«Общая теория скреп»

Шухов А.

Содержание

Вообразим, что нам любопытна оценка личности Ленина, но мы исключаем возможность прибегнуть при вынесении оценки к мнению кого-либо знавшего Ленина. Казалось бы, такая постановка вопроса просто невозможна, но это не так - Ленину довелось оставить нам вполне достаточный массив данных, на чем возможно построение оценки его личности, или - он одарил нас таким объемом текста, что достаточен чуть ли не для детальной реконструкции присущей ему психологии. Или - каким бы некий текст и не оказался отвлеченным от жизненных обстоятельств его создателя, а в отношении Ленина это явно не так, ему равно дано составить собой и возможную основу для «дешифровки» психологии автора.

Тогда прибегнув к постановке такого рода задачи, мы и предпримем попытку, как теперь привычно определять, «деконструкции» текста ленинского «Материализма и эмпириокритицизма» как заключающего собой характеристику автора. Здесь, если начать с оглашения возможных выводов, то в своей знаменитой работе Ленину довелось набросать эскиз в такой мере любопытного «автопортрета», где он умудрился обрести облик не иначе, как в известном отношении «одинокого волка». Причем источником подобной оценки дано послужить характеристике условно «сюжета» такой, казалось бы, по самой ее природе «бессюжетной» повести. Дело в том, что последовательности повествования знаменитого произведения дано выдерживать и характерную форму «сюжетного хода», то есть - следовать манере изображения оппонентов, «российских махистов» любым образом приписывающей им приверженность особенной форме коллективизма, причем на фоне, что и автору доводится формулировать собственные взгляды то непременно «от собственного лица». Или - в этой работе сам автор, как выразитель присущих ему взглядов, странным образом не заявляет себя как представителя группы персонифицированных единомышленников, не называя никого из тех, согласие с кем и позволило бы ему заявление своей точки зрения от лица возможного «мы».

Конечно, если подобрать иной контур исторической рамки, то Ленину в его тексте дано занять и положение члена команды. Тогда к составу «ленинской команды» дано принадлежать теперь и много кому - и самим классикам марксизма, и - неким известным в марксистской среде мыслителям вроде Дицгена, и - широкой аудитории едва ли не философского материализма в целом, то есть - материализма как общности «широкого круга» материалистов. Тем не менее, представление Лениным в его известном труде какого-либо его философского «прямого окружения» тогда никоим образом не ожидание встречи единомышленника, что мог бы заявить себя равно и последовательным адептом столь высоко оцениваемых Лениным идей. Иначе - Ленин признавал уместность и того построения сюжета, когда в принимаемой на себя роли философствующего он обретал облик, пусть справедливый не на протяжении характерно длительного периода времени, когда ему доводилось ставить себя «вне скреп», хотя - допуская для себя близость и кругу лиц лишенных возможности поддержания с ним живого общения. Более того, на этом фоне Ленину дано подчеркивать и коллективизм его оппонентов махистов, а также, на деле, присущую им в таком посредстве «скрепность», хотя, следует признать, и «скрепность» негативного свойства. И одновременно в социальной реальности скрепность «негативного свойства» - равно и вполне уместная форма скрепности, что, положим, и дано показывать скрепности в мире криминала.

Однако и прямое назначение изложенного в данной преамбуле экскурса - лишь пояснение постановки задачи предлагаемого ниже анализа, а именно, - исследования качеств той особенной формы скрепности, что автору «Материализма и эмпириокритицизма» и довелось отождествить таким героям рожденной его мыслью «эпопеи», как «махисты российского происхождения». Или - в нашем анализе мы предполагаем углубление в предмет, как именно индивидуальные и некие иные особенности лиц, которым в представлении Ленина как автора своей работы и доводилось принадлежать числу носителей некоей скрепности, могли одновременно предполагать и прямо критическое восприятие. Далее, как таковую настоящую постановку задачи необходимо сопроводить комментарием и в части существенной специфики используемых исходных данных. Дело в том, при обобщении данных, представленных в работе Ленина мы вынуждены устранить в них влияние литературной нормы. То есть непосредственно автору для преодоления тавтологии и внесения разнообразия в коллекцию метафор дано, если судить по контексту, использовать фактические синонимы, а отсюда в нашем анализе и имена «наших» или «русских» махистов - они и прямой псевдоним имени «российские махисты». То есть - мы прямо исключаем такое разнообразие, понимая его не более чем влиянием литературной нормы. Кроме того, как таковой смысл поставленной перед собой задачи мы склонны определять не просто как прояснение «природы» скрепности, но - как прояснение пригодности специфики «скрепности» равно и в роли установки или начала построения сюжета или использования как элемента фабулы. Или - конечно же, мы, в том числе, рассматриваем и условие «скрепности», но, в большей мере - рассматриваем и построение фабулы литературного произведения, где и само собой его основание - критическое восприятие некоей формы обустройства скрепности. Другими словами, мы предполагаем рассмотрение предмета нечто «публицистической установки», в отношении которой и сама собой возможность построения фабулы - равно и осознание некой формы скрепности как воспроизводящей и нечто «деструктивную установку».

Более того, самой по себе специфике постановки задачи дано определить и наше отношение к возможному качеству предлагаемых выводов. То есть - если взятой в отрыве от всего прочего проблеме «наивности в значении фундамента или основания социальной консолидации» дано предполагать и некий социологический смысл, то мы позволим отождествление этого смысла равно как вряд ли существенного. Наши усилия все же мы позволим себе направить на «литературную составляющую» проблемы.

Огл. Кто они, «российские махисты»?

Конечно, непременная образующая содержания известного труда Ленина - поименное представление всех тех, кто претендует на принадлежность когорте «российских махистов». Тем не менее, как нам дано судить, реальности таких персоналий вряд ли дано нести какой-либо существенный смысл тогда уже для поставленной нами задачи. То есть как таковая наша задача исследования предмета «скрепности как основы фабулы или сюжета» - никоим образом не задача выяснения кому именно дано составить группу «российских махистов», но - задача определения, чем же именно им дано предстать в характерной им приверженности объединению посредством образования устойчивой группы. Поэтому и вопрос, «кем именно» дано предстать российским махистам - не вопрос о том, кто они поименно, но - вопрос, какие еще признаки принадлежности дано нести этим «махистам» или - вопрос о том, как им довелось оказаться в данной группе, и не были ли они, положим, и участниками группы «желающих быть марксистами»? Так, рядом с той частью махистов, которых неким образом отличало «желание быть марксистами» можно отметить и другую группу - «российских махистов политических приверженцев народников». Тогда для Ленина в развитии им пространства его повествования такие частные группы и позволили отождествление как «ветви» и, в дополнение, - как носители и нечто «различного отношения к марксизму». Более того, общей группе российских махистов дано включать в себя и нечто теперь уже не «группу», но - равно и фигуру некто титулованного «первого» и «крупнейшего» российского эмпириокритика Лесевича. Но, другое дело, Лесевич уже не обозначен у Ленина с той точки зрения, какие же отношения ему и дано поддерживать с разными группами «российских махистов». Однако и как таковая фабульная схема рожденного мыслью Ленина повествования явно не исчерпывается и на выделении как бы «первого уровня» таких групп; так, в частности, группе «желающих быть марксистами» дано выделять среди себя и отдельную группу «и одновременно признающих себя релятивистами». Но на этом фоне и те из «желающих», кто не принадлежат этой группе, уже не связывают себя какими-либо узами общности. Иными словами, сама собой «фабула» работы Ленина - никак не результат постановки задачи выявления всех возможных группировок в «российском махизме», здесь он явно ограничивает себя наметкой тех позиций, что, на его взгляд, и отличает смысл существенных для построения сюжета. Но, тем не менее, даже под углом зрения такого рода «беглой оценки», «российские махисты» - равно же и нечто социальная общность, чему дано знать и характерно замысловатую структуру. Но, если вторить характерному Ленину пониманию, то просмотр всех закоулков такого замысловатого лабиринта уже не позволяет признания и сколько-нибудь существенной проблемой.

Напротив, как нечто существенное в смысле порядка построения сюжета Ленину довелось расценить и «замещение» всей общности российских махистов здесь же и на не более чем их малую часть - само собой группу «желающих быть» марксистами. Согласно его оценке не иначе, как только лишь участники данной группы и предполагают отождествление как некто «наши» или «российские» махисты, вне всякой связи с тем, что подобный источник идентичности все же предполагает отсылку к более широкому понятию, нежели характеристика «российские махисты, желающие быть марксистами». Или, иначе, голосам никак «не желающих» быть марксистами тогда и довелось раствориться в многоголосье мощного хора таковых «желающих».

Или - для обретения «точной меры» и самому характерно «беглому» упорядочению Лениным страты российских махистов уже не помочь с ответом на вопрос, кого же следует определять как некто «российских махистов изображающих, что они якобы не видят, что взяли в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма». Хотя, конечно, выделение данной группы лиц - то и прямое приглашение к поиску - как именно довелось сложиться, и сколько времени продержаться такого рода любопытной группе. Подобное же любопытство способен вызвать и факт существования хотя и иного рода, но - равно лишь ситуативно оформленной группы российских махистов - тех, что позволяют отождествить им «участие в новейшем открытии положения о попытке Плеханова помирить Энгельса с Кантом». По сути, нам дано лишь догадываться, что в правилах российских махистов не только практика «соединения в группы», но им равно присуща и способность «действия в группе» и, как мы понимаем, подобное качество и позволяет признание существенным.

Огл. Российские махисты и «коллективизм» присущей им психологии

Оценка, что прямо позволяет вынесение из осознания всей совокупности данных Лениным характеристик российских махистов, - понимание, что характерной махистам «скрепности» дано происходить и из присущей им коллегиальной или коллективной психологии. Или - прямой источник столь органичной российским махистам скрепности - отличающая их специфика психологического усреднения или близости в части ряда особенностей их индивидуальной психологии. Тогда первой в ряду такого рода «форм порождения» скрепности махистов дано предстать и такой столь органичной им особенности, как присущая им наивность. Это наивность не то, чтобы не иначе, как элементарно «безмерна», но такова, что позволяет «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма» или, более того, и «наивно принимать философскую путаницу Маха за якобы философию естествознания». А в дополнение к данной оценке теперь уже в значении меры «высокой степени» такой наивности и правомерен выбор приверженности махистов идее «внутренней гармонии мира» чему дано еще и проявляться притом, что явной «наживкой» для такой наивности дано явиться и «глупеньким теоретическим ухищрениям». Другое дело, что прямой антипод «наивности махистов» - не иначе, как отторжение подобной наивности всяким «философом-специалистом», само по себе не склонным «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма, материализма и идеализма».

Отсюда нет уже ничего более «естественного», чем обретение российскими махистами вслед за присущей «наивностью» и настигающей их доверчивости. Конечно, это далеко не только доверчивость в принятии «концепции чистого опыта за чистую монету» (тавтология в оригинале), но, к несчастью, и «доверчивость реакционным профессорам», чьей силы явно достаточно, чтобы толкать тогда бедолаг махистов «вниз по наклонной плоскости». Далее эта доверчивость опасна и самой возможностью ее обращения манерой «рабского следования за реакционной профессурой», само собой не позволяющей «отсечь реакционную тенденцию и вести марксистскую линию», и сообщением ею равно и удивительной легкости в «принятии фраз Маха за доказательство его приближения к марксизму». Более того, раковой опухоли этой доверчивости дано вытащить на свет божий и ту печального свойства инверсию, когда «не российские махисты ищут, но ищут именно российских махистов, поскольку не они с марксистской точки зрения подходят к каждому повороту буржуазно-философской моды, а к ним подходит эта мода».

Равно нам подобает лишь позавидовать простоте оценки, что теперь и не наивность и доверчивость каждая в отдельности, но - они в их соединении и обращаются основанием такого важного элемента психологии российских махистов, как присущее им качество теряться. В первую очередь, судьба горемык-махистов - теряться в «мелочных различиях форм идеализма», не в пример осмысленному отношению тогда уже некто Когена, как равно же им выходит «теряться в мелочных различиях многообразных философских направлений идеалистического толка». Можно предположить, что и сами собой эти различия таковы, что в них не мудрено потеряться, но, по справедливости, от махистов и подобало бы ожидать большего.

Далее последующему синтезу в форме наложения подобного рода «комплекса робости» на те же самые заведомо неотделимые от махистов наивность и доверчивость дано обратиться становлением и такого их важного качества как отличающий махистов недостаток прямоты и ясности. Так или иначе, но присущие махистам «неумение и боязнь» исключают для них и столь важную возможность «простой и ясной постановки вопроса об отношении релятивизма к диалектике», но, следует заметить, этим боязни и неумению дано проявляться у махистов лишь в моменты «повторения вслед за немцами словечек о том, что они релятивисты». Равно же неким странностям в поведении махистов дано предполагать возможность обращения и нечто же указанием на наличие у них «боязни сказать прямо и ясно правду про имманентов». В этом случае нам остается лишь констатировать такое непременно любопытное качество махистов, поскольку из него же доводится следовать и невозможности сколько-нибудь разумного объяснения теперь уже масштаба интереса к российским махистам, если у них отсутствует и сколько-нибудь таких значимых качеств, чем дано предстать «прямоте и ясности».

А теперь, вслед за представлением ряда негативных, но, при этом все-таки «прямых и непосредственных» качеств российских махистов нам пора перейти к обзору и неких «исходно позитивных» сторон их общей или «общественной» психологии. Но, тем не менее, наделение махистов этими позитивными качествами дано дополнить и отрицанию «не». Тогда и следует начать с таких присущих махистам проявлений, как непонимание и неспособность думать; здесь если и предпринять попытку сравнения подобных форм, то в первую очередь все же следует уделить внимание и присущему махистам непониманию. Тогда подобному «непониманию» и дано найти выражение в обстоятельстве, «что эклектизм Маха и его склонность к идеализму ясны для всех, кроме российских махистов». Конечно, на подобном фоне вряд ли правомерно выделение как нечто нетривиального и свойства российских махистов «ничего не понимать в отношении применения Энгельсом диалектики к гносеологии». Далее подобный ряд примеров не помешает пополнить и присущим махистам «непониманием, что они транслируют идеализм» и - равно и «непониманием, что Мах мог одобрить Дицгена только за то, [за] что Маркс назвал его путаником». Более того, «непониманию» у махистов дано предполагать и далеко не рациональное продолжение, скажем, «принятие новых формулировок старых ошибок за новейшие открытия», в чем они и столь далеки от немецких кантианцев, понимающих те же формулировки тогда уже «переходом по существенному философскому вопросу на их сторону или на сторону агностицизма». К тому же, подобному непониманию дано обозначить собой и качество столь показательного для махистов «недостатка внимания». Конечно, такому «недостатку внимания» и дано проявляться не иначе, как в «неспособности заметить, в каком безусловном противоречии с материализмом находятся кантовские и юмовские теории причинности», или - и в незаметности для махистов и их собственного «скатывания по наклонной плоскости к идеализму».

Все те же характерные полнота и обстоятельность присущи и ряду картин такого существенного качества российских махистов, как неспособность думать. Так, если признать достаточность некоей оценки, то махисты только тогда могли бы заслужить признание как «умеющие думать», если бы они «поняли, что выражение материя исчезает или сводится к электричеству и есть лишь гносеологически-беспомощное выражение» возможности сведения макроструктуры материи к ее микроструктуре. Равно же если махисты и удосужились бы посвятить размышлению некий промежуток их свободного времени, то им и не довелось бы «не заметить полного тождества рассуждений Энгельса с одной стороны о познаваемости объективной природы вещей, и с другой - о непознанной необходимости». Или - тогда, как мы можем судить, и как таковой исток присущей махистам «неспособности думать» и выпало составить столь очевидному для них недостатку обязательной мотивации то и в части практики погружения в размышления. Такого рода факту очевидного у российских махистов «дефицита» мотивации в части погружения в размышления дано найти подтверждение и в обстоятельстве, что они «не пожелали подумать к кому должны относиться характеристики юмистов и кантиацев как эклектиков и крохоборов». Но если позволить себе подбор аналогии, то если кому-либо и дано обратится прообразом российских махистов в их «неумении думать» - то литературному герою «тургеневский Ворошилов».

Тем не менее, российских махистов все же не подобает определять и как утративших и всякую способность к мотивации, и потому их, как и любого иного человека дано отличать и наличию желаний и увлечений. Конечно, здесь невозможно обойти стороной такую форму отличающих их увлечений, как увлечение «новейшим позитивизмом или новейшим реализмом» или и подверженность такому желанию, как «желание подделаться под материализм». Кроме того, в сфере прямых мотиваций у российских махистов дано бытовать и не только «устоявшимся» установкам, но и неким разновидностям эволюции, положим, что и становлению как «любителей моды, восторгающихся шляпкой, уже изношенной европейской буржуазной философией». И если свидетельства, указывающие на присущее российским махистам непонимание или неспособность думать, помогли нам в обретении представления о такой важной стороне их личности, как непременная «пассивность», то, напротив, действительность таких желаний и увлечений, чем и правомерно признание увлечения «новейшим реализмом» и возвращает им реноме теперь и непременно деятельных фигур.

Другое дело, что даже вопреки всей характерной им наивности, российским махистам не обойтись и без неких форм лихости или самонадеянности. В частности, уже вряд ли найдется кто-либо, способный сдержать их от манеры «говорить со слов реакционных профессоров о диалектическом материализме не зная ни диалектики, ни материализма», как равно и от «нежелания считаться с утверждением Энгельса, что движение немыслимо без материи». Равным же образом российским махистам доводится предъявить и такое не знающее разумного объяснения «уникальное качество» как вольность «допускать утверждение о соединимости юмовского агностицизма с материализмом Маркса и Энгельса». Едва ли не та же степень дерзости видна и в присущей «всем им без исключения» странной уверенности, что «Мах и Авенариус действительно защищают наивный реализм», как равно они безапелляционны и в «намерении означающем отказ от фиксации бесчисленных случаев» столь характерного для них «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном». По сути, здесь просто невозможно не подытожить, что российские махисты равно характерно едины и в присущей им всем скорее «солдатской» дерзости и прямолинейности.

Довершить же общую картину «психологического портрета» российских махистов уместно на представлении неких замеченных за ними теперь и эпизодических черт их коллективной психологии. Скажем, одну из таких форм дано образовать и присущей махистам отягощенности таким обстоятельством, как отличающая их «осведомленность в отношении философской проблемы причинности и ряда смежных проблем». Далее к этой отягощенности возможно добавление и того проявления искренности, чему само собой дано наполнять «желание российских махистов быть марксистами». Другое дело, что странная особенность любого из утверждений российских махистов - это и качество быть исполненными крайнего субъективизма. Да дело здесь даже и не в этом, но в том, что махистов, несмотря даже на столь органичную им наивность, дано отличать и удивительной способности к «ухищрениям в доказательстве их согласия с Марксом», хотя последние на взгляд стороннего наблюдателя обнаруживают облик и «совсем неприятного зрелища».

С какой бы и не посмотреть тогда стороны, но само собой построение скрепности на почве «наивности, непонимания, нежелания думать и самонадеянности» вряд ли позволит признание такой уж необычной вещью. В этом случае и показанный Лениным случай махистов позволит признание не более чем рядовым, хотя при этом, конечно же, и недвусмысленно «показательным примером», а потому, под углом зрения развития повествования, - и характерной формой построения фабулы.

Огл. Общность взглядов - она же и скрепность «идейного свойства»

Не лишенная характерной тщательности проработки придуманная Лениным фабула позволяет российским махистам не только лишь образование общности на почве психологической «когерентности», но допускает построение подобных отношений и на началах «естественной» общности взглядов. Но в таком случае само наше знакомство с особенностями психологии российских махистов и позволяет предположение, что основой подобного рода общности и дано послужить нечто «общности в невежестве» или, куда проще, «привычному для махистов» невежеству. Более того, теперь на как таковом уровне общности взглядов этому невежеству дано обрести продолжение и в том же «незнакомстве с азбучными истинами», как равно и в «неосознанности» в отношении «первоначальных идеалистических воззрений Маха и Авенариуса» к тому же согласуемой и с «непониманием их основных идеалистических посылок». Далее - стоит лишь взяться за анализ «свода мнений в философской литературе», то едва ли не сразу такого исследователя дано посетить и мысли о непременном «субъективизме незнания российских махистов». А тогда само собой реальности такого «субъективизма» махистов и дано порождать у них «непонимание марксизма по причине усвоения его с другой стороны и не столько усвоения, сколько заучивания экономической и исторической теории Маркса без ее материалистической основы». Помимо того, махистам дано обнаружить и любопытнейшее качество равно и удивительной рассеянности в как таковом присущем им незнании, откуда у них является и привычка «не замечать мистификации и усматривать опровержение идеализма в якобы новых приемах защиты идеализма». Также иной раз махисты несчастливы и в подвохе со стороны их собственной памяти, поскольку ее очевидная ненадежность - прямая причина забвения таких существенных вещей, как «круг свидетельств, подтверждающих элементарность отождествления образной природы ощущений и объективной истины».

Тогда, однако, как посмотреть - даже и само собой присущее им «невежество» - то не столь существенный грех российских махистов, как равно и такой прямой изъян владеющих ими идей, как «путаница в существенных вопросах». Здесь само собой идею радикального обобщения подобного столь важного момента и дано выразить оценке, прямо определяющей, что «во взглядах российских махистов доминирует полнейшая путаница». Тем не менее, и такому «доминированию» не дано обнаружить какой-либо простоты, располагая и той отмечающей его кумуляцией, что проступает и в «тезисе о попытке примирения», тогда уже прямо «открывающим поистине бездонную пропасть самой безбожной путаницы самого чудовищного непонимания и Канта и всего хода развития немецкой классической философии». Едва ли не ту же силу подобной гипертрофии дано обнаружить и «примерам обнаруживающим факт полнейшей путаницы в представлениях российских махистов», когда теперь уже возможный заслон на пути ее распространения дано поставить и не иначе, как «повторению общеизвестного, устраняющего путаницу, внесенную российскими махистами». Наконец, и нечто моменту концентрации у российских махистов их интереса к предмету «экономической природы науки» и дано обратить их в своего рода фанатиков, «молящихся на такую путаницу». Более того, роль критика равно же принуждает Ленина к сообщению «для сведения все перепутавших российских махистов» и нечто прямо исключающего всякую путаницу понимания Чернышевским таких вещей, как природа причинности, законов мышления, реальности предметного мира, а также использования им понятия «метафизический вздор», а равно и характеристики «места занимаемого Чернышевским относительно Энгельса». Но помимо того свое подобающее значение здесь дано обнаружить и нечто факту «направленность критики Канта Чернышевским».

Конечно, российские махисты не иначе, как угнетены всей тяжестью обременяющих их недостатков, будучи подвержены греху наклонности все путать или не знать, но и на таком фоне они же добродетельны и в способности построения присущего им понимания. Если все это так, то каким именно формам понимания и доводится носить у российских махистов характер коллегиальных, а потому порождать и некое очередное «отношение скрепности»? Тогда если и воспринять порядок построения созданного Лениным сюжета, то обнаружится, что в глазах российских махистов, «взявших в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма», тем же не идеалистическим критикам кантианства дано обнаружить и качества просто «чудовищных людей». Равным же образом российским махистам дано проявить и очевидную стойкость в присущем им убеждении, «что Фейербах и Энгельс не были осведомлены о возможности выражения закономерностей посредством определения величин и пропорций». Помимо того, умом российских махистов равно дано владеть и убеждению, что «их Мах одобрил Дицгена», хотя в кругу широкой публики тогда уже вряд ли столь просто отыскать хотя бы кого-либо, кто позволил бы «заморочить» себя подобными оценками. Ленину также не дано пренебречь и тем обстоятельством что характерно сложные чувства дано вызывать в нем и «гипотетическому случаю отречения российских махистов от критики Блеем экономической теории Маркса», чему дано указывать как на собственно «благие намерения» российских махистов, так и на «нелепость идеи соединения Маркса с Авенариусом». В конечном счете, российским махистам равно доводится принять поздравления и с «обретением новой всеобщей теории бытия», что и порождает надежду на посвящение ими «своего следующего коллективного труда обоснованию и развитию такого открытия».

Как ни странно, но знанию как таковому, вроде бы непременно означающему и обретение объективных оценок, равно дано предполагать и наличие эмоционального окраса, когда одним знаниям доводится вызывать непременное воодушевление, другим - проявлять себя и как прямо отягощающее. В частности, пристальному наблюдению за российскими махистами дано обнаружить и удивительное явление их отягощения знанием, не помогающим им в умолчании проблемы причинности. Равно подобного свойства угнетение дано вызывать у российских махистов и их отягощению осведомленностью о существовании «критики Блеем экономической теории Маркса». В этом последнем случае, с одной стороны, их равно дано тяготить и прямо ожидаемому от них отречению от подобной критики, и, с другой стороны, и то наполнению самоё отречения, что, дай ему состояться, и поставит российских махистов в положение, что и образует предмет выражения «нечего на зеркало пенять». Поэтому махисты и не находят здесь иного выхода, кроме как утешать себя признанием «чистой случайности» того факта, что «их авторитеты не имели не малейшего понятия о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом», и, одновременно, осторожно обходить стороной и нечто принцип «чистой линии» или принцип редукционалистской рационализации.

Здесь, если и принять во внимание само существо представленных в настоящем разделе примеров, то тогда если чему-либо и дано составить собой начало скрепности для российских махистов, то в первую очередь - явно же путанице и незнанию и лишь во вторую - россыпи различного рода идей, теорий и знаний, столь отягощающих ум махистов. Или, иначе, объединяющая махистов скрепность - то равно и в известном смысле «скрепность в слепоте», хотя и скрепность, порожденная существованием лишь считанного числа «мертвых зон» для способности зрения.

Огл. Философская позиция - иное начало «цемента скрепности»

Российские махисты, столь последовательные в их традиции коллективизма, верны тому же «коллективному способу» и в определении их философской идентичности. Здесь первое, на что подобает обратить внимание - на самоидентификацию российских махистов как приверженцев «новейшего позитивизма», что, напротив, в оценке сторонних критиков и предполагает отождествление как «якобы новейший». Конечно, со стороны заметнее и прямая приверженность махистов философскому идеализму - здесь их претензии на право представать как «путаные» идеалисты не дано помешать и их становлению как «поголовно увязших в идеализме, чему дано обнаружиться, когда они «взяли ощущение не в качестве образа внешнего мира, а в качестве особого элемента». А если мы не откажем себе и в праве предстать до конца последовательными, то неотъемлемой от махистов приверженности «буржуазно-философской моде» и дано обнаружить себя как обладанию ими и таким присущим им качеством, что прямо определяет и столь органичные для вкуса махистов «поделки во вкусе идеализма».

Тем не менее, принадлежность идеализму - все же не больше, чем всего лишь «отправная точка» в обретении махистами то и как таковой их философской идентичности. В таком случае непременно важно принимать во внимание и то обстоятельство, что «определенные допущения в оценках и рассуждениях российских махистов грозят такими последствиями в смысле сближения с фидеизмом, что позволяют отождествление известной формуле ‘коготок увяз - всей птичке пропасть’». Более того, если кому-либо и дано будет дерзнуть высказать мысль о «признании случайным позитивного отношения Луначарского к религии», то у такого суждения прямо невозможен и какой-либо иной смысл, кроме как следования в русле «неверного освещения российскими махистами махизма в Европе и его отношения к религии». Кроме того, полотну той же картины не дано не предполагать и такого завершающего мазка, как указание и на прямое «родство» махистов с идеалистическими имманентами, чего им тогда, что нельзя не отметить, дано и «очевидно стыдиться».

К тому же, российским махистам довелось знать за собой и манеру заявления ими «в один голос» и неприятия марксизма и материализма; хотя такая их явная особенность способна знать и непременную сложность, собственно и порождаемую совмещением с «желанием быть» марксистами. В развитие такой вовсе не простой специфики махистам и дано обнаружить свойство стойкости в «единомыслии с Эвальдом в отношении трансцензуса и метафизичности материализма». Более того, махистам, чей выбор нельзя понять иначе, кроме как расценить и полностью противоположным выбору Энгельса, дано отыскать и притягательность в фигурах, кому дано обнаружить и «отстраненность от практики» иначе - и от важнейшей ценности Энгельса. Более того, и заявлениям Энгельса дано испытывать судьбу вознаграждения со стороны махистов еще и таким толкованием, чему дано воплощаться и в нечто облике «истолкования по-Черновски». Подобным образом махистам дано преуспеть и в обретении тяги к «фальсификации материалистического характера взглядов Маркса и Энгельса», в чем, собственно, их дано уличить и нескольким «цитатам из Фейербаха». А в целом данный ряд фактов и позволяет то обобщение, что в результате махистам и дано предполагать признание то и как «людям радикальным образом порвавшим с самыми основами марксизма в философии».

Другая весьма существенная оценка махистов - уже само собой оценка и замечаемого за ними «восприятия махизма». В первую очередь, здесь важно то обстоятельство, что махистам и довелось «пойти за махизмом как за реакционным направлением в философии, критиковавшим Канта с юмистской и берклеанской точки зрения», как обнаружить и «отношение к предложенному Авенариусом понятию чистого опыта», не совпадающее с «отношением, известным из философской литературы». Равно российским махистам довелось не поладить и с тем отношением к эмпириокритицизму, что дано обнаружить и философам-специалистам, а если подвести итог, то подобного свойства «комбинации качеств» махистов и дано обратиться то и самим «мировоззренческим началом» скрепности как таковой объявившейся в России группы махистов.

Иная важная особенность российских махистов, которой тоже не следует пренебречь - их «отличие от махистов вообще»; таковой дано предстать и их склонности «допускать соединимость агностицизма и материализма» в отличие от «прямого согласия Маха с некоторыми положениями Юма». Но здесь положение уже в чем-то подобной характерной специфики российских махистов равно дано занять и их «отречению от Корнелиуса», так прямо и вызванному «получением предупреждения», - потому российским махистам дано выделяться на фоне и некто же Адлера, до кого на момент написания текста так и не добралось такое предупреждение. Помимо того, российским махистам дано знать и такую особенность, как неустойчивость философской ориентации, чья природа - и не иначе как порождение действительности «философских направлений, в мелочных различиях между которыми теряются в своих рассуждениях российские махисты».

Огл. «Унисон в риторике» - очередное основание скрепности

Российским махистам в присущем им, скажем так, «коллективном сознании» не только дано заявить удивительную однородность в наивности или запутанном до полной сложности мировоззрении, но, что любопытно, равно и в показательной риторике. Но одновременно напрасны надежды, что подобной риторике хоть в чем-либо дано составить собой нечто необычное, хотя, тем не менее, едва ли не как родимое пятно она готова пометить и каждого из российских махистов. Если все это так, то анализ явления такого рода риторики и подобает начать с указания факта, что в отношении вещи-как-самой-по-себе российским махистам дано обнаружить и ту любопытную склонность, как крайне любопытная манера перемежать «насмешки» с «крепкими словами». Причем, как можно судить, той же вещи-как-самой-по-себе дано вызывать у них и столь мощный прилив творческих сил, что его прямым порождением дано предстать и корпусу философского нарратива, «посвященного российскими махистами предмету вещи-как-сама-по-себе».

Российским махистам в их характерной риторике равно не свойственно таить и отношения к предмету или герою повествования, что прямо очевидно из «наделенных величественным презрением высказываний российских махистов о марксистах, приверженных точке зрения рядового марксиста».

Далее, риторике российских махистов присуща манера давать волю фантазии. Тогда не тому ли дано указывать на подобную особенность, что для «показа слабых сторон Дицгена» куда лучшей возможностью дано предстать «приведению ряда его рассуждений, чем прослеживанию некорректных высказываний российских махистов по его адресу»? И не такому ли в точности качеству дано отличать и «утверждения российских махистов фальсифицирующие материалистический характер взглядов Маркса и Энгельса»? Тем не менее, махисты - они ни в коем случае не «вторые теологи», привыкшие к строгости даже в риторике, хотя им дано обнаружить приверженность и нечто «риторической почве», образующей собой то и одно из начал присущей им скрепности.

Огл. Российские махисты в основанной ими «школе хороших манер»

Скрепность» российских махистов равно не в состоянии до конца состояться «как скрепность», не предполагай она обретения и должной формы «хороших манер». Конечно, формы подобных «манер» все же не везде и не всем «хороши», но «хороши» и лишь тем, что столь органичны российским махистам, теряющим чуть ли не характерную идентичность при отказе от следования подобным манерам. Потому и подобает отметить, что, быть может, наиболее существенной частью этих манер и дано предстать некоей следующей присущей махистам манере, или, иначе, манере извращения или затемнения. В частности, факту следования ими подобной манере и дано открыться в допускаемом махистами «извращении азбучных вопросов материализма», если даже не касаться и «искажения и извращения ими смысла цитат», чреватого все тем же «пугающим своей сложностью исправлением». Такой же ясности дано отличать и то обстоятельство, что эта манера - она равно и привычка «затушевывать и запутывать неразрывную связь стихийного материализма естественников с философским материализмом», на фоне которой и вовсе дано выглядеть неблаговидной теперь и манере «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном», точнее - обращения с его философским наследием. Но если мы уже достаточно прониклись пониманием свойства махистов прибегать к затемнению, то пора перейти к следующей свойственной им манере - «запутывания вопроса», но равно не просто запутывания, но - использования в целях «представления своего разрыва с марксизмом и перехода в лагерь буржуазной философии в виде якобы маленьких поправочек к марксизму». Помимо того, конечно же, махистам уже ничто так не органично, как «внесение путаницы в ясный вопрос отношения Маркса и Энгельса и старых материалистов». И более того, их дано отличать не просто «отождествлению материалисту Дицгену прямого отрицания материалистического взгляда на причинность», но и манере уподобления «их уверений в решительной критике Канта» то равно и случаю, «что к нам зашел Пуришкевич и кричит, что он гораздо последовательнее и решительнее критиковал кадетов, чем вы марксисты».

Но если российским махистам и не выпадает счастья преуспеяния в каком-либо затемнении или извращении, то им не преминуть и воспользоваться следующей возможностью выхода из столь непростой ситуации. А здесь уже не подлежит сомнению, что и наилучшая такого рода возможность - обойти стороной или уйти от постановки такого вопроса, чему равно же дано означать бытование и некоей следующей любопытной формы «правильных манер» российских махистов. Кроме того, махистам присуща манера использования и такого способа, как «дипломатичное уклонение от рассмотрения одного из самых решительных и определенных заявлений Энгельса», как равно и практика «по большей части обходить профессорскую галиматью языка Авенариуса изредка стреляя каким-нибудь экзистенциалом». Более того, российским махистам дано обнаружить и такой способ действий, как заявления об «отказе от рассмотрения попытки мыслить движение без материи» или же - и «старание не проронить ни звука о юмизме и материализме в вопросе о причинности».

Российские махисты также поспешают обнаружить и их согласие с уместностью такой манеры, как далеко не особая разборчивость. Что и говорить, им дано брать за правило «черпать их философию из эклектической нищенской похлебки и продолжать угощать читателя такой же» или в той же характеристике имманентной школы непременно «следовать принципу чего хочешь того просишь - и конституцию и севрюжину с хреном, и реализм и солипсизм». Но, конечно, здесь не помешает дополнить, что в присущей им неразборчивости российским махистам дано обнаружить и некую конструктивность, когда они находят нужным «брать кусочек агностицизма и чуточку идеализма у Маха, соединяя это с кусочком диалектического материализма Маркса, и лепетать, что эта окрошка есть развитие марксизма».

Понятно, что прямым отпрыском манеры неразборчивости тогда уже дано оказаться и тем же подтасовке и бесхребетности. Собственно в данном отношении российским махистам и дано допускать «постановку вопроса, какими рассуждениями следует устранить противоречие между концепцией принципиальной координации и фактическими данными естественной истории». Равным же образом, «несмотря на бьющие в лицо махистскому вздору рассуждения Энгельса» им дано позволять себе и «бросать материализм, повторять в манере Бермана истасканные пошлости про диалектику и тут же принимать с объятиями одно из применений диамата». Понятно, что в такой непростой ситуации фактический выбор махистов - разве что «бросать песку в глаза публике», что и принимает облик «ужимок и гримас по поводу Гольбаха и Бюхнера» совершаемых как ради «прикрытия отступления всего махизма от самых основ материализма», так и в силу «боязни прямо и ясно посчитаться с Энгельсом».

Увы, нам лишь в общих чертах дано определиться и с представлением о том, что российских махистов равно дано отличать и «практике щеголять новыми кличками» или, скажем, тому же свойству «рабски плестись за модой не умея, исходя из собственной марксистской точки зрения, дать общий обзор известных течений и оценить их место».

Конечно, на фоне столь очевидной склонности к ухищрениям и уловкам заведомо нельзя не признать любопытной и отличающую махистов манеру проявления эмоций. Насколько можно судить, положение первого нашего объекта осмотра в ряду таких иллюстраций дано занять и тем же «бесконечным ужимкам и гримасам российских махистов по поводу Гольбаха и компании и Бюхнера и компании». Вслед за «ужимками» естественное продолжение такого ряда - то и переход к «напусканию на себя вида оскорбленной невинности при всяком упоминании о близости Маха к философскому идеализму». Конечно, сюда же правомерно подверстать и манеру российских махистов «вертеться, путаться, вилять, уверять, что они якобы тоже марксисты в философии, что почти согласны с Марксом и только чуточку его дополнили» собственно и вынужденную у них тем фактом, что им довелось «порвать с самыми основами марксизма в философии».

От элементарных или, тогда же, непроизвольных эмоциональных реакций следует сделать шаг и в направлении расширенных форм проявления эмоций, в данном случае - присущих российским махистам форм проявления энтузиазма или чувства восторга. Махистам здесь равно довелось обнаружить не только лишь манеру «восторженного повторения якобы предложенного Богдановым опровержения отождествления философских взглядов» по их диспозиции в отношении связи материи и духа, но - продолжить еще и «широким анонсированием тезиса о попытке Плеханова примирить Энгельса с Кантом». Конечно, не иначе, как столь же органичны российским махистам и высказанные ими категорические уверения, что, к примеру, «они гораздо последовательнее и решительнее критикуют Канта, чем какие-то устарелые материалисты» или «что обвинение Маха в идеализме и даже солипсизме следует понимать крайним субъективизмом». Да и в принятии на себя обязанностей махистам не дано ограничиться задачей «якобы примирения махизма с марксизмом», но - дано допускать и попытки «распространения в корне неправильного представления о связи» махизма с новой физикой, уже никоим образом не вытекающего из того понимания, «что махизм и как бы связан с новой физикой».

Огл. Российские махисты - отцы свершений и вершители значимых актов

Конечно, российские махисты не обделены числом их «начал скрепности», что и позволяет обнаружить среди подобных начал и такого рода начало, как участие в совершении коллективных действий. Тогда наше погружение в подбор подобающих иллюстраций и следует начать с примера нечто затеянной махистами кампании «критики теории иероглифов Плеханова». А далее российским махистам дано совершать и такие поступки, что позволят признание не иначе, как курьезы или комедийные сцены, скажем, «наивное принятие философской путаницы Маха за якобы философию естествознания» или - равно и то прямое ротозейство, чем дано предстать и «не обнаружению субъективного идеализма эмпириокритицизма под новым флагом». Любопытно и то, что такого рода характерно «сильный» фон затмевает собой еще и множество разного рода поступков российских махистов, посредством которых они и заявляют отречение от того или иного лица, скажем, «отречение от Корнелиуса в ситуации указания им пальцем на неприличие» или «отречение в 1907 году российских махистов от Энгельса».

Но даже в моменты, когда махисты всей своей могучей ратью обращаются к заявлению своего отречения им все равно дано проявлять и готовность к изложению «широковещательных заявлений», скажем, на предмет, «что их Мах одобрил Дицгена», тогда и позволяющих такую метафорическую аналогию, как «трубить на тысячи ладов». Равно же нам следует отметить и случай, что если махистам и доводится повстречать на пути тех же «неидеалистических критиков кантианства», то их реакции на встречу с такими лицами и дано состоять в «раздирании на себе ризы своя и посыпании головы пеплом». Для данных обстоятельств существенно одно - прямая причина выбора подобного образа действий - то не иначе, как взятие российскими махистами себе в учителя «людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма».

Наконец, российским махистам не сидится на месте равно же потому, что их отличает увлечение мыслью затеять свой знаменитый «поход против Энгельса и Маркса». Здесь мало того, что сам собой этот поход - равно и некое выдающееся событие, но, вдобавок, махистам не дано погнушаться и «серией персональных атак на точку зрения того или иного философа связанных с признанием им вещи-как-самой-по-себе». Но, само собой очевидно, в понятии махистов это атака - тогда лишь полдела, если ей не дано прирасти и «серией проявления раздражения российскими махистами против вещи-как-самой-по-себе» воплощаемого в вербальных формах.

Тем не менее, в ряде случаев махистам дано вести себя и явно неудачным образом, когда и «правая рука не знает, что делает левая». Это столь печальное межеумочное состояние им и дано обнаружить в случае, когда они «одновременно - и жалуются на основное определение материализма Энгельсом, и - находят дивным одно из его частных применений». Более того, махисты равно последовательны и в ряде их безалаберных поступков, чей яркий пример - то и «внесение необычайной путаницы» в предмет построения карты философского поля.

Наконец, та область, в которой махистам все же доводится оставить их яркий след - то и те же самые умолчания и обходные маневры. Что и говорить, они явно предпочитают «просто умолчать об идее снятия различий между формами воспроизводства причинного побуждения» собственно потому, что вынуждены поспешать с их «возражением против любого признания близости Маха философскому идеализму». Здесь на фоне умолчания в столь важном вопросе вряд ли способен удивить и такой поступок махистов, как «сокрытие от читателя характерной для Европы вражды к материализму», когда они не находят нужным и всего-то «сопоставить неприятие материализма Махом, Авенариусом и Петцольдтом и его защиту Фейербахом, Марксом, Энгельсом и Дицгеном». Более того, российским махистам дано подвигнуться и на такой шаг, как «облыжное замалчивание факта противодействия махизма естественно-историческому материализму»! Тогда если принять это к сведению, то, быть может, не стоит заострять внимание и на характерной им склонности «обходить разбор каждого отдельного положения материалистической теории познания Дицгена, хватаясь за отступления от нее, за неясности и путаницу». Потому, пожалуй, задачу критики здесь и облегчает очевидный факт, что не находится причин и для какого-либо углубления предваряющего ее поиска на фоне отождествления махистов то и как «виртуозов увиливания».

Как бы то ни было, но нам сложно идти против фактов - во множестве своих поступков российским махистам дано держаться и общей для них стратегии и тактики, хотя и служащих неприглядной цели, но равно составляющих собой и некое начало скрепности.

Огл. Деисусный чин российских махистов

Известное любопытство равно дано заключать и предмету, кого же российским махистам дано понимать их непременным кумиром, хотя, скорее, их выбор и сам собой очевиден. Другое дело, что невозможно сомнение в том, что российским махистам дано избрать их путь следования или за кем-либо из лиц, пошедших преподавать, или - за кем-либо из ученых, или же и за некими фигурами из числа философских авторитетов, а равно и за иными персонами «вращающимися» во все той же среде. Конечно, и в нашей попытке решения данной задачи мы сохраняем надежду, что все необходимые данные мы равно можем обнаружить и на страницах «Материализма и эмпириокритицизма».

В таком случае, кого именно российским махистам дано высоко ставить и из числа лиц «пошедших преподавать»? Вполне очевидно, что таковыми и дано послужить той части их «западноевропейских учителей и единомышленников», для кого «совершенно очевидно коренное расхождение линии махизма с линией материализма». Сюда же возможно включение и некто «глупых профессоров философии», но, конечно, уже не поглупевших окончательно, но всего только тех, кто «не позволяет себе сальтовитальный метод в философии». Более того, такие кумиры - они и странным образом та профессура, у кого «одно дело теория познания, в которой надо как-нибудь похитрее словесно состряпать дефиниции и совсем другое дело практика». К сожалению, известным нам свидетельствам не дано содержать подробной характеристики и как таковых «ученых, за которыми идут российские махисты».

Равно же нашему источнику дано помочь нам избавиться от сомнений, что российским махистам дано преклоняться и перед кем-либо, кого они готовы признать теперь и за некий «философский авторитет». Но, странное дело, здесь им дано выбирать таких авторитетов, что «были и остались круглыми невеждами относительно действительного прогресса философии в XIX веке, были и остались философскими обскурантами». Равно такие авторитеты не чужды и качества незнакомства с «действительным прогрессом философии в XIX веке», более того, им равно присуще отсутствие «даже малейшего представления о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом». Собственно в отношении отдельной части таких кумиров, избранных себе российскими махистами, лишь в предположительном ключе и возможно то допущение, что, стоит надеяться, махисты «просто не прочитали каких-то страниц в каких-то работах».

Теперь если затронуть предмет прямо подтвержденных персоналий, то невозможно не упомянуть того факта, что российские махисты «на деле шли по стопам Блея», и что они же «единомышленники Эвальда» то и «в отношении трансцензуса и метафизичности материализма».

Конечно, здесь равно не исключено и то понимание, что сам выбор махистами столь обожаемых ими кумиров все же характерно странен, но это явно не так. Какие бы недостатки и не отличали подобных избранников, то и всего лишь одному, что они «не позволяют себе сальтовитальный метод» и «отделяют теорию от практики» уже много о чем и дано говорить.

Огл. Сколь возможно краткое представление «исторического фона»

Теперь нам следует спросить - какой оценки достойны те обстоятельства, что и образуют фон, на чем и происходит выдвижение сплоченной группы российских махистов? Первое, что непременно важно - тот деликатный момент, что российским махистам довелось «подойти к марксизму в период, когда буржуазная философия особенно специализировалась на гносеологии». Конечно, данной специализации буржуазной философии вряд ли дано исчерпать в целом историческую картину того времени, но, тем не менее, через нее красной нитью дано пройти и как таковой «серии событий знаменующих своего рода историю философии якобы новейшего позитивизма российских махистов». Наконец, в то время и как таковому махизму дано обозначить себя неким вполне определенным образом, или - на его родине «его роль лакея по отношению к фидеизму» была «провозглашена открыто», когда, конечно, по отношению российских махистов для него и оказалось возможным сохранение значения прямо предназначенного «исключительно для интеллигентской болтовни». То есть - здесь и самой действительности дано предстать началом того драматизма, когда в ответ дано следовать развитию и такого явления, как становление и нечто характерно «скрепной» формы общности российских махистов.

Огл. Наша «теория» - изобретение Лениным особенной формы фабулы

Теперь, если свести воедино все представленные здесь примеры, порядки или отдельные иллюстрации, то «скрепности» в любом случае дано обнаружить специфику вектора, какую бы он не обнаруживал направленность, пусть и характерно синкретическая, выстроенная посредством комбинации наивности и изворотливости, неразборчивости и осмысленности в выборе. Или - специфика скрепности такова, что для нее достаточно любых оснований, а не только лишь характерно функциональной установки. Тем не менее, правомерно и усомниться в справедливости подобной трактовки, допустив вероятность и такого особенного порядка, когда представленный здесь единственный случай все же следует расценивать как прямую производную некоей «фантастической комбинации», определяющей построение то лишь одной вполне определенной фабулы.

Процесс разрешения подобных сомнений тогда и подобает начать с напоминания, что сама переживаемая нами эпоха - равно и время «обращения сказки былью». Если, быть может, современным решениям и не всякую иллюзию дано обращать действительностью, но, тем не менее, многому, что ранее не предполагало иных оценок, помимо признания «очевидной иллюзией», теперь дано допускать и воплощение в действительность. А потому невозможно исключение вероятности и такого случая, что и природе скрепности при ее более подробном исследовании и дано обнаружить специфику симбиоза рационального и иллюзорного, где становление рационального невозможно без содействия иллюзорного, и становление иллюзии невозможно без вовлечения в подобный синтез и рациональных форм. Во всяком случае, не на то ли и дано указывать ситуации, где некий момент наивности позволяет защиту лишь посредством изощренных приемов, а сами собой изощренные приемы и потребны лишь ради поддержания «в неприкосновенности» такой наивности.

Если все это так, то и практикам «построения фабулы» дано расширить узкие рамки привычной и традиционной схемы, и обрести облик тогда и полотна, изображающего синтез некоей социально-психологической телеологии, что, быть может, и несостоятельна как телеология, не отличай ее и специфика характерной амбивалентности? Увы, здесь нам и подобает отказаться от предложения каких-либо наших собственных оценок, но при этом отметить, что такая самая неудача подстерегла и как такового Ленина, на деле построившего «сюжет не предполагающий финала». Другое дело, что сама задача затеянного Лениным предприятия могла бы существенно упроститься, если бы и не избрание в качестве основы для построения фабулы и такой странной вещи, как философские проблемы. Собственно в силу того и как таковой Ленин, толком еще не осознавая, какому же эпизоду и дано завершать построение сюжета, и вынужден обратить в ту же «позицию притяжения» фабулы то и как таковую ее «реальность».

Иными словами, пока что находящийся в нашем распоряжении материал не позволяет и самоё предложение оценки, насколько же показанный Лениным характер скрепности, противоречивый, иной раз до полной несовместимости, и позволяет признание как нечто «концепт» или - то и как сама собой лишь «идея» фантастической фабулы. Вполне возможно, что если будет дано иметь место и другим исследованиям, каким-то образом высвечивающим присущее Ленину литературное дарование, то это и позволит предложение ответа на подобный вопрос. Причем подобному ответу в любом случае будет дано носить и характер ответа одновременно на два вопроса - и о становлении Ленина в характерного и яркого автора, и - тогда и о «природе скрепности», той самой реальности, что прямо поверена и творчеством Ленина.

Огл. Заключение

Ленин при своем особом таланте творца «турбулентной» прозы в любом случае - гений творения лишь для «особенного» прочтения. Другое дело, что его тексту нельзя приписывать характер лишь формы или, что то же самое, не более чем стилистического исполнения, напротив, это любым образом и особая манера представления реальности, для которой и диссонансу непременно доводиться шагать рука об руку с консонансом, а резкой тональности - то и с мягкими тонами. Если же спросить психолога, то ответ очевиден - это есть сам по себе механизм «качелей». Или, если судить с простой обывательской точки зрения - то равно и нечто литературный прием «контрастного душа», где и сама реальность в ее «живой игре» и вселяется в литературу как в виртуальную игру, достаточную для ее отражения. Или - теперь и самой жизни дано войти в литературу и как нечто «прямой гипертрофии» контраста.

Если же добавить здесь и оценку философской ценности ленинских суждений, то она нулевая или «близкая нулю». Дело в том, что для философского понимания, а, в особенности, для материалистического, всякое сознание «окрашено бытием», а значит - хотя для обывателя есть те же «восход и заход» солнца, но - их уже нет для астронома с физиком.

07.2017 - 12.2020 г.

 

«18+» © 2001-2021 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.