раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»

Шухов А.

Содержание

Если кто-либо и живет иллюзией романтического «золотого» прошлого, то вряд ли прелесть чарующего «волшебства» минувшего и мыслится им в отсутствие одушевляющего «материю» романтического мифа первобытного героизма. Здесь и олицетворение возвышенного идеала утерянного рационализирующим человечеством «счастья» составляют собой не безвозвратно оставленные в прошлом достаток и изобилие, но навсегда утраченная романтика мифа, изощренная в украшении всякого уголка мира прелестью чародеек-муз. Однако и наследовавшее начальной цивилизации общество технической культуры не состоялось бы без становления знания, вытеснившего первобытный «миф сюжета» и заменившего его более органичным развитой культуре уже когнитивным «мифом знания». Но в подобном ряду теперь и философия, балованное дитя познания, встречает приход новой эпохи, что и подтверждает ряд ее характерных особенностей, явным пренебрежением теми приемами предохранения своего суждения от небрежности, что помогли бы ей в различении «знания» и погруженного в мистический туман «мифа знания». Поэтому предлагаемая здесь критика подобной особенности современной философии и предполагает рассмотрение предмета не сводимости условности происхождения всякой возможной идеи к ограничению ее наиболее существенной специфики лишь обуславливающей непосредственно синтез данной идеи каузальной причиной. Посылом и, одновременно, доказуемым нашего критического анализа мы и определим принцип непременной тождественности всякой научной идеи тому ее специфическому содержанию, что указывает на состояние укоренения подобной идеи в практике ограниченности создавшего ее метода синтеза интерпретации именно приверженностью воспроизводству определенных стереотипов (или – стандартов) синтеза семантики. В частности, и различие между «опытническим» и «неуступчиво априорным» взглядом на мир никоим образом не следует понимать различием в произвольности отношения отдельных мыслящих субъектов к практике синтеза интерпретации, но следует определять различием именно в пусть и неосознанно, но разделяемой ими идее природы семантики.

Огл. Неоднозначность начал семантики

Настоящий анализ, как нам представляется, следует понимать попыткой исследования феномена, определяющего собой действительность неких процедурных стандартов образования семантики и, здесь же, предрасположенности подобных стандартов к предоставлению определенного обслуживания, равно адресуемого как опытно-познавательной, так и мифотворческой деятельности. Если придерживаться подобного понимания, то и самое семантику следует представить неким специфическим порождением, предполагающим воплощение в некоторых реализующих семантику структурах. Положим, к числу подобных «реализующих структур» возможно отнесение тех же (естественного) языка, визуальной либо звуковой (музыкальной) разновидности порядковых форм построения образного ряда или системы математических формализмов. Именно в подобном отношении и следует понимать существенным условие, что каждая из включенных в подобный перечень форм непременно предполагает и обращение источником построения нечто особой «образной сферы», чьим предназначением и следует определять усвоение всякого нечто, привносимого в общий корпус семантических ресурсов. Тогда по отношению подобного привносимого содержания любую из названных здесь форм и следует представить исполнителем функции построителя системы контейнеров или формаций, нагружающих привносимое содержание исполняющими функцию «корпуса» (или - оболочки) функциональными символическими формами. Отсюда и сопутствующая такой практике «придания формы» неотъемлемая сложность производных семантических продуктов естественным образом исключит для подобных построений собственно возможность единственности репрезентации, позволяя выделение во всяком результирующем семантическом построении одновременно и специфики контейнера, и, так же, действительности определенного «поступающего» содержания. Отсюда и порождаемая как таковой сложностью практики придания формы возможность идентификации семантического образования именно в качестве специфической структуры замкнутого определенным обрамлением поступающего содержания и позволит то объяснение используемого нами метода исследования семантики, по условиям которого мы, позволив себе отбросить результирующую часть, рассмотрим семантику на положении объемлющей исключительно поступление. Какая бы природа не отличала подобное поступление - начиная чувственной и - заканчивая изощренно спекулятивной, но любое подобное поступление содержания мы и позволим себе видеть выделяющимся некоей характерной спецификой, сохраняющейся во всех последующих совершаемых над ним спекуляциях. В частности, признак подобной тождественности способен отличать те же образующиеся уже на первичном уровне разнообразные «острые», «эстетически наивные», «вкусовые» и иные ощущения, что на положении «как таковых» фактически представляют собой нечто довольно далекое от тех форм их результирующего воплощения, посредством которых их и выражают язык, пантомима или, наконец, просто имитация. Тем не менее, в отличающей их специфике унаследованности подобные формы продолжат представлять собой именно «те самые» ощущения. Тогда и непосредственно способность к удержанию подобной «унаследованной идентичности» позволит предусмотреть для предпринимаемого нами поиска форм семантики порядок, собственно и квалифицирующий семантические образования в качестве некоторых вполне определенных «условных структур». Особенностью подобных структур и следует понимать, с одной стороны, их ограниченность содержанием захватываемого поступления, и, с другой, способность так переживать трансформацию в результирующее воплощение, что непременно допускает признание подобной трансформации «не определяющей ничего существенного». Или, если в отношении подобной практики идентификации прибегнуть к условному образному представлению, то в подобном смысле слову будет отказано в статусе семантического детерминанта.

В таком случае, если следовать пониманию, определяющему любые мыслимые контейнеры, в том числе, и вербальные, нечто в семантическом смысле «незначимым», то такой подход и следует понимать обязывающим к построению представления и о семантическом поступлении как о «поступлении в собственном роде». Тогда и от анализа предмета подобного представления следует ожидать ответа на вопрос, что же позволяет предопределение некоторого «семантического» отношения или ассоциации объемлющей именно определенное поступление. Естественно, что спецификой «принадлежащего» поступлению следует понимать любое наделенное такого рода представленностью, благодаря чему оно и позволяет построителю семантики, некоторому интерпретатору, понимать образующее само поступление содержание именно в качестве специфического (особенного). Далее, поскольку нам не известно, чем именно подобное поступление и следует видеть в качестве определенной структуры, то мы позволим себе то допущение, что образующая его общность способна представлять собой именно «достаточно широкий» класс. И в развитие этого допустим и предположение, что широта подобного класса позволяет отнесение к нему не только чувственных впечатлений и реакций (положим, «непроизвольных» эмоций), но и неких «эмитируемых» вербальных структур, в частности, слов. Вообразим тогда ситуацию контакта построителя семантики с незнакомым словом. Автору настоящей работы знаком, в частности, комизм подобной типической ситуации, если, положим, в силу его случайной оговорки в общении с далеким от философии собеседником он непроизвольно употребляет философское понятие. Хотя здесь и сложно предложить точную схему обобщения форм реакции случайных слушателей, но очевиден практический смысл фактически соотносящейся с характерной интенцией реакции - не обременяй меня «одному тебе» понятной терминологией. Хотя подобная реакция и допускает истолкование в качестве семантического отторжения, но мы, все же, позволим себе рассмотрение иного примера, а именно усвоения кем-либо ранее ему неизвестной вербальной формы.

Положим, в общении с достаточно неплохо владеющим обыденным русским собеседником мы позволяем себе употребление следующих фонем: «интериоризация», «окказионализм», «бергындыр» и «слынка». Наш хорошо владеющий обыденным русским слушатель располагает определенным фонетическим опытом, и, естественно, употребляет и некий служащий ему в качестве «фонетического фильтра» автоматизм. Потому выделяемая им в звучании первых двух слов фонетическая структура обращается указателем их принадлежности специфической научной лексике, восприятие абстрактности которой создает ему определенные трудности. Именно поэтому он и предпринимает попытки указания собеседнику на нежелательность приведения в общении с ним подобных понятий. «Бергындыр» в его понимании выглядит несвойственной русскому уху фонетической формой и наш слушатель допускает, что оно относится к иноязычной лексике. «Слынка», если оценивать ее лишь посредством фонетического опыта, вызывает у нашего собеседника некоторые трудности с определением ее статуса, и, поскольку подобная фонема соответствует свойственным русской лексике принципам фонетического синтеза, наш слушатель, возможно, и позволит себе задуматься, «почему же я до сих пор не встречал этого слова?» Тогда выведенными посредством приведенного здесь примера отношениями мы и воспользуемся далее для построения модели интересующей нас и часто возникающей в вербальной практике ситуации.

Признаем тогда показанную нами ситуацию со «словом» слынка примером существования лакуны фонетического фильтра. Далее продолжим наш анализ тем, что получившее выше свое «широкое определение» семантическое поступление будет позволять его формирование и, в том числе, посредством фонетической транспортировки фонетически «проходных» (не отбрасываемых), но и на смысловом уровне не интерпретируемых конкретным получателем фонем. Данную картину непременно и следует признать показывающей далеко не «искусственную», но достаточно частую ситуацию, поскольку тот же обыденный опыт содержит многочисленные примеры бессмысленного употребления главным образом малознакомых понятий, более того, в «речевой повседневности» многочисленны и примеры смыслового искажения и в ситуации использования употребительной лексики. Хотя следует оговориться, что приведенный пример вряд ли допускает обращение достаточным основанием для утверждения о наличии определенно именно показанного положения вещей. Однако в смысле собственно и решаемой нами задачи категорический случай «чистой» образующейся в фонетическом фильтре лакуны не позволяет его понимания столь уж категорически важным. Нам же интересно иное, специфика именно той «промежуточной» формы, для которой фонетическая целостность употребляемого понятия доминирует над его смысловой целостностью. Тогда мы и позволим себе аналитическое углубление в предмет того особенного положения, когда фонетические причины интеграции в лексический корпус некоторого понятия еще доминируют или составляют существенную долю совокупного объема причинности в сравнении с собственно смысловыми источниками причин использования определенного слова. Подобным образом непосредственно фонетическое или «в существенной части» фонетическое заимствование понятия, поскольку оно ничем, кроме собственно фонетического содержания и не нагружено, оказывается вместо структуры семантически результирующей интерпретации именно структурой «не более чем» семантического поступления. Отсюда, на наш взгляд, и следует получивший выше строгое доказательство факт форматной многоприродности семантического поступления, или факт, указывающий собой некоторое условие, существенное для придания состоятельности любому предполагаемому анализу «реальной семантики» или всякого семантического образования.

Далее опираясь на полученные нами результаты и используя найденное здесь понимание предмета семантического поступления, мы и предпримем попытку рассмотрения различных форматов подобного поступления, начиная более очевидными реактивными (фиксационными) и - завершая только что показанными, мы обозначим последние как имплантационные. В силу подобной специфики и собственно анализ семантических образований невозможно мыслить вне анализа составляющей происхождения конкретных семантических данностей, определяющего способность конкретной семантической формы представлять собой продукт той или иной практики образования ассоциации или разновидность некоторой ассоциативной структуры. Именно подобный комплекс условий и следует понимать определяющим положение, что непосредственно происхождение семантической формы никоим образом не следует видеть нечто «отвлеченным аспектом» ее сугубо каузальной истории, но непременно следует понимать спецификой собственно и исполняемой ею функции реализации определенной интерпретации. Детализация выраженного в последнем выводе принципа и составит основную задачу того анализа, к которому мы сейчас и приступим.

Огл. Репродуцирующая форма семантического поступления

Наиболее простым и вдоль и поперек исследованным философией методом образования семантического поступления и следует признать актовую схему «реактивной фиксации». Для данного процесса источник формирования инициации, действующей на построителя семантики и составляет собой нечто элемент «остроты» или «предметности» ощущения, что в качестве картины ощущения и предполагает фиксацию на фоне обстоятельств состояния получения ощущения. Более того, характерный подобному процессу порядок и следует понимать равнозначным захвату той сообщаемой «источником вызова» инициации, что и отличает формы действительности, комплементарные биологической (и покоящейся на ней психической) заданности. Помимо того средством инициации или «инициатором» подобной реакции выступают не только как бы «напрямую» биологически существенные «раздражители», но и иные, в данном случае не обращающиеся источником «биологически непосредственного» влияния, но также важные своей способностью биологически значимого эффекта раздражители. Потому непосредственно «среда фиксации» и будет предполагать замкнутость или адресованность подобной, пусть и дифференцированной, но в функциональном смысле однородной основе нечто «экзистентно значимого». Тогда и фактически складывающееся здесь в определенном отношении «единство заданности» и позволит понимание практикой представления мира как системы инициаций, открытых перед возможным захватом со стороны Я. Причем здесь следует признать существенным и понимание, что какого бы толка изощренные связи не формировались бы по результатам подобного «захвата», но, в конце концов, основанием для образования некоего семантического поступления следует понимать именно некоторое отношение «влияния мира на «Я». Тем не менее, реализация подобной «архитектуры» непосредственно в структуре сознания так же позволяет и повторение в таких произведениях инженерного искусства, как оснащаемые функцией опроса состояния среды автоматы, наделенные той или иной степенью автономности роботы или модули коммуникационной аппаратуры. Еще одной особенностью подобного порядка следует понимать его способность сохранять идентичность в качестве специфического «влияния на «Я» даже в случае реализации схемы опосредованной ассоциации: человек замещает собственную рецепцию технической (фотография), и, изучая технику последней, создает системы рецепции эмиссий, не выделяемых его биологическими сенсорами. Фиксация если не прямо технически, то в широком смысле методологически и предполагает определение, уже в зависимости от конкретных обстоятельств, как прямой, так и распространенной проекцией экзистентного начала характерной Я подверженности влиянию мира.

Определенное выше представление мы и позволим себе обозначить под именем семантики панфизической кросструктурной интеграции, непременно восходящей к Я или «условному Я» как к нечто противопоставленному физическому миру и, одновременно, погруженному в формируемые миром связи. В таком случае, какая именно собственная специфика будет отличать картины, собственно и описывающие подобного рода формы семантического поступления? Скорее всего, в подобном отношении и следует понимать существенной специфику именно предметной обособленности всякой порождаемой в подобном порядке структуры, фиксирующей если не экзистенционально важные зависимости как таковые, но, если обобщить, то именно экзистенционально важное прототипическое влияние со стороны мира. Организацию взаимодействия, в которое и вступают мир в целом и, в качестве его контрагента, Я или мета-Я, и следует понимать не выходящей за пределы определенной специфики, а вовсе не предполагающей некоторый свободный порядок. Влияние мира, каким бы оно ни было, и что бы ни избиралось адресатом такого влияния, окажись оно направлено на человека, равно как и на разотождествленные с ним физический, биологический либо технический объекты, не может оказаться аспецифично, но допускает выражение лишь посредством предметной предельности. В частности, отделенное от нас разреженной средой Солнце не позволяет нам воспринимать исходящий от него звук, так же как нам невозможно увидеть певца, голос которого воссоздает проигрывание старинной пластинки, равно же как, благодаря видеозаписи теперь мы видим и слышим пение другого, современного певца, но не ощущаем аромата его духов. Исходя из этого, и семантику «фиксации» следует понимать как начинающую отсчет именно от выделения пучка каналов влияния, начинающегося с образования хотя бы единственного подобного канала.

Таким образом, безразлично относительно того, каким именно образом воздействие мира достигает Я, но семантику фиксации непременно и следует понимать ограниченной пределами некоторой возможной для нее специфики, или - в известном смысле «узконаправленной». Тогда собственно специфика подобного рода непременной «фокусировки» семантики фиксации и позволяет нам говорить о характерно конкретном или строго функциональном достигающем Я прямом либо проективном влиянии. Принимающее же подобное влияние Я склонно представлять характер такого влияния на положении именно обращенного на Я расширения или сужения, создания ему удобства или обременения неудобством, вовлечения в конфликт или комплементарного Я проявления благожелательности. Отсюда семантика «фиксации» и обращается семантикой утраты или обретения содержания «Я», включая сюда и формирование отличающих «Я» состояний комфорта или дискомфорта. А далее любое подобного рода условие позволяет его определение в качестве некоторой специфичной формы предоставления и изъятия, или - некоторой конкретной обусловленности расширения или ограничения открытой для «Я» сферы ведения активности. В силу этого собственно семантический функционал «фиксации» и следует понимать нечто позволяющей изменение выраженности «Я» прямой или косвенной проекцией, допускающей возможность ее оценки посредством меры «изменения в свободе совершения» действия или возможности проявления активности в направленности на физический мир. Подобные особенности и позволяют признание «фиксации» нечто даваемым непосредственно интерпретатором толкованием его же отношений с физическим миром, в которых то мир, то сам интерпретатор меняет условия открытости некоторых возможностей физической действительности для «Я» в случае, например, дополнения условий окружения новым содержанием. Потому «фиксация» и позволяет понимание непременно конкретно-специфичной и физичной, и направленной на «Я» как на нечто прямо обладающее или опосредованно располагающее правом контроля единого пула возможностей, «своих» для «Я» или проективно определяемых для него как «собственные».

Отсюда и «строительным материалом» семантики «фиксации» следует понимать представления, тем или иным образом и закрепляющие приобретения и утраты «Я» или нечто ему проективно тождественного. Таковы понятия, бескрайнее разнообразие которых мы попытаемся объять посредством перечисления некоторых обобщающих их категорий. Это, в частности, понятия, обозначающие «единство» и «принадлежащее единству» (например, «части и целое»), а также обозначающие обстоятельства (агента, объекта и возможности действия) и изменения таких обстоятельств. Кроме того, это еще и понятия, обозначающие специфику состава, уровня активности, фигуры замещения и т.п. В понятийном выражении «фиксации» любое действительное и будет позволять обращение нечто именно «эгоцентрически ощутимым» феноменально выраженным, причем допускающим последующую трансформацию в форму «понятного эгоцентричной интерпретации». Особенностью же средств выражения подобного рода выраженности и следует понимать фактическую свободу от обременения какой-либо символической формой, приемлющей и возможность представления посредством расчета (пропорции, функции), схемы (визуальной модели, чертежа) и других инструментов. Если же, далее, построить модель фиксации, прибегая в ее построении к методу «исключения эгоизма», то фиксация обнаружит себя целостной комбинацией «действия» и «предмета действия», обращаясь проективной продолженностью присущей некоторому оператору инициативы, адресованной доступному для ее развертывания пространству. В какой-то мере предлагаемую нами модель и следует понимать копирующей подход, используемый лингвистикой при реконструкции выстраиваемых в естественном языке зависимостей, выделяющий «агенса» и «пациенса»; однако в нашей реконструкции мы несколько иначе позволим себе понять собственно предмет действия. Для нас «предмет действия» - это, все же, нечто ситуативное единство предмета и средства действия, топора и массива древесины, воплощающее собой всё как бы «разом наполняющее» проявляемую построителем интерпретации активность. Последнее и будет определять, что в отношении характерного нам понимания основную особенность семантики фиксации именно и составит собой в некотором отношении специфика «намеренной атипичности», замкнутости на исходящем от отдельного побуждения потоке. Если, однако, заменить «атипичность» более привычным понятием, то подобную замкнутость семантики фиксации и следует понимать адресованной именно феноменальности. Отсюда и всякий акт «констатации типа» будет позволять отождествление и переходом к иному методу семантического построения, нежели обнаруживает продолжающая отношения «вброшенности Я в мир» фиксация. Подобная квалификация «фиксации» и представляет ее инструментом, принципиально исключающим собственно возможность «возвышения Я над миром», исключающим все, способное представить «Я» отдельной, неопределенной, несконфигурированной стороной отдельного события проявления активности. Тогда и любая попытка рационализации, «возвышения «Я» над миром», естественно выходящая за пределы подобной спонтанности, определяющая для, как это следует из нерационализирующего подхода, вроде бы «произвольной» фиксации уже условие предсказуемости, должна исключать допустимость ее помещения в пределы именно фиксации.

В таком случае и характерной особенностью «фиксации», вслед за признаком происхождения, собственно и определяющим фиксацию порождением возмущения, окажется и такая характерная особенность, как ограниченность в налагаемости, недопустимость никакой заведомой рационализации, в том числе и столь значимой как предсказуемость. На вторичном уровне фиксацию и следует видеть нечто, образующим собственный имитационный «мир», с одной стороны, позволяющий обращение к миру как таковому, а, с другой, расслаивающий «Я» и порождающий структурный конфликт непосредственно в эгоизме. Только лишь самой по себе «фиксация» не позволяет и создания возможности преодоления подобного конфликта, поскольку не выходит за пределы ограничивающей ее парадигмы «вброшенности». Подобного рода причины и позволяют определение семантики фиксации как продукта пассивно-неопределенного отношения к миру как к космосу спонтанности. Преодоление свободного порядка отношений подобного космоса возможно уже посредством экспорта наблюдения в мир.

Огл. Расширение мира посредством встречного экспорта наблюдения

Вспомним вначале о превосходной высказанной Г. Фреге идее, значение которой раскрыто в обстоятельной работе В. Кюнне. Существо данной идеи заключается в принципе разотождествления указывающего состояния с возможным в его случае объемом указания, что и порождает феномен «гибридизации» имени, а именно замыкание имени пределами «уместности» ситуации произнесения. Простое повторение сказанного вчера и вчера же уместного выражения «сегодня идет дождь» невозможно сегодня при условии установления ясной погоды. Согласно подобному принципу, стоит, в частности, интерпретатору осознать подобную актуальную несвоевременность некоторого наблюдения, бывшего уместным в момент исполнения, как он совершает действие пополнения мира экс «эгосодержимым». В силу этого, стоит лишь оператору интерпретации «внести коррективы в Я», как и «мир» прирастает (пополняется) наличием некоего инобытия «Я». Но подобного рода возможность отнюдь не означает и недостаточности пределов собственно семантики фиксации для любого возможного пополнения мира «инобытиём Я». Пополняя мир таким инобытиём «Я» как «похмелье прошло», мы продолжаем следовать такому основному принципу семантики фиксации как реализация мира посредством космоса спонтанности. Однако нам дана возможность пополнения мира и такой формой инобытия «Я», как та же самая изначально и упомянутая нами актуальная неуместность некоего наблюдения. Тогда, если нам открывается возможность осознания присущности миру такой его специфики как побуждение в нас различным образом уместных наблюдений, то этим мы принижаем самодостаточность мира характеристикой его наделения конкретной конфигурацией. В силу только лишь выражаемого нами согласия с принципом реализации подобного построения мир и обнаруживает неполноту характерной ему спонтанности, предопределяемой характерной миру спецификой представлять собой актуально предстающий в качестве некоторой ограниченности. Непосредственно данное положение и обращает в закономерный вопрос, каким именно и следует понимать механизм нашего отождествления с миром некоторых особенностей, служащих для мира его актуальными ограничениями?

Естественно, что механизм отождествления с миром его актуальных ограничений следует признать основанным на способности «Я» констатировать собственное инобытие. Но, на что мы уже обращали внимание, не инобытия вообще, но инобытия именно в другом состоянии фиксирующей реакции. Непосредственно возможность понимания инобытия мира и открывается перед нами потому, что сам мир налагает на наш неуправляемый «свободный порядок» формирования уже семантического мира фиксации ограничение в виде деактуализации неких сделанных ранее констатаций, которые мы вынуждены понимать инобытиём наших фиксирующих реакций. Однако наиболее любопытным моментом следует признать уже фиксацию нами такой специфической способности, как возвращение нашей фиксирующей реакции из состояния инобытия в бытие. Посредством подобного рода «регенерации» нашего состояния фиксации для нас наступает и возможность обретения понимания, что и само инобытиё нашей фиксирующей реакции не представляет собой конечной определенности. Именно в этом мы и открываем для себя возможность фиксации не просто состояния вовлечения в однократное событие экспорта фиксирующей реакции из бытия в инобытиё, но и фиксации нечто практики нашей деятельности, протекающей, если уместно подобное определение, в пределах некоей «системы поставок». Данная «система» и открывает для инобытия возможность «возврата» поставленной ему фиксирующей реакции как потерявшей специфику инобытия. Далее уже собственно многосторонность нашего вовлечения в протянутые от мира к нам связи фиксации и вынуждает нас прибегнуть к фиксации и своего рода наших постоянных отношений «обмена» фиксирующими реакциями с инобытиём. Тогда именно отношения подобного рода триады «мир – бытие «Я» – инобытиё» и позволят нам не только возможность фиксации собственно специфик, но и возможность фиксации актуальности специфики мира на положении способной характеризовать мир. Из этого и следует, что «отношения обмена» между бытием «Я» и его же инобытиём нарушают спонтанность расширяющего семантический мир потока фиксации. Чем же тогда и дополняет собственно особый «семантический мир фиксации» столь изумительный феномен как «инобытиё способности фиксации»?

Здесь мы позволим себе допустить, что инобытиё способности фиксации и служит причиной дополнения семантического «мира фиксации» функцией резерва. Актуальное состояние процесса выведения состояний фиксации в инобытиё «Я» и их возвращения в бытие «Я» создает, поначалу мы позволим себе ограничиться подобным представлением, некие два вида специфических ресурсных структур. Данные два вида ресурсных структур и будут определены нами как, с одной стороны, вид вовлеченных в экспансию «Я» фиксаций, и, напротив, вид фиксаций, выпавших в инобытиё. Возвышая себя над актуальной представленностью мира и выделяя мир не как актуально-доступную, но уже как потенциально-совокупную структуру побуждений, мы отражаем в своей семантике такую онтологическую норму как пластичность мира в роли актуального окружения «Я». Мир не только действует, но и резервирует некоторый «ассортимент» присущих ему способностей действия для проявления их в иной конфигурации «вовлечения «Я» в мир», откуда он и осознается нами как полуоткрытая нашему фиксирующему проникновению целостность, доступная лишь в объеме его на настоящий момент актуализированных ресурсов. Если тогда придать подобной оценке большую семантическую заостренность, то окажется, что ситуация переноса наших фиксаций в инобытиё и обратного заимствования их в бытие и породит в «Я» интенцию сбора подобного рода «резерва» в функциональности коллекции. И подобную коллекцию, вне зависимости от актуального состояния по отношению «Я» той или иной конкретной фиксации и следует в целом понимать именно инобытиём. Такая коллекция - это как бы не «инобытиё на деле», но уже нечто нарочитое и преднамеренное инобытиё фиксации. А если возникает идея признания подобного искусственного инобытия частью мира в статусе инобытия, то это же позволяет фиксацию и представления о достаточности комбинации обстоятельств, позволяющих трансформацию инобытия фиксации в ее «как бы бытие». Или, если раскрыть подобный в существенной степени отвлеченный тезис посредством образной иллюстрации, то место ловли рыбы, даже если оно невозможно в конкретной географическом районе, с неизбежностью будет представлять собой водоем, но не участок суши. В случае, когда реализация инобытия фиксации в бытие требует изменения сразу определенного комплекса обстоятельств, то тогда такая сумма обстоятельств в целом и обращается определенной комбинацией некоего содержания, фиксируемого именно на положении нечто средства поддержания действия. Примером такого содержания и способна служить любая возможная «комплексная» технология, когда содержание коровы в стойле требует ее снабжения кормом, питьевой водой и удаления навоза. И именно тогда по отношению к различным образом доступным ему средствам действия «Я» и открывает для себя возможность фиксации различной вооруженности конкретным инструментарием из числа в принципе доступного ему арсенала «средств вообще». Тогда уже непременно порождаемая лишь подобной практикой осознания обеспечивающих трансформацию инобытия фиксации в ее бытие обстоятельств семантика признакового представления и вносит революционные изменения в систему, посредством которой «Я» и строит видение мира. Метаморфоза, вынуждающая рисовать мир не только источником эмиссии множества инициаций, но еще и домысливаемой «картиной потенций» и порождает некоторые важные изменения собственно семантической «ткани», анализ которых и последует далее.

Содержанием подобной «инобытийной революции» и следует понимать замещение семантики фиксации феноменально специфичной реакции семантикой фиксации наличия средств обеспечения. В частности, существенно, что подобная практика приносит с собой принуждение к фиксации нечто порождающего конкретную реакцию влияния именно на положении выводимого в статусе феноменального «начала». Тогда уже в силу своего «феноменологического перепозиционирования» само условие инициации фиксации и допускает преобразование в форму образующего «нецелостную» (для феноменального представления) бытийность целостных принадлежащих инобытию форм (моделей, признаков, характеристик). Семантику признакового представления и следует понимать рождающейся именно в качестве семантики инобытия, тем и отличающейся от наделенной феноменальной достаточностью семантики фиксации. Тем не менее, и формирование в границах «Я» семантики признакового представления продолжит в качестве своего основания использовать все тот же казус вывода (перемещения) фиксирующей реакции в «инобытиё», то есть в положение, не допускающее саму ее возможность. Если тогда предпринять попытку обращения данного вывода в условную логическую форму, то для логики признаковое представление следует понимать своего рода «последующим развитием» логического принципа отрицания. Отсюда и существом инобытийной революции следует признать обретение возможности оперирования специфическими формами - одной «нецелостного на уровне феноменальной достаточности» и другой «целостного на положении формы инобытия». В подобных обстоятельствах и онтологический «отпечаток» бытия в смысле «бытия порождения фиксирующего отклика» перестает быть бытием. Но что именно подталкивает «Я» на совершение такой «инобытийной революции»?

Совершить подобную революцию «Я» вынуждает отход самой практики организации его активности от порядка простого животного хищничества. Проще сказать, «Я» к совершению подобной революции обращается в силу его отказа от животного инфантилизма. «Я», строящее свою деятельность уже в качестве воспроизводящей активность, явно сталкивается с проблемой реализации сущности в ее характеристически полной организации. В частности, оно и сталкивается здесь с той же проблемой культивирования агрокультуры, включая создание запасов семенного материала и использования технологий хранения. Даже всего лишь простая задача агротехнически правильного проращивания вынуждает к выделению феноменально избыточных в смысле самой воспроизводимой ситуации «вегетации», но целостных в смысле относящихся к ней же условий инобытия фиксации, таких как глубина заложения, влажность и состав почвы, сроки высева и т.п. Именно в силу наполнения сферы собственных интересов подобного рода проблематикой «Я» и создает в своих «ментальных сокровищницах» неизбежные резервы «здесь инобытийствующих» фиксаций, и впервые приходит к мысли об опережении бытия феномена относящейся к этому же феномену средой инобытийствующей фиксации. Тогда и определенные предметные области обретают соответствующие им специфические среды опережения средой инобытийствующей фиксации – наподобие знания особенностей строительных материалов для постройки дома или свойств пород дерева для производства столярных изделий. Но, что самое любопытное, подобный прогресс приводит к появлению и универсальных по своей природе сред опережения инобытийствующей фиксацией ее прямой возможности, включая и наиболее значимую среди них – математику, формирующую системы не только численных, но и пространственных характеристик. Однако даже более любопытным аспектом подобного прогресса следует понимать ситуацию порождаемой опытом оперирования подобными признаками посредством идеи «расширения» бытия реинтерпретации таких систем признаков в системы сознательных, а лучше их обозначить под таким именем – рефлексивных феноменов. По отношению же к последним складывается и ситуация уже их опережения, то есть система научных законов, о чем мы и поговорим далее.

Огл. Теоретизация - «опережение опережения» инобытия фиксации

Хотя принцип «опережения опережения» инобытия фиксации с полным правом можно отнести к любой обобщающей признаковую модель теории, мы рассмотрим его на примере математики, как наиболее разработанной и логически нормализованной научной теории. И начет наш анализ констатация, показывающая, что зарождение в познавательном опыте человека математических знаний представляло собой появление еще не систематизированных представлений. Это выражалось различно, в том числе, во взаимной несвязанности понятий «два яблока» и «две груши» или независимости друг от друга количеств «два» и «три». Обеспечить же приведение математического знания в систему оказалось возможным лишь в случае появления идей инобытия фиксации уже по отношению к самим собой признакам математической природы, что не допускало его осуществления без определенного рода феноменальной развиртуализации. Именно подобным образом простой опыт употребления признака математической природы претерпел перерождение в феномен психического наличия данного признака. Состоявшееся в подобном процессе переотождествление признака как психического акта, ведь в момент появления математического знания оператором математического действия оставалась исключительно психика, - позволило обратиться к поиску уже его собственного инобытия фиксации, то есть собственной системы признаков. И здесь понятно, что наиболее фундаментальным подобного рода признаком и явилась коммутативность, возможность получения «трех» из единицы и двух. Осознание специфики коммутативности, а в геометрии – соотнесения по условию «положения относительно нечто наделенного расположением», - фактически и позволило построение в целом изощренной системы метакоммутативности, от дробного представления до исчисления бесконечно малых. Но поскольку для настоящей постановки задачи практически не существенны детали подобного процесса, то мы остановимся на некоей наиболее значимой для нашего анализа специфике.

Такой спецификой и следует понимать представление о самой природе математических операторов (чисел, выражений, etc.) как о никоим образом не предполагающем выведения в биологически или экзистенциально действительную фиксацию принципиальном инобытии фиксации. Математические операторы, остающиеся даже не нормализованными никаким системным порядком, но просто представленные как ситуативно-обособленные признаки того или иного сочетания обстоятельств, представляют собой в смысле деятельностной практики абсолютное опережение в смысле феноменальной интерпретации «порождаемых» этой практикой феноменальных реализаций. И именно по отношению данного положения тогда уже феноменальное переотождествление исходно ситуативно выделяемых на положении «отдельных» математических признаков и обуславливает образование математической теории как инобытия фиксации, всегда опережающего некоторое «инопочвенное» укоренение её самой непосредственно в качестве не систематизируемых математических признаков. Тем не менее, для всей подобной сложной последовательности механизм диверсификации функции фиксации через инобытиё все равно исходно остается все тем же механизмом фиксации. Однако уже непосредственно возможность теоретизирования сугубой абстракции оказывается здесь доступной человеческому познанию исключительно в случае освоения специфической практики выполнения спекуляции. Прогресс механизмов фиксации только тогда и обеспечивает возможность теоретизирования сугубой абстракции, когда уже переотождествление посредством инопочвенного укоренения элементарных изначальностей, полученных как нечто принципиально находящееся в состоянии инобытия фиксации, создает относящееся уже к такому укоренению «свое опережающее» инобытиё фиксации. Фактически же это означает, что некие коллекции признаков будут претерпевать редуцирующее сжатие вплоть до момента, когда данная манипуляция уже реализует возможность восприятия предметов такой коллекции именно как «несжимаемых». Отсюда процесс синтеза формальной теории - это осмысленная редукция специфик определенных коллекций вплоть до придания им состояния лишь собственных «скелетов». Однако сама собой подобная редукция не становится чем-либо отдельным от механизма, обеспечивающего «перерождение» биологически данной человеку возможности фиксации, объективность которого формирует уже не способность фиксации, но уже такое наличие этого механизма, что лишь задним числом порождает мысль о его наличии в качестве механизма.

Однако помимо специфических систем операторов, которые мы определим как нечто «истинно формальные теории», существуют и другие, мы присвоим им статус «имитативно формальных» теорий. Важно то, что и подобные, но уже не теории, но доктрины, также будут претендовать на введение абстракций без их трансформации при помощи механизма «проведения» через стадии «выделения признакового инобытия – переотождествления». Данным формам будет характерен иной семантический, нам сложно определить, принцип или иллюзия, но, если не искать определенности, иная семантическая основа, нежели та, что опирается на изначальность фиксации. Тогда о подобного рода «второй семантике» нам и хотелось бы поговорить далее.

Огл. Семантическая лазейка имплантации неопределенного содержания

Начальной позицией настоящего анализа предмета не подразумевающей использования механизма «фиксации» нечто «иной семантической основы» мы и позволим себе избрать введенное ранее понятие «лакуна фонетического фильтра». Чтобы пояснить, что именно мы видим здесь любопытного, мы позволим себе представление в качестве иллюстрации такой аналогии, как выполнение определенной работы мастером с весьма любопытной формой психического расстройства. Положим, данный мастер полностью психически адекватен в отношении моторной координации в случае выполнения им технологической операции, но одновременно страдает расстройством способности поддержания определенной телеологии в случае исполнения им операций по изготовлению функционально законченного модуля. То есть он из некоторых исходных вполне функциональных элементов непременно получает изделие с бессмысленной или практически бессмысленной функциональностью. (Эстетика подобного диссонанса подпитывает и изобразительный абстракционизм, более того, наше время знает и такое направление в искусстве, как создание бессмысленных машин.) Если же предложить обобщенную оценку случая совершения творческого акта «безумным мастером», то здесь в отношении использования некоторых технических возможностей имеет место именно «выход за пределы необходимой достаточности». Тем не менее, специфику в некотором отношении «технического инструмента» следует понимать спецификой не одних лишь технологических приемов, но и такого рода условного «инструментария», как формы и структуры естественного языка. И, что нам особенно интересно, смысл «технического инструмента» позволяет его распространение и на состав лексического корпуса, если порядковой основой представления данного корпуса признать именно фонетические особенности. Итак, язык, полностью уподобляясь действующему в нашей аналогии «мастеру», допускает такие действия, что позволяют посредством использования фонетического материала образование средств, смысловую функциональность которых сложно определить как вполне очевидную. В старое время бытовал анекдот, когда крестьян, обычно не покупавших магазинных продуктов, угощали чаем с сахаром, а они из скромности не брали предложенный сахар, довольствуясь пустым чаем. На увещевания хозяйки, - «берите все, пожалуйста, без церемоний» следовал ответ: «а мы эту церемонию-то и не берем-с». Для лингвистического опыта крестьян, очевидно полагавшихся на возможности отличавшей их интуиции, подобный неизвестный им продукт и следовало обозначать таким незнакомым им словом, и для них иносказание увещевания обращалось толкованием, означающим запрет на употребление сахара. Именно в этом они и прибегали к построению «вроде бы напрашивающейся» прямой связи неизвестного слова и неизвестного предмета.

Однако подобная ситуация уже не столь показательна для нашего времени поголовной грамотности и свободного доступа к источникам информации. Однако в наши дни близкой аналогией «интуитивного метода» прежних крестьян следует признать широко распространенную практику употребления эвфемизмов. В частности, М. Горбачев в попытке смягчения порядков тоталитарного советского общества использовал понятие «гласность», по существу в его употреблении обратившимся эвфемизмом более традиционной «свободы слова». М. Горбачев на деле не мог использовать «свободу слова», поскольку она и в тот период, если исходить из установок принятой в обществе демагогической казуистики, закреплялась как данная всем членам общества правовая прерогатива; выдвижение лозунга «свободы слова» означало признание факта обращения самих институтов власти к противоправной практике. Эвфемизм тогда, не обращаясь в троп уровня метафоры, где некоторая ассоциация (интерпретация) видится посредством другой, тогда и обретает качество инструмента замещения некоторого нежелательного в употреблении альтернативной формой именования. Мы тогда откажемся от детализации подобных примеров и углубления в собственно лингвистическую специфику, но позволим себе и такое обобщение подобных возможностей, что и определит речевую практику допускающей обозначение нечто неким фонетическим эквивалентом, вне проведения какой-либо детальной опытной проверки смыслового укоренения подобного «нечто». Подобная ситуация в некотором отношении «экспресс»-выбора фонетического эквивалента без тщательной опытной проверки (или в условиях нарочитого пренебрежения такой проверкой) предмета и природы обозначаемой сущности, в смысле ее как онтологического, так и лексического укоренения, и заслуживает ее отдельного теоретического конституирования.

Тогда чтобы конституировать ситуацию подобного рода «экспресс»-выбора, мы позволим себе вернуться к нашему исходному примеру крестьян, обозначивших простой сахар посредством фонетической формы «церемония». В подобном отношении случай своего рода «оперативного» использования условно «свободной» для данной речевой практики и фонетически уместной (если не благозвучной, то, в определенном смысле «удобозвучной») фонемы для обозначения не вполне или лишь косвенно идентифицируемой сущности, будет, в соответствии с нашим пониманием, обнаруживать казус семантической имплантации. Однако читатель вправе упрекнуть нас, что ради каких-то маргинальных ситуаций мы намеренно конструируем специфическую и достаточно сложную философскую модель. Однако, в нашем понимании, подобный концепт легко найдет для себя и некоторое вполне функциональное употребление, а именно, в анализе некоторых образуемых либо в поспешном порядке, либо - строящихся на достаточно зыбкой почве философских и мировоззренческих понятий. Некоторые из них, чуть ли не целую вечность бытующие и в самой философии, и, точно так же, наполняющие обыденные представления, за столь продолжительный период жизни так и не обретают опоры в каком-либо возводимом к функции фиксации толковании. В частности, какая долгая история не сопровождай философское понятие «сознание», оно так и не преодолевает планки имплантационной нерасследованности, продолжая, по существу, восходить к такому началу как лексико-фонетическое единство. Для философского «сознания» так за бесконечное время его существования и не обнаружено в достаточной мере формализованной реконструкции собственно последовательности его выведения. «Сознание» в подобном отношении любопытно тем, что непонятно, что же именно и следует понимать собственно «базисной структурой» подобной кажущейся действительности, поскольку различные концепции сознания каждая предполагает использование собственной версии комплекса его начальных посылок. Скорее всего, все далее прогрессирующие научные реконструкции психических способностей как обходились, так и продолжат обходиться без использования понятия «сознание», когда данный концепт все больше и больше будет претерпевать обращение выражающей некую «категорийную претензию» понятийной формой, распространенной именно в маргинальной сфере литературного творчества на тему функционирования развитого интеллекта.

Однако непосредственно философское конструирование в большей мере фонетически, нежели осмысленно содержательных понятий - это одно, когда уже конструирование подобного плана общеупотребительных понятий - это уже совершенно иное. И в данной системе представлений мы и обнаруживаем идею всемогущего «бога», выступающую образцом все той же семантической имплантации. Идея бога в качестве именно нечто «понятия о боге» и подразумевает, как вынуждена учить теология, ее нерасследованность или весьма условную не более чем косвенную расследуемость. Именно наличие подобного рода ограничений в прослеживании непоследовательно развивающейся фиксации и позволяет нам подозревать ее вытеснение в данном случае приемом уже лексико-семантической централизации. Потому и лексическая целостность понятия «бог» позволяет ассоциацию с ним столь многообразных и, по существу, плохо усредняемых когнитивных построений - от мимолетных ощущений до концентрированных, но не поддающихся упорядочению ожиданий. И если понятие «сознание» представляет собой лишь средство собирательного синтеза устраняемых от анализа их природы психических проявлений, то понятие «бог» уже допускает понимание в некотором отношении «претендующей и на философский смысл» идеей рубежа само собой расследуемости. Однако все высказанные здесь нами оценки не дают нам повода обманывать себя тем, что семантическая имплантация - это особенность не более чем фантазийного мышления, всполохи семантической имплантации - нередкая особенность и естественных и точных наук. Отдельные подобного рода решения, по сути, в высшей степени рациональных методов познания также допускают наполнение корпуса подобных практик и отдельными скроенными по шаблону имплантации семантическими структурами. Примерами этого можно понимать не только архаичные птолемеевы «эпициклы», но и, с нашей точки зрения, современные представления об «основаниях математики». Именно подобные факты и наводят нас на мысль о существовании не только «чистых», но и смешанных видов семантической ассоциации, и последние также следует признать заслуживающими внимания.

Огл. Эклектическая «архитектура» реальной семантики

Ряд специфических образцов сложных понятий, в частности «сила земного притяжения» или весьма актуальная в наши дни «природа экономического кризиса» исключают понимание в качестве своего рода «досконально точных» выразительных конструкций. Особенностью подобного рода представлений и следует понимать своего рода «смешанное» построение ассоциативной структуры, где теоретические концепты перемежают некоторые представления феноменального плана. Аналогичной же характеристики явно заслуживает и ходовое для научного дискурса понятие «причинность», поскольку оно и по сей день не основывается на какой-либо классификации комплекса средств, различным образом участвующих в создании отношения, понимаемого как «воспроизводящее причинную зависимость». Возможно, материалом еще одного нашего примера способен послужить и перевод строгих научных понятий в «доступную простому читателю» форму, когда школьная физика, в частности, математическую производную из второго закона Ньютона истолковывает в виде некоего «приращения движения за время t». Итак, те самые Ньютоны, исключающие для себя «измышление гипотез», соглашаются формировать свои познавательные модели в той любопытной «комплексной форме», что и позволяет совмещение нечто понятого познанием и нечто, познанием еще далеко не понятого. Любопытный казус подобного рода комбинированной оценки, включающей в себя как интуитивное, так и рациональное, но такой, в которой интуитивное все же преобладает над рациональным, приводит А.Н. Крылов в своих «Воспоминаниях». Там он живописует картину ситуации, произошедшей с некими администраторами, принимавшими решение на основе убежденности в неспособности достижения рационального осознания некоторого посыла - «не чувствую, но вижу». Для героев подобной истории некая данность явно представляла собой нечто парамагическую заданность, - если их воображение обретало возможность изображения некоторого события позволяющим деятельностную завершенность, то, тем самым, оно и расценивалось в качестве состоятельного. Явно близкой подобному подходу следует понимать и ту усвоенную «мыслящей публикой» практику, когда публикация монографии позволяет и обращение подобного события основанием для конституирования некоторого комплекса идей уже именно в статусе «концепции». Или, если продолжить ряд близких аналогий, то рукопись отличает меньшая ценность в сравнении с печатной публикацией, фирменная продукция понимается более качественной в сравнении с не отмеченной известным брендом.

В таком случае мы и позволим себе согласие с фактом существования таких форм ассоциативной комбинации, когда представляющее собой с семантических позиций прямо построенное посредством фиксации или спекулятивно развитое из обеспеченных посредством фиксации начал «рациональное» допускает объединение с нерасследуемым «заимствуемым как целое». В частности, не просто большинство человечества, но и подавляющее большинство профессиональных математиков не понимали некоего сложного доказательства теоремы Ферма, но «заимствовали как целое» вердикт не более чем двух десятков признавших теорему доказанной специалистов. Именно существо последнего примера и позволит нам предложить то определение промежуточного семантического формата, что покажет его именно сочетанием (исходящего от первичной фиксации) рационально-расследованного и нерасследуемого «заимствуемого как целое». Еще одним, на наш взгляд, достаточно ярким примером использования подобной ассоциации следует признать и присущую современному обществу идею экономического роста: лишь единицы на фоне огромного большинства понимают социальный смысл экономического роста, но куда большее число людей судят о факторе экономического роста не более чем как о возможности некоторой количественной меры. Подобные представления и следует понимать примерами образования ассоциации между интерпретацией, вводимой именно на положении нерасследуемой и явной исследованностью некоторых признаков, характерных такой фактически недоступной для осознания сущности.

Подобные же примеры легко позволяют обнаружение и в том же корпусе философии. Пусть нам в качестве нашего примера послужит философское направление, преследующее цель построения нечто «диалектической логики». Подобная логика успешно образуется как диверсифицированный аппарат, оснащенный специфическими аналитическими средствами «субъект», «предикат», «оценка», «императив» и т.д., но и фактически не содержит осмысления собственного предмета в качестве определенной телеологии, ориентирующей познание на построение специфического плана моделей. В подобном случае философскую разработку предмета «диалектической логики» следует понимать конструированием некоторого концепта, не вполне осознанного в роли специфического инструмента, и тогда именно в смысле ее «употребления» идею подобной логики и следует понимать лишь допускающей осознание на положении целого, и потому и предполагающей введение исключительно посредством имплантации. В подобном отношении генезис такой идеи, как «справедливость» - это, фактически, полностью противоположный пример. Идея «справедливости», как ничто другое отчетливо осознается в характерной ей востребованности, но она же одновременно испытывает и существенные сложности в отношении вероятной реализации. В развитие подобного рода оценок мы даже позволим себе предположение, допускающее и возможность включения в корпус семантически промежуточных ассоциаций не только комбинаций, объединяющих как расследованные, так и не расследованные семантические формы. Возможно, в число подобного рода комбинаций способны войти и какие-либо иные формы, образуемые по условиям принадлежности подобных форм другого рода связям завершенность - незавершенность. Нам же в отношении подобного рода комплекса возможностей существенно лишь собственно условие возможности смешанной семантической ассоциации, и, кроме того, фактическое преобладание смешанных форм семантической ассоциации в качестве населяющих семантическую ойкумену структур.

Огл. Наше почтение малопочтенному Дж. Беркли

Представленную ниже нашу оценку некоторых представлений Джорджа Беркли следует понимать не более чем поводом для нашей попытки определения значения функции «инобытия фиксации», приобретаемого ею в онтологии процесса познания. Однако мы рискнем высказать здесь и определенную оценку своего рода «познавательного обскурантизма» названного «философа». При этом, возможно, пренебрегая чувством меры, мы и будем настаивать на принципе ответственности автора за каждое выдвигаемое им утверждение, и изберем предметом анализа положение, приводимое Лениным в его знаменитой «философской» полемике: осознание реальности (материального) предмета ограничено рамками прямого фиксирующего контакта с подобным предметом. Известную в психологической теории ощущения характеристику «дистантности ощущения» мы, дабы не усложнять, вынесем здесь за рамки анализа. Итак, мы присвоим себе право обобщить позицию Д. Беркли, как бы то ни было, но высказанную им фактически в виде тезиса о «бессмысленности инобытия фиксации» или, возможно, в виде положения о безусловности физического контакта («чувственного опыта») в качестве обязательного средства «поддержания» (или вызова) психикой фиксирующей реакции. Психика может представлять собой «не более чем» аппарат фиксации, действующий посредством механизма «прямого воспроизводства» обуславливаемого исключительно актуально наличествующим раздражителем уже ее в некотором отношении «внутреннего» содержания. Соответственно, для нашего понимания подобную модель будет отличать определенная «странность», поскольку как таковыми посылками ее построения и следует понимать отрицание возможности не только рефлексивно порождаемой раздражимости, но и такой ее формы, что позволяет понимать ее некоей «инерционно возобновляемой». Более того, чувство не проходящей обиды или не уходящей радости, как и непроизвольно охватывающее опасение в случае пусть и нескорого приближения к источнику потенциальной опасности подобная «теория» и вовсе лишает права на существование. Модель, ограничивающая возможности фиксации только лишь практикой «прямого распознавания», и, следовательно, исключающая инобытиё фиксации, не только противоречит множеству конкретных, в том числе, и приводимых нами фактов, но и запрещает собственно существование функции «инобытия фиксации», принципиально важной составляющей самой способности познания. Потому странным образом и ограничивающее сложность чувственного мира берклеанское «философствование», если оценить используемые им посылки с позиций необходимой функциональности любой мыслимой модели когниции, следует понимать ничтожным именно в силу утраты достаточности предлагаемой данной моделью конфигурации когнитивной функции. И нам для констатации факта подобной ограниченности не потребовалось, например, обращение к тому хорошо известному открытию психологии, показавшему, что сама возможность и составляющего восприятие распознавания не только исполняется как нечто «акт прямой сенситивности», но и представляет собой наложение на прямую инициацию еще и объема опыта структурирования образующихся паттернов. «Опыт», а его собственно и формирует инобытиё фиксации, представляет собой ту важную составляющую биологической сенситивности, что по важности следует «непосредственно за» способностью сенсорной раздражимости. Не учитывающее данного обстоятельства как бы «прямолинейное» берклеанство, предлагает, на наш взгляд, не более чем абсурдную концепцию когнитивной способности.

Именно поэтому и наша негативная позиция в отношении любых допустимых принципов безоговорочно прямолинейного порядка регистрации раздражимости не позволяет другого толкования, кроме как прямо определяемая полученными нами выводами, именно и устанавливающими принципиальную важность функции инобытия фиксации. Но что именно следует понимать уже «онтологическим смыслом» функции инобытия фиксации? Инобытиё фиксации и следует понимать той важной особенностью, что и позволяет состояться в психике такой ее важной возможности как отношение к миру как к источнику разносущественных «вызовов». Данное весьма значимое достижение, скорее всего, было приобретено биологическим миром в момент эволюционного перехода от земноводных к пресмыкающимся; это своего рода «рептильный подарок», адресованный его дарителем существам с более сложной психикой. Прямолинейная схема сенситивности, на чем настаивает Д. Беркли, это не более чем «земноводный порядок» организации сенсорной способности, когда никакой опыт неудач еще не в силах вынудить к изменению организации поведения. Потому и философский смысл инобытия фиксации мы видим в ее понимании хотя бы и примитивной (простейшей), но принципиально значимой функцией, обеспечивающей тот структурный синтез, благодаря которому и возможно образование высших возможностей психики. Само по себе инобытие фиксации не предрешает подобный синтез, но, безусловно, предопределяет последний: всевозможные сложные ощущения и, тем более, рефлексию в подобном отношении и следует видеть представляющей собой развитую в смысле собственно условия «инобытности» диверсификацию исходной простоты еще элементарно простого инобытия фиксации. Применение ко всевозможным сложным формам представления клише «инобытия фиксации» равноценно применению к наделенному сложным составом и специфической геометрией предмету, например, кристаллу поваренной соли, клише «материальный», - инобытие фиксации это всего лишь достаточно общий признак наличия того общего и фундаментального класса, принадлежность к которому и отличает подобного рода сложную структурность. Мир психического отрешается от следующего алгоритму «конечного автомата» принципа построения системы своих реакций именно с приходом в него возможности инобытия фиксации. Тогда именно данную возможность и следует понимать тем началом, что впоследствии и реализуется в такую изощренную форму как предметная когнитивная деятельность и ее высшая форма наука. Но как бы не изощрялось способность познания, уровнем ее элементарной операции именно и следует понимать уровень именно «простого» действия выделения инобытия фиксации.

Огл. Заключение

Перенос нами в последней части нашей работы фокуса внимания на предмет функции инобытия фиксации несколько заслонил непосредственно специфику семантической направленности предпринятого нами анализа. Тогда если позволить себе возвращение к семантической проблематике, то значение данного исследования мы позволим себе выразить посредством следующей оценки: либо же на основе инобытия фиксации семантика и развивается на положении сложной структуры подобного инобытия, либо - семантика расширяет собственное содержание посредством внедрения в нее некоторого ненаполненного имплантанта. Далее подобное понимание соответственным образом и позволяет различение функциональности и соответствующих семантических структур, одной, реализуемой как диверсифицированная инобытность, и другой, представляющей собой не более чем отсылку либо к необходимости поиска соответствующего наполнения, либо пользования данным значением как своего рода «нераскрытой в собственной начальности» финальностью. Если некоторое представление собственно и отличает формат избыточно населенной конструктами познавательной имплантации, то подобный факт и следует понимать призывом к известной осторожности в использовании предлагаемых подобным представлением оценок.

Более того, предложенный нами порядок различения и следует понимать вооружающим предметное мышление возможностью преднамеренной ориентации на использование одной из двух выделенных нами семантических практик. Если в некотором, скажем так, опыте семантическая имплантация признается вполне правомерной практикой, то подобный «опыт» и будет позволять понимание чреватым деструктивными последствиями в отношении качества достаточности образуемых с его помощью схем.

03.2009 - 09.2012 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru