Поведение предпочтения

Шухов А.

Содержание

Поведение предпочтения в роли претендента на свою онтологию
Структурный контур ситуации «массового выбора»
Предпочтение как практика «мигрирующего» выбора приоритетов
Оценка рационалистического мотива в общественном сознании
Мотивация выбора как субъект воздействия условной «традиции»
Фактор «качества аудитории»
Контригра и игра: фильтры и информационные атаки
Предпочтение как жертва возобладания «захватывающей» идеи
«Слепотная» дискретность как явное последствие убежденности
«Чутьё конъюнктуры» как руководство к действию
Особое явление «перелома» конъюнктуры
Специфика средств закрепления мотивационной установки
Явление «перекрестного» подкрепления
Специфика воздействия новационного давления
Фактор выбора и влияние «потакания»
Поступок предпочтения в условиях «дефицита информации»
Отражение в предпочтении характера акта сообщения информации
Заключение

Человеческое поведение не просто предполагает разнообразие форм, но странным образом предполагает и проявление посредством смешанных, а не чистых форм. Любой реальный поступок непременно и следует понимать результатом синтеза целого ряда условно «чистых линий» или форм поведения, где каждая знает за собой и специфику собственной природы. Тем не менее, отнесение любых возможных поступков человека к общей категории «сложных поступков» не означает и невозможности своего рода «вторичной» дифференциации теперь уже не «чистых форм» поведения, но таких «смешанных» форм, что и предполагают определение относительно «общего множества» смешанных форм. Важно и то, что как бы на предметном уровне не слагалась специфика «сложной и комплексной» природы поступка, она некоторым образом все равно предполагает отсылку к тем изначально «простым» формам отклика, что и следует относить к типологическим стратам «безусловный рефлекс», «условный рефлекс», «интенциональная установка» и т.п. Конечно, и как таковые названные здесь установки и отклики лишь с известной долей условности будут позволять упрощение до состояния простейшей схемы реализации, на деле проявление и таких, казалось бы, не отличающихся сложностью реакций уже следует признать в качестве порядка поведения, чью инициацию и обеспечивают сложные способы побуждения. Но сложность обустройства и побуждения не препятствует и возможности обобщения таких форм поведения (кроме интенциональности) посредством отнесения к общей типологии «простых вынужденных» форм поведения.

Далее от специфики природы и структуры поведения наше внимание и следует обратить на предмет социального пространства как нечто сферы или области открытой возможности проявления поведения. А далее с позиций первичности бытования такой сферы и поведение как одну из возможностей ее наполнения и следует характеризовать как нечто, на что и возможно наложение ограничений не только лишь со стороны условий некоего порядка реакции на некое побуждение. Хотя здесь же правомерно и признание существенным понимания, что одновременно данное допущение не следует определять и означающим возможность такой интерпретации, что подвергала бы сомнению истолкование природы поступка поведения именно как производной физиологической специфики «перевода фиксации раздражителя в моторное проявление». Другое дело, что в смысле действительности некоторой избранной части мира воздействие поведения также допускает понимание и в качестве «привходящего», как некий «ожидающий» вырубки лес сам собой не предопределяет проявление в нас намерения обратиться к его вырубке. Отсюда и очевидная в соотнесении с фоном социального пространства специфика «директивной направленности» или адресности поведения и позволяет философскому анализу обращение к рассмотрению особого предмета интенционального подкрепления поведения, к взаимосвязи действия и инициирующего его намерения, также раскрываемого посредством понимания условия сложности характерного ему содержания. Далее, помимо специфики «реализации установки», поведение предполагает и такую важную возможность как совмещение простой процедуры совершения действия и сложного способа его обоснования. Собственно естественность подобного сочетания и предполагает формирование такой уже исследовательской (теоретической) потребности как перенос основной системности описания с преимущественно моторной формации поведения, что мы и наблюдаем в концепции «рефлекса», на анализ в существенной части лежащих вне субъекта (индивида, интеллекта) причин данного поведения. Иными словами, естественный характер сочетания простого способа совершения поступка и сложности его обоснования и порождает теоретическую потребность в осознании специфики стороннего нормирования, налагающегося на субъективность и при этом же ее и дополняющего.

Тогда следуя уже изложенной здесь краткой оценке природы поведения, мы и позволим себе рассмотрение специфики определенной части форм поведения, позволяющих с точки зрения причинности определять их в качестве «интенционально обуславливаемых».

Огл. Поведение предпочтения в роли претендента на свою онтологию

Наш способ обособления некоей группы человеческих поступков, собственно и предполагающей признание репрезентативной в части возможности охвата такого рода поступков, что и предполагают определение в качестве поведения предпочтения, и будет состоять в наложении на свободную коллекцию поступков поведения неких условий отбора, иначе говоря, фильтра. Тогда и первой существенной составляющей такого фильтра мы и позволим себе признание условия снятия различных внешних воздействий, существенных в смысле определения предпочтения, наподобие угнетающих влияний или источников дискомфорта. Далее, следующей существенной составляющей такого фильтра мы также позволим себе определить принадлежность некоего акта поведения собственно проблематике «связи» между индивидом и обществом. Третьим образующим подобный фильтр условием мы также будем понимать необходимость для соответствующих действий составлять собой непременно ситуативно-обособленные акты, что исключает распространение предметной области данного анализа на «проходные» (промежуточные, несамостоятельные) виды поступков поведения.

Кроме того, помимо форм предпочтения, выделяемых фильтром из трех элементов, другой разновидностью поведения предпочтения мы также намерены понимать и стремление человека к обретению полного контроля над неким ресурсом (в частности – стремление к максимальному расширению возможностей личной свободы), равно и стремление к перенесению всякого поступка принятия решения на уровень осознанного выбора.

Вслед за построением требуемого фильтра, мы и намерены признать возможным уже непосредственно обращение к анализу предмета поведения предпочтения, где явно ожидает своего решения такая, в присущем нам понимании, оптимальная для начала задача, как рассмотрение специфики влияния на человеческое существование разнообразных по своей природе случаев выбора. Если использовать пример современного человека, то его и следует понимать как в такой степени занятого деятельностью выбора, что это даже позволяет отождествление современной формы социальной реальности именно как общества «человека выбирающего». Здесь, если не привязываться к ситуации, несколько разнящейся от общества к обществу, то и практически любого нашего современника следует определять как погруженного в деятельность выбора не одних лишь политических пристрастий, собственного стиля или продукта определенной марки, но и, скажем, спутника жизни. Если даже и признавать за таким перечислением качество некоторой избыточности формата «события выбора», явно определяемого объединением под флагом данного понятия нескольких разновидностей поступка выбора, то это всего лишь и означает, что от «выбора» как узкого типа явно неизбежен переход к представлению о «выборе» как о порядке, тождественном некоторому широкому классу.

В таком случае и непосредственно логика нашего анализа и предопределит необходимость представления здесь развернутой картины действительности различных, как мы их видим, казусов выбора.

Тогда и следует обратиться к наиболее простой в ее существе форме воспроизводства поступка выбора – действию выбора под влиянием аффектации, в частности, под впечатлением восторга, радости, симпатии, или, наоборот, антипатии, раздражения, обиды. Эмоциональное восприятие объекта выбора, – например, проявление глубокого неприятия, состоящего в представлении, выражаемом именем «отвратительный», непременно и следует понимать подавляющим в человеке всякое побуждение к употреблению рациональной оценки качеств выбираемого и потому и определять открытым для манипуляции самим выбирающим посредством навязывания ему стереотипа эмоциональной реакции. Склонность к признанию правомерности подобного рода «мотивационной базы» выбора и отличает человека неаналитического склада ума, что и обращается формированием у него такой специфики, чем и следует видеть подверженность внешнему управлению поведением в виде принятия влияния, оказываемого благодаря воздействию средств поддержания эмоционального «тонуса», наподобие искусства, литургической части религии и т.п.

Другой разновидностью поступка выбора и следует понимать такой формат события выбора, что и позволяет признание порождением некоего «рационального аналитического» решения сознания, но пока лишь ограниченного выходом на уровень не особо сложного понимания, связанного в сознании данного человека с выделением и сопоставлением ограниченного числа принимаемых во внимание факторов. Здесь предельное число принимаемых во внимание факторов мы и позволим себе ограничить лишь двумя одновременно с заданием и не особенно широкого «диапазона репрезентативности» подобных факторов, как правило, соответствующих уровню характеристик тех же личных качеств, наподобие «честный», «умный», «располагающий», «деятельный и щедрый» и т.п. Обладателя менталитета, явно допускающего приведение к определенной комбинации соотносительных понятий, также следует определять как открытого для принятия внешнего влияния, но теперь уже проводимого посредством внушения простых нравственных правил, идеологических или корпоративных стандартов и т.п. Такого рода «человек выбирающий», что уже для реализации собственного понимания и прибегает к использованию механизма оценки, но еще явно недалекий в усовершенствовании данной способности, и обращается объектом подчинения влиянию, оказываемому посредством, к примеру, выработки у него убежденности в правильности определенной идеи, например, помогающей ему в выражении существа его жизненной позиции. Немаловажным фактором подобной управляемости, своего рода «средством предохранения» от искушения со стороны возможности совершенствования отличающих такое лицо способностей вынесения оценки и следует признать ограничение в поступлении информации, просто позволяющей расширение кругозора, что часто и удерживает обладателя такого типа выбора в узких пределах ограниченного числа принимаемых в расчет факторов.

Некоторой третьей разновидностью поступка выбора и следует определять деятельность уже в известном отношении истинно «аналитического» сознания, исследующего не только узкий список фиксированных или определенных факторов, но и обращающего внимание и на составляющую их сочетания и взаимные отношения. Наиболее типичной практикой для подобной «стратегии» выбора и следует признать обладание способностью к построению комбинаций, позволяющих компенсацию недостатка одних значимых для выбора факторов уже посредством более богатой картины неких иных факторов или обладание способностью к замещению суммы неблагоприятных факторов одним, но избыточно благоприятным. Как правило, сознание, владеющее искусством построения столь сложных алгоритмов не склонно к скороспелым решениям, и при построении некоего представления и предпочитает запрос той или иной связанной с объектом выбора разнородной и разнонаправленной информации. Как правило, лицо, чей поступок выбора и предполагает сложный способ определения приоритетов и позволяет убеждение лишь посредством раскрытия перед ним некоего «сложного сопоставления», чье содержание, непременно допуская возможность проверки различных вариантов, и позволяет ему принятие решения, собственно и «предпочтительного» с позиций его интересов.

Но кроме показанных здесь двух случаев выбора, основанных на условии учета значимых факторов, следует предполагать и возможность особенной формы выбора со стороны своего рода «пресыщенного» сознания, конечно, в принципе наделенного способностью сложного аналитического выбора, но уже манкирующего данной возможностью в силу, вполне вероятно, влияния идей «предопределенности» или некоторых им подобных. На наш взгляд, подобный подход и следует относить к выделенному нами «первому типу» способности выбора, поскольку отношение «безразличия к выбору» по существу и следует понимать равнозначной форме эмоциональной реакции.

Завершая на данном пункте стадию нашего анализа, объемлющую собой рассмотрение условия «формата» поведения предпочтения, мы и позволим себе обращение к следующей стадии, теперь уже рассматривающей проблематику события выражения предпочтения. Здесь нашему рассмотрению и будет подлежать такая специфика, как возможности выражения оценки или выделения некоей предметной составляющей, «идея» которых именно и предполагает образование посредством обобщения некоего «произвольного» случая массовой общественной ситуации «свершившегося» выбора. Конечно, здесь нашему рассмотрению и будет подлежать предмет присущего некоторому обществу «результирующего» предпочтения определенной политической тенденции или успеха на некоем рынке определенной продукции. Позволяет ли подобный выбор его отождествление все же последствием образования именно некоего комплекса условий, совокупно порождающих однородно структурированное событие, или подобный выбор все же допускает понимание и однозначным порождением некоей единственной причины, хотя бы, даже, пусть в конечном итоге и наследующей все той же «внешней» комбинации? Следует ли признавать правомерным то понимание событий совершения выбора, что, прежде всего, и определяет подобные события как события слияния в совместном действии нескольких направленно действующих факторов, одновременно и характеризуя собственно событие массового выбора как некоторую ситуацию, уже продолжающую ситуацию «порождения» подобного выбора? Сугубо в предварительном порядке все же следует признать, что отождествление любого массового события выбора именно в качестве многообразного сочетания причин выбора явно предпочтительнее представления о действии единственной причины выбора.

Здесь вслед за постановкой вопросов о характере причины ситуации массового выбора, нам следует определиться и в предмете, чем же именно для случая массового выбора и следует понимать условие «предложения» такого выбора? В какой мере предложение выбора и следует определять как адресованное целевой, и в какой – смешанной аудитории? Какова в таком случае вероятная типология различных вариантов предложения выбора?

Но здесь, прежде всего, и следует отметить, что действительность наполняют и характерные случаи, казалось бы, не более чем простых и очевидных решений предпочтения, в чей ряд, в частности, и возможно включение практики следования моде. Однако здесь все же следует признать любопытным и то обстоятельство, что и подобного рода «упорядоченная» форма приверженности не означает и обретения некоего состояния унификации, пусть, положим, и упорядочивающего не более чем механизм подобного «массового» процесса. Ситуация «веяния моды», как бы то ни было, но продолжает сохранять специфику «сложной» ситуации, где явно возможно и действие механизма, собственно и предполагающего основанное на манипуляции навязывание неких условностей, как здесь же возможно и проявление другого организующего начала – внезапного воздействия тенденции распространяющегося подражания. Свои собственные особенности «характера» выбора следует связывать и практикой политического выбора, то есть механизма предоставления индивиду возможности оказания влияния на общество, более известного под именем «демократии»; существенным при совершении подобного выбора и следует понимать интерес индивида к политической информации и специфику информационного пространства в данном обществе.

Огл. Структурный контур ситуации «массового выбора»

Собственно источником нашего интереса к предмету «поведения предпочтения» и послужила практика преимущественного, на уровне общества, понимания предпочтения в большей степени именно предметом обобщенной социальной реакции, например, - «народ выбрал такого-то», популярность товара обратилась признанием за продуктом статуса «народная марка», песня завоевала широкую аудиторию и т.п. Как мы понимаем, исследование подобного рода форм «массовых» проявлений вряд ли следует признать возможным вне выделения и собственно условия «показательных» характеристик таких обобщений, откуда исследование условного «вектора» массовой реакции явно будет предполагать и предварение исследованием предмета в известном отношении «почвы» такого выбора.

Но и рассмотрение предмета «почвы» выбора явно предполагает и приложение к такому анализу и той предложенной выше характеристики «процесса выбора», что и определяет его на положении некоей схемы, собственно и позволяющей разделение субъектов выбора на страты, и соотнесение с таким разделением и специфики «характера» выбора. Далее, для обращения анализа специфических вариантов «характера» выбора теперь уже анализом социальных процессов, явно следует признать необходимым и некоторое видоизменение специфики подобных явлений, собственно и позволяющее их приведение к облику такой «социальной ситуации», что и предполагает наличие условий, ведущих к выделению различных вариантов социального представительства. В любом случае, социально разнородная среда именно и позволяет признание непременным источником тех ускользающих от типизации множественных реакций, что с точки зрения обобщенной исторической оценки и допускают отождествление в качестве «всеобщих».

Итак, этим мы и намерены заявить себя приверженцами той версии объяснения природы множественных реакций, что определенно видит источником или «началом» таких реакций непременно нечто обстоятельства «наплыва» событий массового выбора, что равнозначно признанию подобных реакций проявлениями именно «единственной», но никак не суммы частных причин. Примерным аналогом подобной схемы следует признать и ту же предложенную Лениным известную схему «революционной ситуации», в отношении которой условия революционного кризиса и предполагали разложение, что любопытно, на составляющие массовых реакций «верхов» и «низов». Здесь уже собственно действительность подобного разделения и следует признать аргументом, указывающим на явную невозможность построения такой структуры общественного сознания, что в целом бы позволяла определение отношения социума к некой форме социальной организации. Хотя уже далее и следует признать возможность того продолжения такой схемы, когда уже некую единственную причину и следует понимать общим источником как неспособности «верхов» в части предложения некоей приемлемой для всех социальной инициативы, так и недовольства «низов» лишением их права самостоятельного изменения важных для них социальных условий.

Если «революционную ситуацию» и следует понимать ситуацией коллапса в развертывании социального взаимодействия, то, напротив, ситуацию массового выбора явно и следует видеть ситуацией совпадения, стечения обстоятельств. Вряд ли, как мы позволим себе допустить, подобная ситуация и будет предполагать признание следующей своего рода «предопределению» в части выделения некоего спектра абсолютно детерминированных связей, определяющих собой развитие событий. Скорее всего, ситуация массового выбора явно предполагает признание правомерности следующих грубо определенных схем – либо тенденция предложения явно комплементарна некоему встречному неопределенному (аморфному) ожиданию, и тогда такую ситуацию и активизирует «воздействие предложения» или – определенные возникающие в сфере «спроса» стремления уже посредством «подкрепления» со стороны предложения и обуславливают проявление новых возможностей предложения.

Примером первого варианта такой ситуации, ситуации «удачного предложения» и следует понимать моменты «теплого приема» культурных продуктов – книг, музыки, фильмов – здесь вряд ли возможно согласие с оценкой, что ожидания публики именно и были связаны с теми или иными сюжетами, мелодиями или текстами. Примерами ситуаций «подкрепления» или уже исходящей снизу активности и следует понимать случаи формирования институциональных структур или маргинальных потребностей – «престижные» автомобили, экстравагантная мода.

И одновременно явной общей спецификой ситуаций массового выбора и следует понимать их далеко не случайный характер. Либо возникновение таких ситуаций и порождает такая причина, – что, главным образом, и следует относить к ситуации, обозначенной нами как возможность «удачного» предложения, – как возможное состояние «опустошения» эмоциональной сферы или сферы интересов. Или же, если искать причины проявления ситуаций «подкрепления», то здесь уже обнаруживает себя своего рода «экспансия» определенных рационализирующих идей. Отсюда ситуацию выбора и следует определять отражающей в известном отношении «глубинные» процессы общественного развития; но и число разновидностей таких форм «глубинных» процессов также можно определять как равное двум – либо это ситуация не находящей выхода социальной активности общества, либо – ситуация угнетения некоей индивидуальной или общественной функции известным стеснением обстоятельств.

Например, тот же культурный экстремизм в молодежной среде явно и предполагает признание связанным с избыточным давлением нормализованной формы культуры при относительном допущении в данном обществе принципов индивидуальной личной свободы. При таком положении «предпочтение» индивида и допускает обращение на возможности преодоления такой «гнетущей» нормализации. И, соответственно, выбор будет обращен к «рынку» культурных продуктов, теперь уже декларирующих свободу самовыражения. При этом, скорее всего, данную реакцию и следует видеть сложным сочетанием выбора как первого, так и второго типа, поскольку индивида, обладающего возможностями выбора рационализированного типа, потенциально и следует определять наделенным и способностями преодоления всякой внешней нормализации.

Огл. Предпочтение как практика «мигрирующего» выбора приоритетов

Даже обыденное сознание, и то располагает возможностью осознания условия различия в уровне интеллектуальных способностей, например, отличающих человека в молодом и пожилом возрасте. И одновременно и у той, и у другой характеристики возможно выделение и их общей специфики, непременного наделения и той, и другой характеристики интеллектуального функционала нечто сочетанием «избыточности и недостаточности», – «молодой интеллект» более рационален в присущей ему способности решения логических задач, «пожилой» – более успешен в практике компаративистского анализа. Но не только возрастные изменения, но и, в частности, влияние стресса и обращается средством изменения комплекса отличающих индивида представлений, что также сказывается и на приверженности определенной форме совершения поступков предпочтения.

Тогда и следует понимать необходимым такое продолжение нашего анализа, как расширение нами же и предложенной классификации, а именно, ее дополнение представлением о типах личности уже в смысле носителей тех или иных «комплексов установок» поведения. В частности, в случае выделения относительно некоего индивида той же характерной ему склонности к эмоциональному восприятию мира, такое состояние и будет позволять отождествление именно в качестве состояния эмоционального дисбаланса. Напротив, если некий индивид больше склонен к рациональному восприятию действительности, то здесь уже следует указывать на присущую ему особенность рационального дисбаланса. Здесь также возможно и выделение условия недостаточного умения определенного индивида в части следования избранному стереотипу поведения и потому и предполагать специфику той же ситуативной проективности характерной ему манеры реакции.

В любом случае, условная специфика «типа личности» и предполагает отождествление с неким отнюдь не строго обязательным, но, всего лишь, «доминантным» комплексом особенностей поведения индивида. В отношении подобного принципа «доминирования» тогда и возможно выделение момента, что если в рядовой ситуации эмоционально ориентированная личность явно пренебрегает такой возможностью, как сложное планирование поступка, то определенные ситуации, к примеру, предстоящий экзамен, и позволяют, пусть и временное, изменение установки поведения на блокирование эмоциональности и принятие рациональной стратегии. Или, если судить о стратегии поведения индивида, непременно предпочитающего «простую» форму рациональности выбора, то подобная руководящая им условно «непоколебимая» вера и позволяет подавление большинства внешних «раздражающих» факторов, но и явно не обеспечивает блокировки уже каждого из числа таких раздражителей.

Если индивиду с эмоциональным типом личности и характерно безразличие к предмету собственно и руководящих его поведением источников «отношения к жизни», то индивида с рациональным типом личности и отличает такая особенность, как почти постоянная погруженность в анализ источников отношения к жизни. Конечно, индивид, включая сюда и предельно рационализированный тип личности, явно располагает и возможностью выбора необходимых ему источников отношения к жизни, в том числе, и выбора посредством усвоения и переработки собственного опыта, что в несколько упрощенной форме и допускает отождествление имени впечатления. Другим равно же возможным вариантом определения источников отношения к жизни и следует понимать заимствование представлений, передаваемых, как правило, в вербальной форме (что то же самое, посредством иных формализованных образов), что и позволяет обозначение именем внушения.

Непременной особенностью индивида, определяющего свои источники отношения к жизни посредством восприятия внушений, даже, несмотря на вполне вероятно и отличающую его практику рационального анализа внешних обстоятельств, и следует понимать отказ от обобщения собственного опыта, именно и совершаемый в пользу ожидания новой порции внушений со стороны некоторого (не обязательно – персонализированного) авторитета. Напротив, индивид, тяготеющий к рациональному обобщению впечатлений крайне недоверчив к сторонним суждениям, и даже тогда, когда пути данного опыта заведомо пройдены, он все равно склонен предпочитать самостоятельный способ обретения опыта. В подобном отношении и следует признать уместным пояснение, что, в частности, социальная ситуация «развенчания (краха) авторитета» непременно и увеличивает число сторонников опоры на собственный опыт.

В таком случае и оценке положения в некотором обществе и следует исходить из специфики такого общества в части собственно способности образующей его социальной среды либо подкреплять склонность индивида к восприятию внушения, либо, напротив, поддерживать обретение им собственного опыта. Так, социально стабильные общества продуцируют, как правило, индивидов с авторитарным подкреплением, нестабильный же социум чаще всего и обращается источником настроений скептического понимания и ситуации общей недоверчивости. Хотя и на фоне подобных «преобладающих» настроений также возможны и отдельные «расщепления», – доверие научному опыту или религиозной традиции вполне допускает сочетание с недоверием к суждениям масс-медиа или авторитету культуртрегеров.

Изложенные нами посылки именно и позволяют признание оправданным обращение к построению в известном отношении «сложного» определения такого предмета, как «ситуация выбора». По существу, «ситуация выбора» и допускает признание сложной комбинацией, сочетающей не только простое, но и конкурентное взаимодействие биологических, социальных факторов и фактора «качества» личности (интеллекта). Специфику социальной «ситуации выбора» и следует видеть в том, что здесь происходит не просто «сложение» факторов, но и образование отношений их замысловатого наложения.

Принятие во внимание обозначенных выше причин, собственно и определяющих специфику ситуации выбора, тогда и позволяет представление здесь следующих типов факторов, определяющих собой формирование рациональных оснований поведения предпочтения:

1) Комбинация однонаправленного действия разноприродных посылов.

2) Комбинация разнонаправленного действия разноприродных посылов.

3) Комбинация посылов, различных по силе воздействия (характерная одному влиянию эмоциональная привлекательность, и другому - рациональное обоснование).

4) Комбинация посылов, порождаемых разнообразием ситуативной картины (вчера сохранялась актуальность одного решения, сегодня изменение обратило в предпочтительное другое решение).

Тогда если предпринять попытку представления в определенном отношении «портрета» социальной ситуации, понимаемой источником неких рационалистических мотивов, то обязательными элементами композиции такого «портрета» и следует понимать, с одной стороны, сложный характер влияния доминирующих тенденций, и, с другой, и наличие и специфического влияния определенной группы частных особенностей.

Огл. Оценка рационалистического мотива в общественном сознании

Любой мыслимый функционал социального управления явно исключает построение без обретения коллективным сознанием некоторого представления о специфике рационализирующей интерпретации, преимущественно отличающей мышление большинства членов общества. Одними из числа такого рода идей, отражающих момент осознания существа рационализирующей интерпретации, и следует понимать формирование политиками представлений о лучших приемах взаимодействия «с электоратом», коммерческими операторами – представлений о приемах продвижения товара, религиозными деятелями – представлений об успешности средств убеждения и пропаганды (если последние, конечно, востребованы в практике отправления культа).

Но уже с особенной наглядностью феномен управления обществом посредством искусственного (естественно, внушаемого) культивирования рационализирующей интерпретации и обнаруживает себя в моменты идеологически мотивированных трансформаций общественного устройства. Со времен исторической Спарты и вплоть до отмечающего нашу современность национализма положение основного мотива, определяющего существо внушаемой ценностной модели, именно и придается идее национального (коммунального) превосходства (или «избранности»). Подобного рода идею «национального» и следует определять как мысль о кажущейся обусловленности миропорядка самим человеком как невосполнимым представителем нигде вне данного общества не существующей реалии бытия.

Как тогда подтверждает не одно только социальное явление национализма, основным методом регулирования рационализирующей интерпретации и следует понимать доверие предмету внушения перед возможностью обобщения впечатлений. Или, как высмеивал подобное манипулирование ироничный советский народ, общество с подобной целью и инфицируется патологией, излечение которой составляет специальность врача «ухоглаза»: «слышу одно, а вижу другое, вижу одно, а слышу другое». С другой стороны, здесь следует обратить внимание и на особую практику культивирования впечатления, в частности – практику подчеркнутого гостеприимства. Опять же, в качестве примера здесь можно использовать специфическую для CCCP дипломатию гостеприимства перед иностранцами – люди, наделенные вне пределов CCCP интеллектуальным авторитетом, встречались здесь с особым расчетом порождения у них впечатления о «счастливой жизни» населения этой страны.

Представленные нами примеры, пусть в известном отношении они и позволяют признание недостаточными, и позволяют предложение обобщения, собственно и обеспечивающего построение следующей схемы: если присущая данному индивиду рациональность ассоциируется с пассивной (ведомой) манерой поведения, то лучшим способом управления и следует понимать даже отчасти избыточное внушение. Напротив, уже другой стороной подобной схемы и возможно признание той комбинации, что если характерная индивиду рациональность уже допускает ассоциацию со способностью проявления инициативы, то здесь единственно возможное решение – уже насыщение сознания неким необходимым объемом впечатлений.

Своего особого исследования здесь также явно заслуживает и хорошо знакомая социальной практике методика воздействия на поведение предпочтения, прибегающая к средствам подавления рационального механизма в пользу эмоционального, старающаяся включать механизмы привития чувства удовольствия от погружения в простую ситуативность. Здесь современность дарит нам превосходный по своей наглядности пример эмоциональной аффектации в среде спортивных болельщиков, переключающей интересы личности с поступков сложной обдуманной деятельности на погружение в поток нарочито «генерируемых» впечатлений.

В последнем случае вероятно даже и достижение возможности существенного упрощения внешнего управления мотивом выбора, хотя и здесь она не допускает признания в качестве именно некоей «простой» функции. В случае условного «фанатизма» мотивацию выбора в большей части все же обуславливает фактор «зрелищности» (эмоциональный «разогрев» в общем случае, другой пример подобного рода стимулирования эмоциональной реакции – «направленное на соперника озлобление»), и, как правило, она также будет фактически довольствоваться одним лишь созданием необходимой здесь «сценической площадки».

Огл. Мотивация выбора как субъект воздействия условной «традиции»

К числу «факторов традиции» или унаследованных условностей, существенных для совершения поступка предпочтения, и возможно отнесение таких, с одной стороны, «психологических» особенностей как тип личности (мы пренебрежем здесь условием многообразия психологических «типов личности»), и, с другой, и группы культурных нормативов, охватывающих все формы культуры – от общей культуры до, скажем, культуры производства. Отличительной особенностью подобного рода форм нормативного влияния и следует понимать специфику невозможности простого пути преодоления такого влияния, подобный «простой» способ изменения подобной установки либо практически невозможен, либо предполагает и приложение немалых усилий. В то же время, человек, сохраняя за собой признак присущей ему специфики типа личности, не чужд и возможности мимикрии, например, искусственной демонстрации дружелюбия или, напротив, напускной сдержанности.

Реальность такой специфики, как унаследованные условности и позволяет выделение составляющей своего рода «зоны выбора» – некоторые объекты интереса лишь в силу существующих условностей не подлежат включению в список возможных вариантов выбора, а равно и отдельные формы совершения поступка знают за собой и возможность стереотипного варианта реализации. Специфика заведомого сокращения списка вариантов выбора несколько ниже и послужит предметом анализа в разделе «фильтров», а образцом непременно «стереотипного» формата совершения поступка и следует определять столь характерную религии практику наложения табу.

Но пока наш анализ влияния унаследованных условностей и ограничивался исследованием специфики тех объектов предпочтения, в качестве которых и возможно признание только тех избираемых целями поведения условностей, интерес к чему потенциально допускает и возможность преодоления влияния любой формы сдерживания. Если на начальной стадии нашего анализа поведение предпочтения и позволяло осознание не более чем схемой оппозиций активного и пассивного отношения к некоей условности, составляющей собой цель поведения, то сейчас мы уже определяем отношение к целеустанавливающей условности именно как отношение к сложной структуре формирования позиции, выражающей собой специфику индивидуальной адаптации.

Целеустанавливающая условность явно не в любом случае позволяет обращение предметом некоего «прямого и недвусмысленного» отношения, в практической плоскости, эта условность в большей части все же предполагает обращение источником мотивации на преодоление практикуемых индивидом запретов и присущего ему понимания собственных возможностей, выражающегося в выборе им некоторой конфигурации индивидуальной адаптации. Здесь еще существенно понимание, что некую условно «динамическую» форму индивидуальной адаптации явно следует определять свидетельством пребывания механизмов выбора и формирования предпочтений в своего рода «включенном» состоянии.

При этом и в отношении целей внешнего манипулирования унаследованные условности и следует определять как наиболее очевидно проявляющие себя факторы. Например, та же торговля отлично сознает фактор сезонно-периодических «волн спроса», в сфере культуры также легко поддается прогнозу «фактор аудитории», различающий продукцию масскульта, или продукцию, ориентированную на «избранную» аудиторию, а также, к примеру, и формат особого детско-приключенческого жанра.

Трудной проблемой для анализа специфики унаследованной условности все же следует признать именно специфику возможности проникновения в сферу самооценки человека. Например, в области экономики существенно понимание уверенности людей в собственном будущем, влияющее на их стратегию расходования средств и использования кредитных ресурсов. Политическому манипулированию важно, на какой именно образ продвигаемого политика можно ожидать отклик потенциального избирателя, – важна ли для него в облике политика составляющая «динамизма» или он более оценит рефрен «стабильности». Во всяком случае, унаследованные особенности поведения более открыты в оценке предполагаемого предпочтения, нежели склонность конкретного человека к эмоциональной или рациональной реакции.

Огл. Фактор «качества аудитории»

Успех всякой попытки навязывания обществу некоего выбора посредством канала, воплощаемого в формате массовой структуры, и следует связывать со спецификой ощущения индивидом его принадлежности некоей аудитории. В противном случае составляющая разотождествления индивида со средой его окружения уже понимаемой индивидом в качестве источника негативно оцениваемой им «реакции большинства» и порождает в нем реакцию отторжения, нередко служащую естественным посылом для формирования, чаще на эмоциональной почве, альтернативного выбора.

Именно дифференцированное отношение индивида к фактору аудитории и актуализирует проблему принципов ее формирования. Различные программы продвижения конкретного выбора и требуют различных конфигураций аудитории; и если для продвижения одного предмета предпочтения комфортным следует признать построение однородной аудитории, то другая подобная программа уже предполагает продвижение посредством адресации к целому ряду отдельных сегментов аудитории или через придание предмету продвижения специфики пригодности к определенному ассортименту запросов. К примеру, современное товарное предложение потребительского рынка и следует понимать ситуацией доминирования «разнородной аудитории», когда здесь предлагается не «товар в роли бренда», когда производитель предлагал исключительно продукт «напиток под маркой Кока-кола», но уже определенный ассортимент продукции «данного бренда».

В таком случае, что же именно и составляет собой отличительные особенности, с одной стороны, «однородной» и, с другой, «разнородной аудитории? Конечно, однородную аудиторию следует рассматривать в качестве оптимальной среды восприятия внушения, именно данный тип аудитории и образует собой своего рода «эхосистему», множащую транслируемые в ее «пространство» установки. В случае использования для навязывания установки именно однородной аудитории расчет и следует делать на способность распространяемого содержания допускать воспроизведение в различных «резонансных контурах», примером чему и следует понимать совмещение в религиозных догмах мистического и нравоучительного содержания с комплексом опыта наивной концептуализации. Наибольшую отзывчивость реакция однородной аудитории и обеспечивает в случае применения к ней принципа выстраивания, усиливающего проводимость нужных установок и порождающего непроницаемость для всевозможных «помех».

Напротив, условной «социальной задачей» разнородной аудитории и следует понимать формирование на ее основе тенденций роста или развития. Естественный пример разнородной аудитории – научное сообщество, где ценность идеи подчеркивает факт ее признания различными научными направлениями. В современной экономике коммерческая эффективность бренда связана с отождествлением последнего в сознании потребителя как открывающего перед ним «поле разнообразия ассортимента». Для построения разнородной аудитории как проводящей «установку выбора» и существенна способность задания в ней подобной «проводящей» среды именно как некоего «структурного ансамбля»: например, при позиционировании политической силы как надклассовой ее лозунги должны обретать звучание как обещающие именно всему отнюдь не сплоченному большинству, а не только некоей социальной прослойке.

Среди индивидов условие их принадлежности определенной аудитории и понимается существенным именно теми, кто ориентирован на модель рационального выбора (конечно, включая сюда и принадлежность к аудитории «скептического сообщества»). Осознание подобной принадлежности и позволяет индивиду создание такой своего рода «стратегической» установки, что и исходит из идеи отождествлении самоё себя с неким «психологическим стереотипом». Чуть ли не обязательным элементом подобной установки тогда и составляет собой своего рода видение индивидом его условной способности «вхождения» в комплементарную ему аудиторию и поиск на подобной основе условного внешнего «резонанса». Кроме поддержки, фактор «собственной» аудитории знаменателен и надеждой индивида на получение им нужного его поведению импульса (чему, собственно и предназначены системы землячеств, социальных корпораций или даже масонских лож). Отсюда и в отношении собственно способности предпочтения аудиторию и следует характеризовать как одну из структур-поставщиков элементов «определенно усредненного», рационального или эмоционального отношения к действительности.

Огл. Контригра и игра: фильтры и информационные атаки

Способность человека обретать опыт и накапливать знания также предполагает отражение и в поведении предпочтения, и характер подобного воздействия вряд ли отличает специфика однозначного. Тогда наш анализ влияния уровня опыта и объема знания на поведение предпочтения и следует начать с предмета воздействия на поведение предпочтения понимания человеком картины мира на уровне данных. Всякую адресуемую человеку информацию отличают признаки той или иной полноты или определенной эмоциональной окраски. Подобную специфику, в частности, и отражают те же стереотипные оценки, положим, источников информации или характеристик сущностей, газеты – «бульварная», товара некоторого производителя – «посредственного качества».

Однако вечно неуспокоенное человеческое сознание явно предпочитает исключение для себя возможности остановки на простой констатации картины некоторых важных для него обстоятельств. Свойственный сознанию способ хранения информации, как и определил его Ф.Ч. Бартлетт, явно и допускает признание способом построения некоторого рода «схем». Отсюда и правомерно признание возможности следующих двух вполне вероятных способов воздействия на наше сознание: или это адаптация ранее неизвестных нам данных к уже используемой схеме, или – это некий способ замены действующей схемы или неких составляющих ее элементов. В одном случае политики убеждают нас в их следовании выбору общества, что на деле не обязательно допускает подтверждение, в другом они внушают нам идею архаизма разделяемых обществом ценностей, их деструктивности и потребности в их замене.

Сама же по себе практика заимствования индивидом информации в обществе вынуждает человека к занятию позиции, в общем направленной на сохранение его внутреннего мира. Поэтому он не всегда и не так легко готов признавать справедливость той или иной оценки, даже если ему и предлагать наглядные и эффективные доказательства ее правомерности. Человек непременно предпочитает подкрепление его восприятия неких сообщений, в его понимании, в любом случае следующих определенной тенденции, в виде построения системы их избирательного пропускания, что в нашем последующем рассмотрении и будет предполагать отождествление посредством понятия фильтр. Так, чуть ли не каждый физик использует фильтр, блокирующий позитивную форму его интереса к сообщениям о создании «вечного двигателя» (или – другого «неисчерпаемого» источника энергии).

Тогда если индивид при получении некоторой специфической информации приводит в действие систему некоего «контент-фильтра», то и информационным атакам, преследующим цель подтолкнуть его к совершению поступка предпочтения, необходимо располагать и способностью преодоления препятствий, создаваемых использованием фильтрации. То есть, в практическом смысле им либо следует маскироваться под информацию, признаваемую данным индивидом в качестве «важной», либо скрывать существо содержания под маской «простоты», либо, возможно, предполагать исполнение посредством механизма «подмены». На примере современных рекламных компаний можно сказать, что: либо, к примеру, потребительский продукт наделяется несвойственным признаком, в частности, сексуальности, либо цена продукта показывается как «низкая» в силу намеренного исключения обычно прилагаемых опций, либо, например, подчеркивается особый характер предложения данного товара, невозможный за пределами данного периода предложения.

Другое дело, что существование в среде постоянной дезинформации (если, конечно, человеку дана возможность осознания подобного характера ситуации) явно и обращается источником целого ряда экзистенциальных проблем. Человек тогда в смысле потребности в получении практически значимой информации непременно ощущает необходимость более тонкого построения используемых фильтров, что и вынуждает создателей средств информационного давления к созданию все более изощренных механизмов проникновения в «интимную область» сознания.

В подобной связи и наиболее типичными характерными индивиду фильтрами и следует определить данный комплекс схем:

1) «схема безразличия» или полного отказа в восприятии сторонней информации;

2) «схема верификации» или тщательного удостоверения получаемых данных;

3) «схема отсечения сложного» или блокировки восприятия любых сложно организованных данных;

4) «схема эмоционального окна» или выделения предмета интереса по признакам симпатии.

Как ни странно, спецификой современной ситуации и следует понимать нацеленность большинства атак на фильтр, поставленный в нашей классификации под номером 4. Попытки преодоления других представленных выше способов блокировки явно происходят гораздо реже. Хотя в недалеком прошлом господства «идеологического подхода» имели место и атаки фильтра под номером 2 в виде попыток насаждения условного «рационального» мышления и осознания себя в качестве своего рода «осознанного» игрока любой ситуации. В частности, не на это ли и намекала классическая сцена отечественного кино «а если бы ты вез патроны?»

Огл. Предпочтение как жертва возобладания «захватывающей» идеи

Еще изначально мы озаботились заданием «поведению предпочтения» именно статуса далеко не базисного механизма поведения, но механизма, представляющего собой комплекс деятельности поведения, порождаемого определенной стимуляцией. Обстоятельства «безвыходного» положения явно исключают всякие возможности включения интереса к возможности выбора, и поэтому мы и фиксируем действие механизмов предпочтения лишь в случаях относительной свободы поведения.

Однако в числе возможных схем поведения встречается и такой вариант, когда человек сам себя по собственной воле лишает возможности «другого выхода». Например, ситуация нужды порождает после исчезновения самих условий нужды теперь уже инерцию представления о нужде. Человек, озабоченный посылом «нужности» (необходимости), не прибегает к использованию механизмов предпочтения, а «автоматически» востребует любое адресуемое ему товарное предложение. Подобного же рода эффект присутствует, например, и в среде любителей искусства, не пропускающих ни одной новой постановки или любой новой экспозиции.

Что бы именно не составляло причину, порождающую в сознании конкретного индивида «захватывающие идеи», в любом случае существует возможность ее определения и как порождаемой общим чувством неудовлетворенности, владеющим индивидом вследствие его приверженности определенному комплексу предпочтений. В случае «инерции нужды» предпочтение «запастись жизненно важными вещами» способно утрачивать смысл в силу экономической привлекательности банковских инвестиций вместо владения товарными запасами. Или же «всеядность» любителя искусства либо может покоиться на специфическом феномене обесценения им собственного вкуса, или – на непризнании смысла любых рекомендаций критики.

И тогда и преодоление воздействия механизма «захватывающей» идеи и возможно посредством получения впечатления (оценки своего стиля жизни как слишком заскорузлого в одном случае и усталости от стереотипности или искусственности культурного предложения – в другом), и – практически невозможно под воздействием внушения. И тогда «захватывающие» идеи и будут позволять отождествление именно в качестве локальных заместителей функций предпочтения, блокирующих только отдельные сферы интереса личности и не затрагивающих другие сферы. Человек, переживший период «дефицита» способен скупать все, что попадается под руку, и при этом все же крайне привередливо формировать культурные приоритеты.

Увы, наш анализ коснулся здесь лишь некоторой части источников формирования «захватывающих» идей, возможно, подобные источники представлены и в куда большем количестве, но рамки нашей задачи не предполагают собственно исследования подобного феномена.

Огл. «Слепотная» дискретность как явное последствие убежденности

Действию внушения иногда выпадает доля падать на благодатную почву, формируя такую манеру отношения индивида к внешней информации, как «убежденность» – принятие во внимание неизменного набора критериев («догматизм»), иногда действительного в наших представлениях даже вопреки очевидности внешнего мира. Собственно предмет настоящего исследования не предполагает отвлечения на рассмотрение предмета источников убежденности, здесь нам существенно обозначить лишь наше понимание пределов подобного феномена – убежденность следует видеть образцом стойкой приверженности определенным принципам, изменение которых невозможно посредством однократного или слабого воздействия, она, иной раз, не позволяет изменения и посредством специально предпринятого прессинга.

Однако как всякий признак нашего сознания, кроме генетических и аппаратных, убежденность податлива перед изменением, только ее отличает и специфически свойственный порядок замещения. И тогда и первой заслуживающей внимания особенностью и следует признать факт практического отсутствия перехода от убежденности именно к плюрализму на фоне достаточно регулярных случаев смены приверженности одному догмату на выбор также догматической альтернативы. В любом случае, перемена убежденности явно допускает признание «дискретной» формой изменения – не знающей постепенной эволюции резкой переменой позиции или точки зрения.

Соответственно и определенную специфику суждений носителя убежденности и следует понимать отражением существа даваемой им оценки внешнего мира. Но что любопытно, оценки, даваемые убежденным человеком, опять же, не включают в себя промежуточных позиций, – свидетельства внешнего мира видятся им либо полезными в смысле его убеждений, либо контрпродуктивными, и, в некоторых случаях, нейтральными, но никаких неполных, не до конца ясных положений вещей, представление, основанное на убеждении, как правило, не признает. (Убежденность – это, по преимуществу, еще и своеобразное состояние убеждения в полной апародоксальности; своего рода «комичным» образцом убежденности и следует понимать «нелюбовь Ленина к половинчатости».) Поэтому взгляд убежденного человека и представляет собой своего рода случай «слепоты» в отношении воспроизводства в присущем ему понимании картины мира уже посредством «многоцветной» палитры.

В части поведения предпочтения убежденность специфична тем, что она, как правило, склонна пренебрегать (малозначимым) улучшением. Убежденность, главным образом, и востребует либо радикальное изменение, либо требует сохранения приверженности прежнему порядку. И еще одной важной особенностью убежденности следует понимать невозможность ее наложения на понимание человеком собственных бытовых проблем, а проецирование именно на «масштабные» предметы – понимание социального порядка, мировоззренческих принципов, норм культуры и общественной морали. Следовательно, не всякая задача социального подчинения индивидуальных предпочтений затрагивает пласт убежденности; другое дело – некоторые элементы убеждений и вынуждают к обращению внимания и на такой предмет, даже предполагая исключение и случайного пересечения с предметом убеждения. Отсюда убеждения и позволяют признание явным ограничителем сферы предпочтения, но никак не источником формирования активности, вызывающей поведение предпочтения.

Огл. «Чутьё конъюнктуры» как руководство к действию

Индивидуальные предпочтения и следует понимать источником такого существенного условия общественного развития, чем именно и следует понимать фактор социальной конъюнктуры. Однако для нас наиболее существенным обстоятельством из состава «проблемы конъюнктуры» следует определить не само собой условие определенной конъюнктуры, но его же в качестве цели, на которую и возможно направление встречной активности – способности понимания конъюнктуры. И отсюда и открытость конъюнктуры для упрощенного понимания и следует понимать своего рода «индикатором» очевидности (банальности) предпочтения, то есть показателем на деле не особо высокой сложности фактора социального интереса.

Из числа известных нам своего рода «медиумов» конъюнктуры фигурой, знающей за собой наиболее детальное исторически последующее описание его действий, и следует признать В.И. Ульянова (Ленина), явно обнаружившего качества способности улавливания настроений общества и использования таких настроений в целях выработки его политической линии.

Ленин, например, осознавал неприемлемость для растревоженной крестьянской страны любых форм буржуазной демократии и порождаемую данным фактором реально невысокую значимость демократических ценностей. Поэтому он заведомо и следовал курсом на построение не более чем прикрытого ложной «демократией» авторитарного общественного устройства. Например, еще в сентябре 1917 он задумывался о разгоне тогда лишь ожидавшего избрания Учредительного собрания, поскольку понимал, что для основной массы населения демократическое представительство не представляет истинной ценности, в отличие от обещания порядка справедливого землеустройства.

Более того, как показывает ряд свидетельств, в острых ситуациях Ленина не сдерживало и отсутствие прочной внутрипартийной базы его политики, что можно сказать и в отношении решений о проведении Октябрьского вооруженного выступления, заключения Брестского мира и т.п. Тем не менее, очевидным фактом следует понимать воплощение в жизнь этих решений, принимаемых, в некоторых случаях, невзирая ни на какую оппозицию. И в подобном отношении и следует предполагать наличие той социальной силы, на что и опиралась ленинская политика – это собственно ход общественного развития, воспринимавший как должное подобные очевидно «спорные» решения. Ленина здесь и следует понимать располагавшим как бы «особым чувством» того, что ходом истории управляет не мнение, разделяемое пусть и большинством узкого слоя лидеров, но уже своего рода «тёмная сила» с ее эмоциональным механизмом выбора непременно незамысловатого политического предложения. Он, собственно, и выдвигал предложения, отвечающие подобным желаниям, отчего и выходил победителем из любой сложной ситуации. Но, конечно, он не проявил себя в качестве знатока всех нюансов политической конъюнктуры, достигнув успеха лишь в специфической игре в момент доминирования на исторической сцене эмоциональных механизмов принятия решений, когда некий определявший такую конъюнктуру широкий общественный слой и обнаружил склонность к принятию предлагаемых Лениным «простых» рецептов. Но стоило широкой массе в определенном отношении «остыть» от политического энтузиазма и определить свои цели достигнутыми, как на политической сцене немедленно и объявился политический лидер совершенно иного плана Сталин с его ориентацией на улавливание тренда, следующего от слоя политических лидеров, а Ленин, напротив, вынужденно оставил политическую сцену.

Отсюда и смыслом только что представленного примера и следует понимать то обстоятельство, что «понимание конъюнктуры» и следует определять как понимание процессов, влияющих на формирование представлений большинства индивидов, каким-то образом склонных к выработке установок поведения предпочтения. Естественно и то, что тот или иной способ «понимания конъюнктуры» явно отличает и некоторый характерный стиль осознания специфики массового предпочтения. Человека, наделенного способностями улавливания массовой конъюнктуры, и следует понимать своего рода «стихийным социологом»; тот же Ленин, если использовать факты, известные из апологетических версий его биографии, любил прибегать к всевозможным методам «прощупывания настроений» и своих сторонников, и вообще людей, принадлежащих широкой аудитории.

И здесь вслед за определением условного «вектора» ожиданий, далее следует согласиться с необходимостью и детальной оценки возможных частных и специфических составляющих таких ожиданий. Например, для исследования коммерческой конъюнктуры уже не столь существенно как таковое определение некоторого ожидания, сколько существенно понимание важных потребителю отдельных особенностей продукта. При этом лишь в особых случаях вывода на рынок полностью новаторской продукции, коммерческому исследованию конъюнктуры и следует возвращаться к той «полной» схеме, что и составляет собой основное содержание анализа политической конъюнктуры.

Но что в таком случае и следует понимать условной характеристикой собственно «очевидности» конъюнктуры? Скорее всего, массовая конъюнктура и проявляет ее «очевидность» именно в форме тождественности показательным поступкам людей, выражающих приверженность некоторому объекту интереса. Массовая конъюнктура - это некая «мера», собственно и допускающая выражение посредством отчетливых проявлений признания правомерности некоторых установок (даже если речь и может идти о предмете как бы «пассивного сопротивления»), собственно и руководящих действиями людей. Пока же подобная выраженность не будет позволять ее осознания, до той поры и следует понимать невозможным какое-либо выделение условия «социальной конъюнктуры».

Огл. Особое явление «перелома» конъюнктуры

Принято думать, что исследование социальной истории в сослагательном наклонении – вещь практически безнадежная. Однако часто в число условий «объективного хода истории» включается и элемент случайного вмешательства – существование «некто», каким-то образом оказывающего на данное развитие «постороннее» влияние. Таким сторонним вмешательством для истории, в частности, русской революции, например, и понимается фактор «немецкого финансирования» революционного движения. Конечно, для поставленной нами задачи вряд ли имеет значение тот аспект подобной проблемы, что Германия признавала шпионско-диверсионную активность одним из видов военной активности, а Россия запаздывала с пониманием и признанием данного фактора. Для нас важно обретение философского понимания предмета «стороннего влияния» на социальное развитие, и поэтому мы и поступим следующим образом. Мы введем тот же самый фактор социального «подкупа» в качестве внесистемного конъюнктурного условия и попытаемся понять, попади он в другие руки, обуславливал бы он перелом в развитии событий?

Итак, предположим, что определяющим в отношении массовой поддержки большевиков в 1917 году именно и оказался фактор, упрощенно называемый именем «немецких денег». Допустим, что именно раздача пособия в 10 рублей (очень даже достаточных в то время для приведения себя в состояние навеселе) и составило собой ключевое условие «событий 4 июля» 1917 года. Если это так, то достаточно было фрейлине А. Вырубовой связаться с компанией посредников, подыскать соответствующие финансы и квадраты солдатских шинелей с таким же энтузиазмом отправились к Таврическому дворцу добиваться реставрации монархии.

Здесь либо нужно предполагать людей полностью отрешенными от политической ситуации, либо – полагать их лишенными памяти и обладающими склонностью к немотивированным иллюзиям. Последнее очевидно нам потому, что человек здесь представляется понимающим неожиданную щедрость анонимных спонсоров в смысле отныне и навсегда дарованного ему блага.

Если же высказанные нами предположения неверны, то формирующие предпочтение факторы все же не следует рассматривать изолированно, но следует связывать и с какими-то иными факторами формирования предпочтений. В данном смысле «пособие в размере 10 рублей» налагалось у его получателей и на понимание «правильного источника» его поступления. Если бы с предложением такого пособия и пришел бы «неправильный» источник, допускаемая нами «фрейлина А. Вырубова», то ей подобный подкуп либо попросту не удался, либо пришлось существенно увеличить размер выдаваемой потенциальным бунтовщикам «субсидии».

В таком случае, если признать правомерность изложенной здесь аргументации, то, исходя из каких же именно посылок и следует определять такой предмет как процесс «перелома конъюнктуры»? Скорее всего, явным условием «перелома» конъюнктуры и следует определять блокирование используемых значительной массой людей мотивов предпочтения. Например, знаменитый «молодежный бунт» конца 60-х годов XX века явно следует понимать результатом крушения в сознании значительной части молодежных групп «всех в целом» ценностей буржуазного общества, а не только в отдельности консьюмеризма, карьеризма, конформизма или какой-либо иной специфики. «Перелом конъюнктуры» для человека – это разрушение социальной «экологической среды» существования, но никоим образом не воздействие одинокого, пусть даже и сильного средства блокировки.

Огл. Специфика средств закрепления мотивационной установки

Мемуары А. Громыко включают в себя и любопытный момент, что, как представлялось мемуаристу, и следует определить как явный признак бессмысленности форумов американских политических партий в качестве места для дискуссий. Несмотря на регулярную смену на трибуне такого собрания одного за другим ораторов, собственно зал заседания трудно заподозрить во внимании к содержанию произносимых речей, поскольку зал непременно наполняет невообразимый шум, само действо напоминает карнавал, а в самом содержании речей присутствующие явно не находят никакой пищи для размышлений. Тем не менее, появление в таком «странном» пространстве тех или иных политических фигур все же следует признать элементами воспринимаемого и в подобном собрании символизма, – закрепление неких мотивирующих оснований здесь и производится посредством использования своего рода визуально-балаганного символического ряда.

Тогда уже собственно в развитие представленного примера, нам и следует прибегнуть к такой постановке вопроса: насколько символика знакового закрепления мотивирующих оснований коррелирует с самим этим мотивирующим основанием? Мог ли фюрер позиционировать себя сторонником абстрактного искусства или Ленин восторгаться поэзией модного тогда символизма? Если признать «естественность» подобных поступков, столь «неожиданных» для названных нами лидеров, и если предположить, что в закреплении неких оснований предпочтения допустима произвольность, то отсюда же будет следовать и утверждение о произвольности собственно обращения к источнику закрепления мотивации, его отделении в сознании от любого вероятного «образа ожидания».

Фактическая обязательность для рассматриваемого нами предмета еще и предложения, задающего возможности именно определенного понимания «знакового закрепления» и заставляют нас оценить ту очевидную реальность, что тренд социальной истории все же порождают условия достаточно жесткой селекции. Или, можно сказать, что в отношении «направления» тренда социального развития практически невозможны «сбои» типа показанных нами в гипотетических примерах, и здесь спецификой всякого игрока «высокого» уровня и следует понимать способность хорошо «заучивать» роль и потому и предупреждать появление диссонирующей идеи уже на стадии зарождения. Тем не менее, мы все же подтвердим такой вывод и примером из практики рекламы, – ролик, рекламирующий продукцию для молодых потребителей, не принес эффекта именно по причине незаметного постороннему недостатка в одежде актера, в какой-то своей существенной для целевой аудитории детали нарушавший знакомый молодежи стереотип. Видимо, эта же причина лежала и в основе потери политического доверия целиком партией (правых) эсеров в 1917 году – их неопределенная позиция в земельном вопросе шла наперерез ожиданиям, главным образом, солдатской аудитории, в своей основной массе все же набранной из крестьянского контингента.

В таком случае и следует признать необходимым осознание такого условия, как значимость для выработки предпочтения и признаков нормы, собственно и характерных определенным средствам мотивирующего закрепления. Чему же именно и следует составлять подобного рода «норму», и следует определять отдельно для того или другого случая, но и собственно существование подобной «нормы» явно подтверждают и примеры неудачных действий по подбору мотивирующего закрепления предпочтения.

Отсюда нашему рассуждению и следует ввести такую важную составляющую или условие поступка выражения предпочтения, как ожидания. Хотя, одновременно, ожидания следует определять и как элемент далеко не всякого поступка выражения предпочтения, они скорее специфичны именно такому подобного рода поступку, что и предполагает наличие фазы внешне подкрепляемого развития выраженности предпочтения. И именно в подобном отношении и существенно, чтобы подкрепления усиливали, а не ослабляли выраженность предпочтения, и в подобном смысле, некая атрибутика средств подкрепления, в том числе, например, и личные качества политиков, и обретает свою категорическую выраженность.

Огл. Явление «перекрестного» подкрепления

Вряд ли следует допускать правомерность того определения рационального и эмоционального отношения к действительности, что и предполагает их укоренение, соответственно, не более чем посредством рационального и эмоционального подкрепления. Отсюда и следует признать необходимость попытки осознания природы перекрестного подкрепления – как подкрепления эмоционального отношения рациональным, так и наоборот, – как и необходимость в обретении понимания значения такого рода «чужеродной» возможности мотивирующего закрепления для поведения предпочтения.

И тогда и следует начать с некоего явно «затверженного» места – с влияния привлекательности упаковки на представление о качестве товара. Хотя подобная связь не обязательна и не всегда действенна, тем не менее, привлекательность упаковки нередко и обуславливает приобретение непосредственно в момент покупки, устраняя, например, последние сомнения в уровне качества предлагаемой продукции.

С подобной же точки зрения возможно и рассмотрение предмета такого образного выражения, как «работа (или какая-либо иная деятельность) не за страх, а за совесть». Тогда если предпринять попытку буквального истолкования подобного высказывания, то эмоциональное подкрепление – страх – признается здесь менее действенным, чем рациональное – совесть. И, в действительности, нередко цель определенной деятельности и обнаруживает свою очевидность именно в случае, определяемом как «работа доставляет радость», когда рациональное подкрепление в виде денежного вознаграждения подкрепляет и эмоциональная оценка потребителя, приветствующего умелость выполненной работы или качество приобретенного товара. В особенности подобное «синтетическое» подкрепление существенно для представителей творческих профессий, – ни для каких актеров явно неприемлемо исполнение роли, состоящее лишь в факте денежных поступлений, иными словами, в условиях равнодушия скупого на аплодисменты зрительного зала.

Возвращаясь тогда к обобщенной оценке синтетического подкрепления, мы и позволим себе выделение как, с одной стороны, любопытного факта решающего значения дополняющего условия, так и, с другой, существования лишь «сопутствующих» факторов. Например, для женщины некоторые функциональные вещи значат не только в смысле носителей функциональности, но и в смысле формирующих облик аксессуаров; отсюда явно неоправданно и ожидание успеха производителя неэстетичных товаров для женщин. В то же время дизайн некоего сугубо функционального предмета, в частности, совковой лопаты, практически ничего не значит, и потребитель явно предпочтет в данном изделии прочность перед любыми возможными элементами элегантности.

Таким образом, существование неких составляющих поведения предпочтения и позволяет оценку, что следует предполагать и возможность не столь уж и редкого побуждения в индивиде такой комбинированной формы реакции на предмет предпочтения, когда явно невозможно определение, какая же из характеристик данного предмета и приобретает доминирующее влияние на событие выбора.

Огл. Специфика воздействия новационного давления

Поведение предпочтения – это та же самая деятельность, такая же, например, как и обыкновенный труд, тем более, умственный, и она равным же образом может предполагать и значимость такого фактора, как усталость от продолжительного исполнения данной функции. В таком случае нам и следует обратиться к рассмотрению известных нам случаев проявления подобных обстоятельств.

Явными формами именно случаев новационного давления и следует понимать, в частности, слишком частую смену моделей товаров, или те же недостаточно продолжительные промежутки времени между выборными компаниями; первая ситуация и допускает отождествление именем «усталости потребителя», вторая – «усталости избирателя». В оценку подобного рода условия «усталости» и возможно включение составляющей действия того условия, что для воспринятой информации все же необходимо некоторое время для закрепления в выстраиваемой индивидуальным сознанием модели мира, а выполнение подобного включения в «оперативном режиме», как можно предположить, вряд ли позволяет иметь место. Отсюда и всякий «нависающий» над сознанием объем необработанных данных и обращается источником такого влияния, как приостановка усвоения продолжающей поступать информации.

Например, можно представить ситуацию, когда избиратель по существу еще не оценил результат выраженного им на предыдущих выборах предпочтения, а ему уже предлагают определиться в следующей ситуации, когда та, предыдущая, не обрела в его понимании «строгого контура». В таком случае, при всех прочих, способность предпочтения и приходит в действие непременно в условиях достаточной обеспеченности сознания уже существующими «вносящими ясность» решениями.

Именно в части неспособности усреднения информации новационное давление и следует определять большим источником опасности для рациональной модели предпочтения, и куда меньшим – для эмоциональной модели. Где в эмоциональном плане уже достаточно позитивного настроения, например, порождаемого обладанием приобретенным предметом, в рациональном – не обойтись без сознания определенного «эффекта», обеспеченного некоторым поступком выбора. Если подобное суждение не подкрепляет достаточное число данных, то тогда к человеку не приходит и понимание результата его акта выбора, и его сознание как бы «задерживается» в процессе осознания принятого решения. Состояние подобной «задержки», что вполне естественно, и обращается препятствием в проявлении интереса к принятию любого нового решения.

Огл. Фактор выбора и влияние «потакания»

К общему объему специфических особенностей индивида явно относится и такая составляющая, которую принято определять как «порок». На наш взгляд, правомерна и та характеристика «лишенного пороков» индивида, что и наделяет его ореолом святости. Если кто-либо и попадает в состояние «полной утраты» характерных ему пристрастий, то в лучшем случае подобное состояние и допускает признание просто «аномальным».

Собственно фактор близости некоторого предложения определенной форме индивидуальной предрасположенности человека и следует характеризовать как существенный для эмоционального способа реализации поступка предпочтения. И потому и как таковой спецификой предложения, собственно и ориентированного именно на поступок эмоционального выбора и следует определять «соблазнительность», то есть – ту или иную ассоциацию именно с областью интимных вожделений (при этом, отметим, не обязательно эротических).

Прием эксплуатации всякого рода форм «соблазна» хорошо известен и коммерческому, и политическому предложению – если первое способно изображать, как некий спиртной напиток скрепляет дружеские отношения в тесной компании, то второе – предпочитает рисовку предлагаемого политика под образ недалекого обычного «простого парня». Непосредственно в отношении задачи нашего анализа подобная специфика и не предполагает признания источником какого-либо затруднения, – одно лишь желание человека не изменять привычкам и обращается построителем еще одного «фильтра», особо значимого для эмоционального механизма предпочтения.

Хотя следует предполагать возможность и формы потакания, реализуемого по «перекрестной» схеме, – иначе говоря, заявление предложения, адресуемого аудитории посредством такого способа подачи, когда ожидаемый рациональный выбор сопровождало бы и подкрепление некоторым комплексом позитивных эмоций. Например, некую книгу можно представить не только носителем присущего содержания, но и изданием, адресованным избранной аудитории.

Огл. Поступок предпочтения в условиях «дефицита информации»

В случае предпочтительного действия именно такой формы стимуляции поступка предпочтения, чем и следует понимать внушение, существенной и следует понимать изоляцию внушаемого содержания не только, в первую очередь, от противоречащей информации, но и вообще от множества разнообразной информации, опасной здесь именно как инструмент переключения предпочтения на механизм впечатления. Однако и подобное воздействие, оказываемое на индивида со стороны общества, встречает и ту встречную активность уже со стороны индивида, чем и следует понимать поиск источника впечатлений в собственно содержании внушения.

Мы говорим в данном случае о, конечно же, и феномене великого Лютера, проявившего недюжинные способности прочтения в тексте той же Библии доселе неизвестного содержания. Возможность непрямой реакции на внушаемое содержание в какой-то мере и учитывают организаторы компании по внушению, – внушаемое содержание редуцируется к системе формально структурированных догматов, откуда и удаляется любое содержание, инициирующее формы стороннего или сопутствующего интереса.

Отсюда и рациональный механизм определения предпочтения, приводимый в действие посредством внушения уже предполагает использование такого средства, как культивируемую самим механизмом внушения интерналистскую форму индивидуализации, например, выбор паствой определенного проповедника. И тогда в отношении нашей задачи здесь и следует предполагать новый аспект собственно проблемы предпочтения неконвенциональность источников впечатления, появляющихся там, где действуют иные механизмы – внушения или прямого навязывания эмоциональности. Подобного рода механизм и следует определять как еще один вариант реализации «перекрестной» схемы подкрепления выбора.

Огл. Отражение в предпочтении характера акта сообщения информации

Если для эмоциональной модели выражения предпочтения лишенное целостности получение информации в принципе исключено (какими эмоциями может обогатиться сознание в результате наблюдения «кусочка» изображения?), то уже в случае приведения в действие рациональной схемы формирования предпочтения допустимо и фрагментарное получение требуемых данных. Что же тогда и будет позволять признание в качестве вполне вероятного в подобных обстоятельствах воздействия искажений, вносимых каналом поступления или ситуацией получения информации, изменяющих собственно данные как средство подкрепления поступка предпочтения?

Если обратиться здесь «за советом» к обыденному сознанию, то оно явно предложит здесь использование характерных ему категорий «торопливого», «обдуманного» и «запаздывающего» решений, но в какой мере подобная классификация относится к продуцированию решения, а в какой – к основаниям для принятия решения? Последнее зависит от того, насколько формализовано связывание фрагментов поступающей информации; если связывание формально, и не составляет особенных затруднений, например, при воссоединении извлекаемых по отдельности механических признаков предмета с признаками использованного материала, то тогда вряд ли возможна констатация влияния собственно процесса получения информации на принятие решения.

Если, напротив, нам трудно сказать, какие именно сведения о личности политика, кроме тех, что сообщают листовка или телепередача, имеют значение для решения в отношении его поддержки, то здесь явно возможно признание влияния на принятие решения теперь уже и способа получения информации. В данном отношении немаловажное значение отличает и множество обстоятельств подобного процесса, – например, от последовательности череды сообщений, до, в частности, последовательности смещения акцентов с эмоционального отношения на рациональное, и наоборот.

Тем не менее, для нашей задачи подобная картина будет представлять собой обретение еще одной очередной «формулы» фильтра – человек принимает решение о некоем выборе, полагаясь на присущее ему понимание полноты полученной информации. Именно данный критерий определяет в нашем сознании характер влияния на наши представления внешних источников информации, – мы сами устанавливаем для себя, какой именно объем и характер данных достаточен для суждения о важном нам предмете.

И, опять же, важным условием для собственно «массовой» картины поступка предпочтения здесь послужит условие социального расслоения – вполне естественное для любого общества разделение на части его «поверхностно» и «глубоко» мыслящих членов общества. Кроме этого, здесь следует учитывать и характерные всем обществам условия информационной ситуации – циркуляции в среде этих обществ достаточно осмысленной и полной информации или – скорее фрагментарной.

Огл. Заключение

Именно благодаря выполненному здесь анализу изначально видимое как нечто целостное поведение предпочтения и претерпело трансформацию в облик комплекса совместного действия двух ведущих образующих – психологии личности и влияния социальной ситуации. Однако очевидно и то, что убеждение в правомерности подобной не особо глубокой истины явно не потребовало бы столь обстоятельного анализа.

В таком случае, что же именно и следует понимать значимым выводом из данного анализа? Таким выводом мы и склонны понимать оценку, определяющую поведение предпочтения, явно представляющее собой проявление свободы, еще и таким средством обогащения содержания социальных отношений, что привносит в эти отношения и некие дополнительные формы свободы. Приведение обществом в действие механизма предпочтения, причем даже в условиях навязывания определенно предлагаемых ценностей, представляет собой положение, категорически не предполагающее однозначного выбора таких ценностей.

Именно механизм предпочтения и создает в практике общественного развития то игровое поле, что и сводит между собой две противоположные тенденции – свободы и несвободы, и выигрыш одной перед другой показывает либо присущую одной степень повышения многообразия, либо же достигаемый другой уровень целостности воздействия.

Но все только что сказанное, если и возможно подобное определение, все же раскрывает собственно онтологическую специфику поведения предпочтения. Если, тем не менее, онтология поведения предпочтения возможна, то – что именно будет составлять ее фундаментальное содержание? Первостепенное значение для подобной онтологии, все же, и будет отличать присущее предпочтению свойство не замыкаться в пределах собственно сознания, но именно и представлять собой норму поведения. Характерным форматом совершения предпочтения и следует понимать акт выбора, невозможного без востребования связей подкрепления, опоры на конкретный механизм получения идеи отношения и связи со способом выражения сформировавшегося понимания. Значимость подобных условий и позволяет оценку, что философский анализ исключительно интенциональной среды сознания явно и не допускает признания полноценным приемом исследования социальной активности человека. Человек социально активен не только потому, что наделен способностью выражения намерений, но и потому, что способен к образованию многообразных связей социальной интеграции.

Характерное же обособление составляющей сознательности непосредственно от ее родительской «материи» – системы социальных отношений – и следует квалифицировать как одну из наиболее грубых ошибок распространенного философского моделирования проблемы «сознания».

12.2005 - 12.2016 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru