает передачу посредством выражения «известная неприемлемость для Германии советских предложений, что и определяет занятую советской стороной позицию как содержащую и некоторые недружественные Германии моменты». Что, стоит добавить, с немецкой точки зрения в некоторой мере и оправдывает известное пренебрежение советскими интересами. Второе едва ли не прямо утверждает, что «препятствия с советской стороны прохождению немецких войск через Болгарию прямо следует понимать помощью Англии». Но в оригиналах данных высказываний, что вполне объяснимо, уже не найти и следа каких-либо недипломатических выпадов.

Иначе, если уже и позволить себе «судить теоретически», то дипломатические формулировки и позволят признание образцами той специфической манеры построения высказывания, что и обеспечивает безусловное исключение каких-либо прямых наносящих обиду или содержащих обвинения намеков и выражений. Или, если и смотреть на подобные порядки построения с позиций специфики речевой «модели», то в них собственно констативное начало речи непременно и предполагает замещение описательным представлением. Или, если подобную «технику речи» и рассматривать с точки зрения «построения высказывания», то здесь собственно «сюжетная линия» или последовательность повествования и будет предполагать дополнение посредством вложения неких структур или блоков суб-повествования. Тогда собственно следование настоящему правилу и позволит теперь уже попытку «перевода с повествовательного на дипломатический».

В таком случае нам необходимо заимствование фразы, условно позволяющей признание допускающим «остроту» высказыванием, что, собственно, и будет предполагать «снятие» посредством подобного перевода. Положим, подобным «излишне категоричным» высказыванием и следует признать утверждение: «В случае отсутствия нейтрального провода или его внезапного обрыва при неравномерной нагрузке фаз может возникнуть резкое искажение распределения напряжения на приемниках». Вполне может случиться, что данному высказыванию также возможен и подбор следующего эквивалента «на дипломатическом»: «Ни в одном случае, ни в одной грамотно сконструированной электрической схеме не бывает ни отсутствия нейтрального провода, ни такого ненадежного закрепления нейтрали, что позволяет риск ее внезапного обрыва, поскольку опытные техники явно сознают опасность последствий резкого искажения распределения напряжения на приемниках, причиной чему и способна оказаться всякая неравномерная нагрузка фаз». Другими словами, предложенный нами «перевод» собственно и построен на том, что в нем и делается упор на замену сугубо физического описания тем же надуманным социально-физическим описанием. Но именно в этом и следует видеть собственно существо «языка околичностей».

Огл. Иносказание vs. повествование

Иносказательные высказывания столь многочисленны, что предполагают просто безбрежный океан примеров, но здесь мы для простоты и позволим себе представление примеров высказываний известных политиков. Так, один известный в прошлом политик говорил о необходимости «одолжить соседу свой садовый шланг, когда горит его дом, чтобы огонь не перекинулся на собственный дом». Другой известный политик прошлого обозначил некоторое бичуемое им социальное явление под именем «головокружения от успехов», охватившего определенную часть курируемого им низового руководства. Далее, один из современных политиков выступил с призывом «мыть сапоги в Индийском океане», явно не допуская, что они позволяют освобождение от грязи и в других географических районах. Наконец, следующий политик рекомендовал использование такого способа расправы с вооруженными оппонентами, как «мочить в сортире» («мочить» в данной идиоме означало «бить»). Допустимо ли тогда в отношении представленных здесь высказываний и их отождествление характеристикой, обозначающей несоответствие таких высказываний речевой норме простого повествования при одновременном соответствии именно норме особенного «иносказательного высказывания»? Или - располагают ли подобные высказывания четко формулируемым повествовательным эквивалентом или они определенно не предполагают подобных эквивалентов?

Обрисованная здесь картина и представляется нам допускающей непременную возможность изложения иносказания посредством простого повествовательного высказывания, когда обратное преобразование, изложение повествовательного высказывания в иносказании мы видим так или иначе зависимым и от возможности выбора теперь уже в должной мере «подобающей» идиомы. Или - явное в некоторых случаях отсутствие непременно уместной идиомы и следует понимать условием поиска иной формулировки собственно повествовательного высказывания, когда та же «увлеченность» куда лучше поддается идиоматизации, чем, скажем, вполне замещающая ее в некоторых обстоятельствах «недальновидность». Или, если перейти здесь к языку обобщений, то идиоматичность речи в какой-то мере и следует понимать производной лексического разнообразия конкретного языка, что нередко и обращается препятствием для передачи идиоматических богатств одного национального языка теперь уже посредством лексических богатств языка-реципиента. Но, скорее всего, преобразование идиоматической формулировки в повествовательную уже явно не встретит сдерживания какими-либо особенными ограничениями.

В таком случае, что же именно и следует понимать повествовательным выражением тех высказываний, чьи примеры и открывают настоящий анализ? Идиома «садового шланга» - явно мысль о «рациональности вынужденных и вроде неочевидных затрат, способных предотвратить вполне вероятные более тяжелые материальные потери». Идею «головокружения от успехов», помимо проскальзывающей там идеи о поиске столь необходимого в некоторой ситуации «стрелочника», равно же отличает и смысл идеи достижения в некоей деятельности состояния соразмерности собственно возможностям ведения подобной деятельности. Призыв «мыть сапоги в дальних морях» это призыв, а, скорее, не призыв, но выражение мечты о возможности политической гегемонии или попытка увлечения общества идеями геополитической экспансии. Заявление на предмет «мочить в сортире» - фактически это «декларация о легализации» в некотором отношении брутальных средств обращения с противником или ведения его вооруженного преследования.

Собственно предложенные здесь оценки и позволяют признание «перевода с идиоматического» своего рода «наиболее банальной» возможностью нормативной трансформации речевых конструкций среди всех рассматриваемых нами вариантов подобной конверсии. Она здесь уже явно не предполагает условия действия каких-либо характерных правил и сводится к выделению следующих двух вещей - собственно и определяющего тему высказывания предмета и, в дополнение, непосредственно и заключенной в идиоме интенции. Далее уже из непосредственно условия образования комбинации в составе указываемого предмета и повествовательной формы выражения интенции и будет следовать теперь уже возможность построения некоего повествовательного утверждения.

Огл. Явление обретения манерой речи качества своего рода «языка»

Но, в таком случае, что именно и следует определять как природу такого явления, что и позволяет признание собственно в качестве условного «внутреннего» языка? Каким именно образом отдельные высказывания, собственно и слагаемые согласно правилам грамматики, и позволяют отождествление как непременно и наделенные принадлежностью сфере действия определенной вспомогательной нормы, так и не позволяя понимание непосредственно в обстоятельствах неразличения подобной принадлежности?

Ответ на поставленные здесь вопросы и следует начать с рассмотрения распространенного в повседневной жизни выражения «все слова знакомы, а смысл непонятен». Как правило, подобная констатация и оценивает высказывания, принадлежащие рассмотренной здесь «специальной» манере речи, когда, скажем, формулировки «на дипломатическом языке» не позволяют осознания их непонятности, поскольку равным образом допускают и восприятие и в значении прямой речи, а не в качестве форм, так или иначе, но означающих и характерный порядок выделения смысла. Но, в подобном случае, если непосредственно некий носитель естественного языка и обнаружит «непонимание собственного непонимания», то теперь уже сторонняя оценка его реакции и позволит констатацию, что принятие им подобных высказываний в качестве «прямой речи» и следует определять как непременное свидетельство собственно и показанного им непонимания.

Тогда уже принятие к сведению подобных посылок и будет позволять построение нашего анализа природы «внутреннего» языка теперь уже в следующей последовательности. Вначале нам все же следует согласиться с необходимостью формулировки и некоего «грубого» определения собственно функции перевода с одного национального языка на другой. Перевод с одного национального языка на другой непременно и следует определять как преобразование высказываний, построенных посредством использования неких незнакомых определенной аудитории речевых средств собственно и обеспечивающее задание этим средствам форм теперь уже и тех или иных доступных для данной аудитории речевых средств. То есть перевод с иностранного языка - это, в своей принципиальной основе, не более чем замещение практики применения одних средств выражения на использование каких-либо иных подобного рода средств. Перевод «внутри языка» - это преобразование, не связанное с заменой одних средств выражения другими, средства выражения или их основная часть, условно, здесь определенно и исключают какое-либо изменение. Но, в подобном случае, какого именно плана замещение и следует определять как комплементарное рассматриваемым нами формам перевода «внутри языка»?

Мы, как можно определить из представленных выше иллюстраций, наблюдаем следующее - замещение правила конструирования или замещение установки. Либо - одинарный предикат заменяется двойным, либо - специальная терминология событийным описанием, либо - несущие ожидаемую остроту выражения околичностями, либо - образные ассоциации предметными характеристиками. Но сами подобные установки вряд ли однородны - в одном случае, что и происходит в случае поэтической речи, образуется нечто «установка замыкания», в другом случае, что наблюдается в случае перехода от специальной к распространенной лексике, замещение обращается и на предмет в некотором отношении «условия селекции». Канцелярит, в свою очередь, предполагает обязательное наращивание объема предиката и т.п.

Конечно, непосредственно характер подобных установок уже определенно и исключает их отождествление как таковой «действительности» языка, но, с другой стороны, подобные требования и следует понимать такими обязательными «началами понятности» в отсутствие которых невозможно и собственно адекватное осознание смысла высказываний, непосредственно и воспроизводящих подобную норму. В частности, развитый «лингвистический дискурс» и не позволит обращения тех же прямых деклараций констатирующими описаниями, здесь уже собственно «предназначение» момента подобной декларативности и будет указывать на исполнение им и некоей «функции маскировки». Подобным же образом и восприятие поэзии определенно и предполагает исключение всяческой буквальности, и специальные тексты будут недоступны для понимания и в случае незнания «специального жаргона». Тогда и одно только элементарное «погружение» в подобного рода «специфически выстроенное» содержание и будет предполагать такое подкрепление, как теперь уже определенный опыт вербального синтеза, что и позволит обращение подобного рода «надстроек» теперь уже особенными формами «лингвистической реальности». Причем и непременно формами, не обнаруживающими качество «корпусной зависимости», как та или иная специальная терминология, но именно своего рода «свободно организованными» формами, сочетающимися с определенным выбором доступных им конкретных воплощений.

Огл. Заключение

Конечно, собственно и послужившую здесь предметом рассмотрения специфику «речевых норм» и следует определять как очевидный источник некоторой самостоятельной «научной ценности». Однако в отношении широко прогрессирующих в наше время технологий «машинного перевода» предмет настоящего анализа приобретает и своего рода практическую значимость - не обязательно предложенные здесь начала, но, так или иначе, некие близкие им решения и следует понимать источниками или предтечей давно ожидаемого «следующего шага» в развитии подобных технологий. Или - углубленное понимание реалий речевой коммуникации, выделение комплекса медийных и жанровых особенностей речевых структур и следует определять как долгожданную и желанную стадию развития формального инструментария перевода.

С другой стороны, следует обратить внимание и на философскую значимость предпринятого выше анализа. Как таковое использование речевого обозначения в целях указания определенного содержания и следует признать предъявляющим и весьма существенную степень зависимости от контекста, собственно и задающего подобную манеру обозначения. Непосредственно данная причина и обращает именование понятиями не просто некоторой единообразной формой тривиального назначения неких референтов, но и обращает их назначением, теперь уже непременно вторящим и неким наперед же задаваемым установкам. Иначе, всякое понятие непременно и позволит признание определенно исключающим отождествление как в чистом виде «просто» понятие, но непременно и обнаружит за собой специфику понятия, теперь уже характерно и ориентированного на соблюдение неких требований, собственно и определяемых неким принятым здесь порядком поддержания коммуникации.

05.2015 - 04.2017 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru