«Общая теория скреп»

Шухов А.

Содержание

Положим, мы собрались оценить личность Ленина, и нам не важны его внешние характеристики помимо автохарактеристики. Но одновременно нам не интересны и предложенные им прямые характеристики собственной личности, что были даны при представлении биографических справок, анкет, аннотаций, рекомендаций якобы «знающих его людей» и т.п. Как поступить в таком случае? Здесь и дано помочь анализу «текста Ленина» как материалу оценки, что способна представить текст и нечто отражением «фигуры автора», явно проступающим сквозь строй повествования.

Следуя этой «логике» или постановке задачи мы и обратимся к показу текста «Материализма и эмпириокритицизма» как заключающего собой и характеристику автора. Если и обратить эту работу в условный «автопортрет», то отсюда и следует, что автору удалось рекомендовать себя и странного свойства «одиноким волком». Причем природу столь любопытного эффекта дано определять и условно «сюжету», казалось бы, такой заведомо «бессюжетной» компиляции текста. Дело в том, что повествовательный каркас этого знаменитого произведения не чужд и особого «сюжетного хода», а именно, изображения оппонентов, «российских махистов» то непременно и приверженными коллективизму равно на фоне, что автору доводится выступать и лишь «от себя», не зная поддержки и от кого-либо из здравствующих современников. Или - если предложить и некое уточнение, то Ленин в ипостаси автора странным образом и избегает заявления общности хотя бы с кем-либо из современников, не предполагая пусть и кого-либо, способного к принятию роли единомышленника, что давало бы Ленину и право судить от лица возможного «мы».

Конечно, стоит лишь раздвинуть заданные им рамки рассуждения, это и уготовит Ленину иную судьбу. Здесь в состав условной собранной Лениным «команды» и дано войти тому пополнению, что включает и фигуры классиков марксизма, далее - известных в марксистской среде мыслителей подобно Дицгену, как он заручается поддержкой и едва ли не философского материализма в целом, а именно - материализма как общности «широкого круга» материалистов. Тем не менее, его оценка прямого окружения - никак не ожидание и встречи единомышленника, кого и подобает признать «последовательным» адептом столь дорогих для Ленина идей. Иначе - Ленин, пусть не окончательно, но - лишь в отдельном построении сюжета и способен заявить себя как мыслитель, что, странным образом, пусть и не более чем в этот момент, но приемлет ставить себя «вне скреп», хотя не исключая близости и кругу лиц, кому уже не вступить с ним в живое общение. Более того, Ленин и видит себя прямым антиподом его оппонентов «махистов», и, на деле, в подобном посредстве, и присущей им «скрепности», хотя, следует признать, и скрепности «негативного свойства». При этом не следует забывать, что для социальных отношений и скрепность «негативного свойства» - равно и вполне подобающая скрепность, и должный пример - мир криминала, чему дано обнаружить и практики консолидации, что для прочего общества и означают нечто асоциальное.

Но и как таковой изложенный выше экскурс - не более чем комментарий к самой по себе задаче предложенного ниже анализа, а именно, - исследования качеств той особой формы скрепности, что автору «Материализма и эмпириокритицизма» и довелось отождествить таким героям рожденной его мыслью «эпопеи», как некто «махисты российского происхождения». Или - предмет настоящего анализа и образует такая проблематика как нечто качества лиц, что для понимания Ленина как автора что сами собой, что в роли носителей скрепности и предполагали непременно критическое восприятие. Но равно постановку подобной задачи нельзя не сопроводить и пояснением «фактической части». Но и предмет такого пояснения - не более чем нечто элементарная вещь, - продукт философской мысли Ленина он равно и некая литературная форма, а потому ему дано и следовать «литературной норме». Тогда и таким привычным для стилистической нормы вещам, как преодоление тавтологии, поиск метафор и подбор эпитетов дано порождать и то следствие, что имя «российские махисты» - оно же синоним и «наших», и «русских» махистов. А потому нам и подобает свести это литературное разнообразие к нечто общему знаменателю. А далее подлежащей нашему решению задачей мы и определим не задачу прояснения «природы» скрепности, но - задачу определения возможностей, что и позволят обращение условий «скрепности» и нечто установкой или началом построения сюжета, скорее - в большей мере фабулы. Или - мы исследуем не «явление скрепности», но, скорее, и нечто то построение фабулы литературного произведения, где и как таковое основание фабулы - равно же критическое восприятие некоей формы обустройства скрепности. Другими словами, мы и предполагаем рассмотрение предмета нечто «публицистической установки», для чего и как таковая возможность построения фабулы - она и осознание некой формы скрепности как воспроизводящей и само собой «деструктивную установку».

Тогда как таковой постановке задачи и дано определить наше отношение к возможному качеству предлагаемых выводов. В подобном отношении если в чистом виде проблеме «наивности в значении фундамента или основания социальной консолидации» и дано предполагать некий социологический смысл, то мы позволим отождествление такого смысла равно и как вряд ли существенного. Свои усилия мы и направим на «литературную составляющую» проблемы.

Огл. Но кто они, «российские махисты»?

Конечно, философскому труду Ленина дано включать в себя и поименное представление каждого, обретшего право принадлежать когорте «российских махистов». Однако, как можно понять, реальность этих персоналий не в состоянии породить и нечто существенного смысла для интересующей нас задачи. Отсюда сама задача анализа предмета «скрепности как основы фабулы или сюжета» и обусловит потребность в осознании не того, что это «российские махисты» как носители имени собственного, но того, что они в приверженности объединению посредством образования устойчивой группы. Поэтому и требующей разъяснения проблемой и дано предстать нечто проблеме задания «общих рамок» равно и нечто «общей группе» российских махистов, в том числе, охватывающей и ряд лиц, кому дано принадлежать и неким отдельным группам, положим, и группе «желающих быть марксистами». Но здесь одновременно с упомянутой группой дано существовать и следующей отдельной группе - «российских махистов политических приверженцев народников». Тогда для отличающего Ленина «хода мысли» такие частные группы и предполагают отождествление как «ветви» и, в дополнение, то и как носители той немаловажной специфики, как нечто «различное отношение к марксизму». Кроме того, общей группе махистов дано включать в себя и нечто никак не «группу», но - равно фигуру и некто титулованного «первого» и «крупнейшего» российского эмпириокритика Лесевича. Однако вопрос о том, какие отношения Лесевичу и дано поддерживать с уже обозначенными «частными» группами махистов, Ленин, увы, и предпочел обойти возможным ответом. Другое дело, что процессу расщепления общей массы российских махистов не дано остановиться и на выделении упомянутых групп; так, его последующий ход повел к выделению внутри группы «желающих быть марксистами» и нечто частной группы «и одновременно признающих себя релятивистами». Но вместе с этим и не вошедшие в число «релятивистов» другие участники группы «желающих» как бы и не знают такой цели, как образование и некоей еще одной группы. Иными словами, Ленин все же не видел как пусть не основную, но важную задачу тогда и как таковую детализацию структуры различных группировок в «российском махизме», его явно устроила и не более чем наметка позиций, что, на его взгляд, и сохраняли смысл как существенные для построения сюжета. Тем не менее, даже и при таком анализе, явно пренебрегающим возможностью углубления, и как таковые «российские махисты» - это и любым образом социальное явление, чему дано знать и характерно замысловатую структуру. Но, одновременно, если и вторить присущему Ленина пониманию, то просмотр всех закоулков такого замысловатого лабиринта и не позволит признание то и как сколько-нибудь существенная проблема.

Напротив, существенным аспектом построения сюжета Ленину и дано понимать нечто «замещение» всей общности российских махистов здесь же и на не более чем малую часть - то собственно группу «желающих быть» марксистами. Согласно его оценке, как таковые участники данной группы и предполагают отождествление как некто «наши» или «российские» махисты, вне всякой связи с тем, что подобный источник идентичности все же предполагает и отсылку к более широкому понятию, нежели характеристика «российские махисты, желающие быть марксистами». Собственно говоря, здесь и голосам явно «не желающих быть» марксистами фактически дано раствориться в многоголосье мощного хора таких «желающих».

Или, в «функциональном» отношении и как таковое «небрежное» структурирование Лениным страты российских махистов не поможет и с ответом на вопрос, кого же следует определять и как некто «российских махистов изображающих, что они якобы не видят, что взяли в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма». Хотя, конечно, такое «небрежное» отношение и не помеха нам теряться в догадках - как именно и удалось сложиться, и сколько времени и дано продержаться столь любопытной группе? Практически такое же любопытство дано вызвать у нас и факту существования хотя и иного рода, но - равно и лишь ситуативной группы российских махистов - тех, что позволяют приписать им и «участие в новейшем открытии положения о попытке Плеханова помирить Энгельса с Кантом». По сути, нам дано лишь догадываться, что в правилах российских махистов не только практика «соединения в группы», но им присуща и способность «действия в группе» и, как мы понимаем, подобное качество и позволяет признание существенным.

Огл. Российские махисты и «коллективизм» присущей им психологии

Та оценка, чему и дано следовать из осознания всей совокупности предложенных Лениным характеристик российских махистов, это равно и понимание, что характерной махистам «скрепности» дано происходить и из нечто отличающей такие фигуры то и как таковой коллегиальной или коллективной психологии. Другими словами - и нечто непременный источник столь органичной российским махистам скрепности - тогда и та присущая им специфика, как нечто психологическое усреднение или - то и как таковая близость по ряду черт индивидуальной психологии. Тогда как первую из ряда таких столь существенных характеристик и правомерно указание той столь характерной особенности, свойственной всем и каждому из махистов, как нечто непременная наивность. Такая наивность не то, чтобы элементарно «безмерна», но, помимо того, и такова, что позволяет «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма» или, более того, и «наивно принимать философскую путаницу Маха за якобы философию естествознания». И в дополнение к этому то и как меру «высокой степени» этой наивности и правомерно отождествление приверженности идее «внутренней гармонии мира», когда и нечто «наживкой» для такого рода наивности дано послужить все тем же не более чем «глупеньким теоретическим ухищрениям». Ну а возможным «зеркальным отражением» такой присущей махистам наивности и правомерно признание то и прямого отторжения такой наивности теперь же и всяким «философом-специалистом», уже само собой не склонным «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма, материализма и идеализма».

И равно вполне «естественно», что вслед характерной российским махистам «наивности» дано следовать и той же присущей им доверчивости. Такова, между прочим, и далеко не одна лишь доверчивость в принятии «концепции чистого опыта за чистую монету» (тавтология в оригинале), но, к несчастью, и «доверчивость реакционным профессорам», чему дано уже толкать бедняг махистов то и «вниз по наклонной плоскости». Далее эта доверчивость - она и не только такая опасная вещь, как манера «рабского следования за реакционной профессурой», само собой и не позволяющая «отсечь реакционную тенденцию и вести марксистскую линию», но здесь же и удивительная легкость в «принятии фраз Маха за доказательство его приближения к марксизму». Более того, раковой опухоли такой доверчивости дано вытащить на свет божий еще и ту печального свойства инверсию, когда «не российские махисты ищут, но ищут именно российских махистов, поскольку не они с марксистской точки зрения подходят к каждому повороту буржуазно-философской моды, а к ним подходит эта мода».

Равно нет проще и предположения, что и не наивность и доверчивость каждая в отдельности, но - теперь и они в прямом соединении и образуют основание такой важной психологической особенности российских махистов, как отличающее их качество теряться. В первую очередь, бедолагам махистам и дано теряться в нечто «мелочных различиях форм идеализма», то не в пример и нечто осмысленному отношению Когена, а, кроме того, им равно дано и неловко «теряться в мелочных различиях многообразных философских направлений идеалистического толка». Вполне возможно, что в подобных мудреных различиях и не столь уж и сложно потеряться, но, по справедливости, от махистов и не помешало бы ожидать большего.

А далее и последующему синтезу в форме наложения такого рода «комплекса робости» на те же заведомо неотделимые от махистов наивность и доверчивость дано обратиться становлением и такого их важного качества как присущий махистам недостаток прямоты и ясности. Так или иначе, но такого рода присущие им «неумение и боязнь» и исключают для махистов и саму возможность «простой и ясной постановки вопроса об отношении релятивизма к диалектике», но, следует заметить, все же будут предполагать и проявление лишь в моменты «повторения вслед за немцами словечек о том, что они релятивисты». Равно и некие странности в их поведении и позволят их обращение и указанием на наличие у махистов и нечто «боязни сказать прямо и ясно правду про имманентов». Отсюда нам и остается лишь констатировать данный пункт, поскольку он и заключает собой тогда и как таковую невозможность разумного объяснения теперь и масштаба интереса к российским махистам, если у них отсутствует и сколько-нибудь таких значимых качеств, чем и дано быть «прямоте и ясности».

А теперь, вслед за рядом негативных, но и - «прямых и непосредственных» качеств российских махистов пора перейти и к нечто «позитивным» чертам их общей или «общественной» психологии. Но одновременно этим позитивным возможностям дано предполагать и употребление то и одновременно с отрицанием «не». Тогда и следует начать с таких присущих махистам проявлений, как те же непонимание и неспособность думать; в подобном отношении, если и сравнивать эти формы, то в первую очередь и следует обратить внимание на присущее им непонимание. А такому непониманию не иначе, как дано найти выражение то и в обстоятельстве, «что эклектизм Маха и его склонность к идеализму ясны для всех, кроме российских махистов». Конечно, на подобном фоне вряд ли правомерно выделение как нечто нетривиального то и свойства российских махистов «ничего не понимать в отношении применения Энгельсом диалектики к гносеологии». А далее тогда и нечто возможному продолжению такого ряда примеров дано полниться и присущим махистам «непониманием, что они транслируют идеализм» или - и «непониманием, что Мах мог одобрить Дицгена только за то, [за] что Маркс назвал его путаником». Более того, «непониманию» у махистов дано предполагать и далеко не рациональное продолжение, скажем, «принятие новых формулировок старых ошибок за новейшие открытия», в чем они и далеки от немецких кантианцев, понимающим те же формулировки тогда и «переходом по существенному философскому вопросу на их сторону или на сторону агностицизма». К тому же, такому непониманию дано обозначать собой и качество столь показательного для махистов «недостатка внимания». Чему в этом случае и дано проявляться то и в «неспособности заметить, в каком безусловном противоречии с материализмом находятся кантовские и юмовские теории причинности», или и в незаметности для них и их собственного «скатывания по наклонной плоскости к идеализму».

Все тем же характерным полноте и обстоятельности дано отличать и ряд картин такого существенного качества российских махистов, как неспособность думать. Так, если и принять к сведению одну оценку, то махисты тогда лишь и могли бы удостоиться признания «умеющими думать», если бы явно «поняли, что выражение материя исчезает или сводится к электричеству и есть лишь гносеологически-беспомощное выражение возможности сведения макроструктуры материи к ее микроструктуре». Также, если им и удосужиться посвятить часть времени размышлению, то здесь они и «не могли бы не заметить полного тождества рассуждений Энгельса с одной стороны о познаваемости объективной природы вещей, и с другой - о непознанной необходимости». То есть, как можно судить и как таковым истоком присущей махистам «неспособности думать» и довелось престать столь очевидному для них недостатку обязательной мотивации и в части как таковой способности обращения к размышлению. Подобного рода факту очевидного у российских махистов «дефицита» мотивации на размышление и дано обрести подтверждение в том обстоятельстве, что, равным образом, они «не пожелали подумать к кому должны относиться характеристики юмистов и кантиацев как эклектиков и крохоборов». Но если позволить себе и подбор аналогии, то если кому-либо и дано предстать в роли прообраза российских махистов в их «неумении думать» - то и литературному герою «тургеневский Ворошилов».

Как бы то ни было, но российским махистам не присуще и такое печальное качество, как полное отсутствие мотивации, конечно, их, как и любых других людей, отличает и наличие желаний и увлечений. Конечно, здесь невозможно обойти стороной и такую форму присущих им увлечений, как увлечение «новейшим позитивизмом или новейшим реализмом» или и подверженность такому желанию, как «желание подделаться под материализм». Кроме того, в сфере прямых мотиваций у российских махистов дано бытовать и не одним лишь «устоявшимся» установкам, но и неким формам эволюции, положим, становлению как «любителей моды, восторгающихся шляпкой, уже изношенной европейской буржуазной философией». И если свидетельства, указывающие на присущее российским махистам непонимание или неспособность думать и помогли нам в обретении представления о такой важной стороне их личности, как условная «пассивность», то, напротив, действительность таких желаний и увлечений, чем и правомерно признание увлечения «новейшим реализмом» и возвращает им реноме то и непременно деятельных фигур.

Но, как бы то ни было, даже вопреки всей присущей им наивности, российским махистам не обойтись и без неких форм лихости или самонадеянности. В частности, вряд ли чему-либо и дано сдержать их от манеры «говорить со слов реакционных профессоров о диалектическом материализме не зная ни диалектики, ни материализма», как и от собственно «нежелания считаться с утверждением Энгельса, что движение немыслимо без материи». И равно же подобным образом российским махистам дано заявить и такое не знающее разумного объяснения «уникальное качество» как нечто вольность «допускать утверждение о соединимости юмовского агностицизма с материализмом Маркса и Энгельса». Едва ли не той же степени дерзости дано отличать российских махистов и в присущей «всем им без исключения» странной уверенности, что «Мах и Авенариус действительно защищают наивный реализм», как они равно безапелляционны и в «намерении означающем отказ от фиксации бесчисленных случаев» им столь характерного «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном». То есть, по существу, российские махисты и характерно едины в самой присущей им скорее «солдатской» дерзости и прямолинейности.

Довершить же общую картину «психологического портрета» российских махистов и следует представлением неких замеченных за ними не более чем эпизодических черт коллективной психологии. Скажем, одну из таких форм и дано образовать присущей махистам отягощенности таким обстоятельством, как присущая им «осведомленность в отношении философской проблемы причинности и ряда смежных проблем». Далее, к подобного рода отягощенности дано прибавиться и тем проявлением искренности, чему уже дано наполнить и «желание российских махистов быть марксистами». Другое дело, что и как таковые заявляемым ими утверждениям не иначе, как и дано обнаружить качество исполненных крайнего субъективизма. Но дело даже и не в этом, а в том, что, несмотря на неотъемлемую от них наивность, махистам дано обнаружить и как таковую способность к «ухищрениям в доказательстве их согласия с Марксом», хотя этим последним дано принимать и вид «совсем неприятного зрелища».

Как бы то ни было, но и как таковое построение скрепности на почве «наивности, непонимания, нежелания думать и самонадеянности» вряд ли позволит признание и такой уж необычной вещью. А потому и показанный Лениным случай махистов и позволит признание не более чем рядовым, хотя, при этом, и прямо показательным примером, и потому, в литературном смысле, - и характерной формой построения фабулы.

Огл. Общность взглядов - скрепность «идейного происхождения»

Столь тщательно проработанная Лениным фабула не только позволяет российским махистам формирование общности исходя из психологической «когерентности», но допускает возможность построения подобных отношений и на началах как бы «естественной» общности взглядов. Но здесь само собой наше знание общности психологии российских махистов и позволяет то предположение, что исходной точкой присущей им общности взглядов возможно и признание нечто «общности в невежестве» или, куда проще, «привычного для них» невежества. А равно на уровне общности взглядов такому невежеству дано найти продолжение и в как таковом «незнакомстве с азбучными истинами», как и в той же «неосознанности» в отношении «первоначальных идеалистических воззрений Маха и Авенариуса» к тому же согласной и с «непониманием их основных идеалистических посылок». Далее - нечто анализу «свода мнений в философской литературе» и дано приводить к той оценке, чем дано предстать и констатации факта «субъективизма незнания российских махистов». А далее и само собой реальности такого «субъективизма» дано порождать у махистов и нечто же «непонимание марксизма по причине усвоения его с другой стороны и не столько усвоения, сколько заучивания экономической и исторической теории Маркса без ее материалистической основы». И равно махистам довелось обнаружить и нечто качество той удивительной рассеянности теперь и в как таковом присущем им незнании, откуда у них и является привычка «не замечать мистификации и усматривать опровержение идеализма в якобы новых приемах защиты идеализма». Также иной раз их дано подвести и собственной памяти, где и как таковая ее ненадежность - причина забвения то и таких существенных вещей, как «круг свидетельств, подтверждающих элементарность отождествления образной природы ощущений и объективной истины».

Но и само собой «невежество» российских махистов это и вряд ли в такой степени «большой грех» в сравнении и с таким очевидным изъяном присущих им воззрений, как нечто «путаница в существенных вопросах». Здесь, скорее всего, на выражение чуть ли не всей панорамы этой столь любопытной картины и дано претендовать оценке, прямо и признающей что «во взглядах российских махистов доминирует полнейшая путаница». Но и свою возможную кульминацию такому «доминированию» дано обрести и в нечто «тезисе о попытке примирения», что предполагает признание и не иначе, как «открывающим поистине бездонную пропасть самой безбожной путаницы самого чудовищного непонимания и Канта и всего хода развития немецкой классической философии». Едва ли не ту же гипертрофию такого недостатка равно дано открыть и нечто «примерам обнаруживающим факт полнейшей путаницы в представлениях российских махистов», когда средством преодоления подобного негатива и правомерно признание то и не иначе как «повторения общеизвестного, устраняющего путаницу, внесенную российскими махистами». Наконец, и нечто моменту концентрации российскими махистами их интереса к предмету «экономической природы науки» и дано обратить их своего рода фанатиками, «молящимися на такую путаницу». Более того, роль критика и обязывает Ленина к сообщению «для сведения все перепутавших российских махистов» и нечто прямо исключающего всякую путаницу понимания Чернышевским таких вещей, как природа причинности, законов мышления, реальности предметного мира, а также использования им понятия «метафизический вздор», а равно и характеристики «места занимаемого Чернышевским относительно Энгельса». Но помимо того здесь свое подобающее значение дано обрести реальности и такого факта, как «направленность критики Канта Чернышевским».

Но, как бы то ни было, российские махисты, даже - невзирая на тяжесть обременяющих их недостатков, не только подвержены греху наклонности все путать или не знать, но добродетельны и в способности построения присущего им понимания. Но, в таком случае, каким же присущим махистам формам понимания и дано носить характер коллегиальных, а потому и порождать некое очередное «отношение скрепности»? Положим, как и убеждает нас Ленин, тогда и обнаружилось, что в глазах российских махистов, «взявших в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма», тем же не идеалистическим критикам кантианства и дано обнаружить качества просто «чудовищных людей». Равным же образом от российских махистов неотделима и стойкость в нечто присущем им убеждении, «что Фейербах и Энгельс не были осведомлены о возможности выражения закономерностей посредством определения величин и пропорций». Помимо того, российских махистов дано отличать и тому убеждению, что «их Мах одобрил Дицгена», хотя в кругу широкой публики тогда и не столь просто отыскать кого-либо, кто и позволил бы «заморочить» себя такими оценками. Ленину равно не дано пренебречь и признанием, что характерно сложные чувства дано порождать в нем и нечто «гипотетическому случаю отречения российских махистов от критики Блеем экономической теории Маркса», чему равно дано указывать как и на собственно «благие намерения» российских махистов, так и на «нелепость идеи соединения Маркса с Авенариусом». В конце концов, российских махистов просто невозможно не поздравить и с «обретением новой всеобщей теории бытия», что и порождает надежду на посвящение ими «своего следующего коллективного труда обоснованию и развитию такого открытия».

Но, любым образом, и знание - знанию рознь, и дано иметь место и такого рода скорбному знанию, что вряд ли как-либо вдохновляет, но, пожалуй, чему дано обращаться не иначе, как неким отягощением. В частности, как таковых российских махистов и следует определять как отягощаемых знанием, что не помогает им и в умолчании проблемы причинности. Но равно подобного свойства угнетающим махистов отягощением дано предстать и их сложным отношениям с осведомленностью в нечто существовании «критики Блеем экономической теории Маркса». Здесь, с одной стороны, их дано тяготить и прямо ожидаемому от них отречению от подобной критики, и, с другой стороны, то и той составляющей теперь и самоё «отречения», что, дай ему состояться, и поставит российских махистов в положение, что и образует предмет выражения «нечего на зеркало пенять». Потому махистам и не остается иного, что утешать себя признанием специфики «чистой случайности» за фактом, что «их авторитеты не имели не малейшего понятия о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом», и, одновременно, осторожно обходить стороной и нечто же принцип «чистой линии» или принцип редукционалистской рационализации.

В таком случае, если и исходить в нашем суждении из существа представленных примеров, то если чему-либо и дано составить собой начало скрепности для российских махистов, то это явно и куда больше путаница и незнание и куда меньше - некие идеи, теории или нечто «тяготящее» их ум знание. Иными словами, сама собой объединяющая махистов скрепность - она и нечто «скрепность в слепоте», хотя и скрепность, порожденная существованием лишь считанного числа «мертвых зон» для способности зрения.

Огл. Философская позиция - иной замес «цемента скрепности»

Российским махистам, неизменным в их традиции коллективизма, тем же «коллективным способом» дано определять и саму собой специфику их философской идентичности. Первое, что в таком отношении и достойно внимания - самоидентификация российских махистов то и как приверженцев «новейшего позитивизма», что, напротив, в оценке сторонних критиков и предполагает отождествление как «якобы новейший». Со стороны равно виднее и та же приверженность махистов философскому идеализму - здесь их претензии на право представать как «путаные» идеалисты не дано помешать и их становлению как «поголовно увязших в идеализме, чему дано обнаружиться, когда они «взяли ощущение не в качестве образа внешнего мира, а в качестве особого элемента». В конце концов, неотъемлемая от махистов приверженность «буржуазно-философской моде» и есть такое их качество, что и определяет столь органичные для их вкуса «поделки во вкусе идеализма».

Тем не менее, принадлежность идеализму - она и не более чем отправная точка в обретении махистами и как таковой их философской идентичности. Тогда и подобает принять во внимание, что «определенные допущения в оценках и рассуждениях российских махистов грозят такими последствиями в смысле сближения с фидеизмом, что позволяют отождествление известной формуле ‘коготок увяз - всей птичке пропасть’». Более того, если кого-либо и посетит мысль «признать случайным позитивное отношение Луначарского к религии», то у такого суждения и невозможен иной смысл, кроме, разве что, утверждения, следующего в русле «неверного освещения российскими махистами махизма в Европе и его отношения к религии». Помимо того, полотну той же картины не дано не знать и такого завершающего мазка, как указание и на такое свойство российских махистов, как отношения их прямого «родства» с идеалистическими имманентами, чего им дано и «очевидно стыдиться».

К тому же, российским махистам доводиться знать за собой манеру то и заявляемого ими «в один голос» их неприятия марксизма и материализма; хотя такому их свойству не избежать и характерной сложности, порождаемой и совмещением с «желанием быть» марксистами. В развитие такой и вовсе не простой специфики махистам дано обнаружить и свойство нечто стойкости в «единомыслии с Эвальдом в отношении трансцензуса и метафизичности материализма». А равно махистам, чей выбор не иначе, как прямо противоположен выбору Энгельса, дано отыскать и притягательность в фигурах, кому дано обнаружить и нечто «отстраненность от практики» иначе - и от важнейшей ценности Энгельса. Более того, и заявления Энгельса махистам доводится удостоить и того толкования, что не иначе, как и принимает обличье нечто «истолкования по-Черновски». Подобным образом махистам дано успеть в обнаружении у них и нечто тяги к «фальсификации материалистического характера взглядов Маркса и Энгельса», в чем, собственно, их дано уличить и нескольким «цитатам из Фейербаха». А в целом подобный ряд фактов и позволяет то обобщение, что, прямо сказать, махистам не избежать оценки, что и определяет их за «людей радикальным образом порвавших с самыми основами марксизма в философии».

Другая существенная оценка махистов - то и само собой оценка замечаемого за ними «восприятия махизма». В первую очередь, здесь важно то обстоятельство, что им и довелось «пойти за махизмом как за реакционным направлением в философии, критиковавшим Канта с юмистской и берклеанской точки зрения», как равно обнаружить и «отношение к предложенному Авенариусом понятию чистого опыта», не совпадающее с «отношением, известным из философской литературы». Равно российским махистам довелось не поладить и с тем отношением к эмпириокритицизму, что дано обнаружить и философам-специалистам, а если подвести итог, то подобного свойства «комбинации качеств» махистов и дано обратиться нечто «мировоззренческим началом» скрепности и как таковой объявившейся в России группы махистов.

Но и иная важная особенность российских махистов, чем также невозможно пренебречь - и их «отличие от махистов вообще»; таковой и дано предстать их склонности «допускать соединимость агностицизма и материализма» в отличие от «прямого согласия Маха с некоторыми положениями Юма». Такой же особенной чертой российских махистов дано предстать и их «отречению от Корнелиуса», так прямо и вызванному нечто «получением предупреждения», - потому российским махистам дано выделяться на фоне и некто Адлера, до кого на этот момент так и не добралось подобное предупреждение. Помимо того, российским махистам дано знать и такую особенность, как неустойчивость философской ориентации, чья природа - то и не иначе как порождение действительности нечто «философских направлений, в мелочных различиях между которыми теряются в своих рассуждениях российские махисты».

Огл. «Подобие в риторике» - очередное основание скрепности

Российским махистам в самом присущем им, скажем так, «коллективном сознании» не только дано заявить и удивительную однородность в наивности или запутанном до полной сложности мировоззрении, но, что любопытно, и в характерной риторике. Но одновременно напрасны надежды, что этой риторике хоть в чем-либо дано составить собой и нечто необычное, хотя, тем не менее, едва ли не как родимому пятну ей дано пометить и каждого из российских махистов. Тогда наш анализ явления такого рода риторики и подобает начать с указания факта, что в отношении вещи-как-самой-по-себе российским махистам дано обнаружить и ту любопытную склонность, как нечто манера перемежать «насмешки» с «крепкими словами». Причем, как можно судить, все той же вещи-как-самой-по-себе дано вызывать у них то и столь мощный прилив творческих сил, что прямым его порождением дано предстать и нечто «корпусу философского нарратива, посвященного российскими махистами предмету вещи-как-сама-по-себе».

Российские махисты в их характерной риторике не склонны таить и их отношения к предмету или герою повествования, что прямо и очевидно из нечто «наделенных величественным презрением высказываний российских махистов о марксистах, приверженных точке зрения рядового марксиста».

Далее, риторике российских махистов равно дано обращаться и той же манерой дать волю фантазии. Тогда не то ли и есть само собой указание на такую особенность, что для «показа слабых сторон Дицгена» куда лучшей возможностью дано оказаться и «приведению ряда его рассуждений, чем прослеживанию некорректных высказываний российских махистов по его адресу»? И не той ли специфике дано отличать и «утверждения российских махистов фальсифицирующие материалистический характер взглядов Маркса и Энгельса»? Тем не менее, махисты - они ни в коем случае и не «вторые теологи», привыкшие к строгости даже в риторике, хотя им дано обнаружить приверженность и нечто «риторической почве», образующей собой и одно из начал присущей им скрепности.

Огл. Российские махисты в их понимании «хороших манер»

«Скрепность» российских махистов равно не в состоянии и до конца состояться «как скрепность», не предполагай она и должной формы «хороших манер». Конечно, формы подобных «манер» и не во всем и где угодно «хороши», но и «хороши» лишь тем, что столь органичны российским махистам, теряющим чуть ли не характерную идентичность то и при отказе от следования этим манерам. Тогда и подобает отметить, что, быть может, и наиболее существенной частью этих манер и дано предстать нечто следующей присущей махистам манере, а именно - манере извращения или затемнения. В частности, факту их следования подобной манере и дано открыться в том же допускаемом ими «извращении азбучных вопросов материализма», если даже и не касаться «искажения и извращения ими смысла цитат», чреватого и «пугающим своей сложностью исправлением». Вполне очевидно, что такая манера - она же и привычка «затушевывать и запутывать неразрывную связь стихийного материализма естественников с философским материализмом», а равно и нечто то и вовсе неблаговидная манера «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном», то есть - обращения с его философским наследием. Далее - здесь же и как иной столь принятой среди российских махистов манере дано предстать и манере «запутывания вопроса», но равно и не просто запутывания, но - и его использования в целях «представления своего разрыва с марксизмом и перехода в лагерь буржуазной философии в виде якобы маленьких поправочек к марксизму». Помимо того, российские махисты равно же органичны и в практике «внесения путаницы в ясный вопрос отношения Маркса и Энгельса и старых материалистов». И более того, их дано отличать и не просто «отождествлению материалисту Дицгену прямого отрицания материалистического взгляда на причинность», но и манере уподобления «их уверений в решительной критике Канта» тогда и тому «что к нам зашел Пуришкевич и кричит, что он гораздо последовательнее и решительнее критиковал кадетов, чем вы марксисты».

Но если российским махистам и не выпадает счастья что-то там затемнять, как равно и извращать, то им не дано пренебречь и нечто возможностью выхода из такой непростой ситуации. Естественно, что лучший выход из подобного положения - то и сама собой возможность обойти стороной или уйти от постановки вопроса, чему равно и дано предстать в том же качестве некоей следующей формы «правильных манер» у российских махистов. Кроме того, они же равно склонны приветствовать использование и такого способа, как «дипломатичное уклонение от рассмотрения одного из самых решительных и определенных заявлений Энгельса», как, равно, их дано отличать и практике «по большей части обходить профессорскую галиматью языка Авенариуса изредка стреляя каким-нибудь экзистенциалом». Более того, российским махистам дано обнаружить и такой способ действий, как заявления об «отказе от рассмотрения попытки мыслить движение без материи» или и те же «старания не проронить ни звука о юмизме и материализме в вопросе о причинности».

Российским махистам равно дано выражать и согласие с уместностью такой манеры, как далеко не особая разборчивость. Что и говорить, им и дано брать за правило «черпать их философию из эклектической нищенской похлебки и продолжать угощать читателя такой же» или же в той же характеристике имманентной школы непременно и «следовать принципу чего хочешь того просишь - и конституцию и севрюжину с хреном, и реализм и солипсизм». Здесь следует лишь дополнить, что в присущей им неразборчивости российским махистам дано обнаружить и некую конструктивность, когда они находят нужным и «брать кусочек агностицизма и чуточку идеализма у Маха, соединяя это с кусочком диалектического материализма Маркса, и лепетать, что эта окрошка есть развитие марксизма».

Понятно, что естественным продолжением манеры неразборчивости и возможно признание как таковых подтасовки и бесхребетности. Собственно в этом отношении российским махистам и дано допускать «постановку вопроса, какими рассуждениями следует устранить противоречие между концепцией принципиальной координации и фактическими данными естественной истории». Равным же образом, «несмотря на бьющие в лицо махистскому вздору рассуждения Энгельса» им и дано позволить себе «бросать материализм, повторять в манере Бермана истасканные пошлости про диалектику и тут же принимать с объятиями одно из применений диамата». Понятно, что им здесь и не остается иной возможности, разве что «бросать песку в глаза публике», что и принимает облик «ужимок и гримас по поводу Гольбаха и Бюхнера» совершаемых как ради «прикрытия отступления всего махизма от самых основ материализма», так и в силу «боязни прямо и ясно посчитаться с Энгельсом».

Увы, нам лишь в общих чертах дано определиться и с представлением о том, что российским махистам равно присуща и «практика щеголять новыми кличками» или, скажем, и свойство «рабски плестись за модой не умея, исходя из собственной марксистской точки зрения, дать общий обзор известных течений и оценить их место».

Конечно, равно же любопытной здесь правомерно признание то и присущей российским махистам особой манеры проявления эмоций. В подобном отношении, что вполне естественно, и следует начать с указания и на нечто же «бесконечные ужимки и гримасы российских махистов по поводу Гольбаха и компании и Бюхнера и компании». Более того, данный ряд равно дано пополнить то и нечто «напусканию на себя вида оскорбленной невинности при всяком упоминании о близости Маха к философскому идеализму». Что очевидно, здесь невозможно не напомнить и манеру российских махистов «вертеться, путаться, вилять, уверять, что они якобы тоже марксисты в философии, что почти согласны с Марксом и только чуточку его дополнили» собственно и вынужденную у российских махистов тем фактом, что им и довелось «порвать с самыми основами марксизма в философии».

Но здесь равно недопустимо не уделить внимание и такой существенной составляющей подобных манер, как и нечто присущие российским махистам формы проявления энтузиазма или чувства восторга. Присущей махистам равно дано оказаться не только манере «восторженного повторения якобы предложенного Богдановым опровержения отождествления философских взглядов по их диспозиции в отношении связи материи и духа», но и тому же ее характерному продолжению и в нечто «широком анонсировании тезиса о попытке Плеханова примирить Энгельса с Кантом». Российских махистов равно дано отличать и признанию уместности то и категорических уверений, что, к примеру, «они гораздо последовательнее и решительнее критикуют Канта, чем какие-то устарелые материалисты» или «что обвинение Маха в идеализме и даже солипсизме следует понимать крайним субъективизмом». Российским махистам не только дано брать на себя обязанность «по якобы примирению махизма с марксизмом», но и обращаться к попыткам «распространения в корне неправильного представления о связи» махизма с новой физикой, что вряд ли может следовать из тогда уже правильного понимания, «что махизм и как бы связан с новой физикой».

Огл. Российские махисты - отцы свершений и вершители значимых актов

Российским махистам, помимо нечто «коллективно» владеющих ими особенностей психологии или характера манер дано располагать и таким началом «скрепности», как участие в совершении коллективных действий. Тогда прямой образец подобного рода «формы общности» и дано представить хотя бы той же затеянной ими кампании «критики теории иероглифов Плеханова». А далее российским махистам дано совершать и такие поступки, что позволят признание и не иначе, как курьезы или комедийные сцены, скажем, то же «наивное принятие философской путаницы Маха за якобы философию естествознания» или - то и явное ротозейство, чем и дано предстать «не обнаружению субъективного идеализма эмпириокритицизма под новым флагом». Столь «сильный» фон уже фактически затмевает и разного рода поступки российских махистов, в чем им и дано заявлять отречение от того или иного лица, скажем, и «отречение от Корнелиуса в ситуации указания им пальцем на неприличие» или и «отречение в 1907 году российских махистов от Энгельса».

Но даже в моменты, когда махисты и обращаются к заявлению их отречения, им дано проявлять и готовность к изложению «широковещательных заявлений», скажем, на предмет, «что их Мах одобрил Дицгена», тогда и позволяющих такую метафорическую аналогию, как «трубить на тысячи ладов». Но если российским махистам и дано повстречать на пути все тех же «неидеалистических критиков кантианства», то их реакции на встречу с такими лицами и дано состоять в «раздирании на себе ризы своя и посыпании головы пеплом». Здесь собственно важно - причина выбора такого образа действий она и прямо ясна, - она и есть взятие российскими махистами себе в учителя «людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма».

Наконец, российским махистам не усидеть на месте то и потому, что их и отличает увлечение мыслью затеять и их знаменитый «поход против Энгельса и Маркса». Здесь мало того, что сам собой такой «поход» - он равно и некое выдающееся событие, но, вдобавок, махистам не дано погнушаться и «серией персональных атак на точку зрения того или иного философа связанных с признанием им вещи-как-самой-по-себе». Но, само собой очевидно, в понятии махистов эта атака - всего лишь полдела, если ей и не дано прирасти и нечто «серией проявления раздражения российскими махистами против вещи-как-самой-по-себе отображаемого посредством вербальных форм».

Тем не менее, в ряде случаев махистам дано вести себя и неудачным образом, когда и «правая рука не знает, что делает левая». Собственно это межеумочное состояние им и дано обнаружить в том случае, когда они «одновременно - и жалуются на основное определение материализма Энгельсом, и - находят дивным одно из его частных применений». Более того, они и равным образом последовательны в таких их безалаберных поступках, чьим ярким примером и возможно признание той формы поведения, как «внесение необычайной путаницы в предмет построения карты философского поля».

Наконец, российским махистам если и доводится оставить яркий след, то и непременно в некоем умолчании или обходных маневрах. Что и говорить, они не иначе, как предпочитают «просто умолчать об идее снятия различий между формами воспроизводства причинного побуждения» собственно потому, что не иначе, как поспешают и с «возражением против любого признания близости Маха философскому идеализму». Тогда на фоне умолчания в столь важном вопросе вряд ли дано удивлять и такому поступку махистов, как «сокрытие от читателя характерной для Европы вражды к материализму», когда они не находят нужным и просто «сопоставить неприятие материализма Махом, Авенариусом и Петцольдтом и его защиту Фейербахом, Марксом, Энгельсом и Дицгеном». Более того, российским махистам дано совершать и такие шаги, как «облыжное замалчивание факта противодействия махизма естественно-историческому материализму»! Тогда, быть может, не стоит заострять внимание и на той сущей мелочи, как характерная им склонность «обходить разбор каждого отдельного положения материалистической теории познания Дицгена, хватаясь за отступления от нее, за неясности и путаницу». Поэтому, пожалуй, и той же критике здесь и не стоит искать иного основного смысла, помимо отождествления российских махистов то и как «виртуозов увиливания».

Как бы то ни было, но сложно пойти против фактов - в их поступках российским махистам дано держаться и нечто общей для них стратегии и тактики, хотя и служащих неприглядной цели, но - равно составляющих собой и некое начало скрепности.

Огл. Деисусный чин российских махистов

Равно известное любопытство дано заключать и предмету, кого же российским махистам и дано понимать их непременным кумиром, хотя, скорее, их выбор и сам собой очевиден. Но несомненно, что российским махистам и дано избрать их путь следования или за кем-либо из лиц, пошедших преподавать, или - то и за кем-то из ученых, или - за некими фигурами из числа философских авторитетов, а, равно и за рядом иных персон. Конечно, в этих оценках нам и дано исходить из данных, известных из свидетельств «Материализма и эмпириокритицизма».

Но кого же именно российским махистам и дано столь высоко ставить равно и из числа «пошедших преподавать»? Вполне очевидно, что таковы и есть сами собой их «западноевропейские учителя и единомышленники», но и не просто некие фигуры из данного ряда, но равно и те, для кого и «совершенно очевидно коренное расхождение линии махизма с линией материализма». Сюда же возможно включение и некто же «глупых профессоров философии», но - тогда и не окончательно поглупевших, но только таких, кто «не позволяет себе сальтовитальный метод в философии». Более того, такие кумиры - они же и та профессура, у кого «одно дело теория познания, в которой надо как-нибудь похитрее словесно состряпать дефиниции и совсем другое дело практика». К сожалению, известным нам свидетельствам равно не дано содержать и подробной характеристики тех же «ученых, за которыми идут российские махисты».

А так же прочь сомнения, что российским махистам дано преклоняться и перед кем-то, кого они готовы признать тогда и за некий «философский авторитет». Но, странное дело, здесь им и дано выбирать таких авторитетов, что «были и остались круглыми невеждами относительно действительного прогресса философии в XIX веке, были и остались философскими обскурантами». Равно такие авторитеты не чужды и качества незнакомства с «действительным прогрессом философии в XIX веке», более того, им равно присуще и отсутствие «даже малейшего представления о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом». Собственно в отношении отдельной части таких кумиров, избранных себе российскими махистами, лишь в предположительном ключе и возможно то допущение, что, стоит надеяться, махисты «просто не прочитали каких-то страниц в каких-то работах».

Теперь если и затронуть предмет прямо подтвержденных персоналий, то невозможно не упомянуть и того факта, что российские махисты «на деле шли по стопам Блея», и что они же и «единомышленники Эвальда» то и «в отношении трансцензуса и метафизичности материализма».

Конечно, здесь равно не исключено и то понимание, что и сам выбор махистами столь обожаемых ими кумиров все же и характерно странен, но это явно не так. Какие бы недостатки и не отличали подобных избранников, то и всего лишь одно, что они «не позволяют себе сальтовитальный метод» и «отделяют теорию от практики» уже много о чем способно сказать.

Огл. В двух словах об «историческом фоне»

Теперь нам стоит спросить - какой же оценки достойны и те обстоятельства, что образуют и фон, на чем и происходит выдвижение сплоченной группы российских махистов? Первое, что непременно важно - тот деликатный момент, что российские махисты и «подошли к марксизму в период, когда буржуазная философия особенно специализировалась на гносеологии». Конечно, данной специализации буржуазной философии вряд ли дано исчерпать и в целом историческую картину того времени, но, тем не менее, через нее красной нитью дано пройти и как таковой «серии событий знаменующих своего рода историю философии якобы новейшего позитивизма российских махистов». Наконец, в то время и как таковому махизму дано обозначить себя и неким вполне определенным образом, или - на его родине «его роль лакея по отношению к фидеизму» уже была «провозглашена открыто», когда, конечно, для российских махистов он смог сохранить значение и нечто прямо предназначенного «исключительно для интеллигентской болтовни». То есть - здесь и самой действительности дано предстать и нечто началом того драматизма, когда в ответ уже дано следовать и развитию такого явления, как становление и нечто «скрепной» формы общности российских махистов.

Огл. Наша «теория» - Ленин и найденный им «способ синтеза» фабулы

Как таковой достаточный объем представленных нами свидетельств позволит принятие и следующего допущения - всякая скрепность и есть нечто «вектор», пусть и позитивной, и негативной направленности, пусть даже и характерно синкретический, построенный как комбинация наивности и изворотливости, неразборчивости и осмысленности в выборе. Или - сама специфика скрепности такова, что для нее достаточно и любых оснований, а не только лишь нечто функциональной установки. Но здесь равно правомерна и постановка вопроса, что, быть может, такое понимание ошибочно, и как таковое суждение, и означающее собой возможность обобщения и лишь нечто единственного примера, и есть последствие реальности то и не более чем «фантастической комбинации», прямо и определяющей построение фабулы?

Тогда и подобает напомнить, что и как таковая переживаемая нами эпоха - это равно и время «обращения сказки былью». Если, быть может, современным решениям и не всякую иллюзию дано обращать действительностью, но, тем не менее, многое, что ранее не предполагало иных оценок, помимо признания «очевидной иллюзией», теперь позволяет и воплощение в действительность. Тогда вполне вероятно, что и той же природе скрепности при ее более подробном исследовании и дано обнаружить специфику симбиоза рационального и иллюзорного, где становление рационального невозможно без содействия иллюзорного, и становление иллюзии невозможно без вовлечения в подобный синтез и рациональных форм. Во всяком случае, не на то ли и дано указать ситуации, где некий момент наивности уже позволяет защиту посредством лишь изощренных приемов, а сами собой изощренные приемы и потребны лишь в случае, если и возникает потребность в поддержке наивности.

Отсюда и само собой методу «построения фабулы» и дано раздвинуть узкие рамки такого «строительства» и обрести значение теперь и нечто проблемы природы социально-психологической телеологии, что, быть может, и несостоятельна как телеология, не отличай ее и специфика характерной амбивалентности? Увы, мы не в состоянии предложить наш ответ на заданный вопрос, как такая же неудача подстерегла и Ленина, на деле построившего «сюжет без финала». Потому нам и дано всего лишь думать, что и как таковой глубине проблемы здесь каким-либо образом дано исходить из того, что и основой для построения фабулы была избрана и такая странная вещь, как нечто философская проблема. Потому и как таковой Ленин, еще не сознавая, какое возможно удачное завершение для подобной схемы построения фабулы, и вынужден обратить в ту же «позицию притяжения» фабулы то и как таковую «реальность фабулы».

Иными словами, мы не находим возможным предложение нашей оценки, насколько показанный Лениным характер скрепности, противоречивый, иной раз и до полной несовместимости, и позволяет признание как нечто «концепт» или - то и как сама собой «идея» фантастической фабулы. Возможно, что лишь дальнейшему анализу такого предмета, как само собой отличавший Ленина литературный талант и дано помочь с ответом на такой вопрос. Причем подобному ответу в любом случае и дано предстать ответом и одновременно на два вопроса - и на вопрос о становлении Ленина в характерного и яркого автора, ну и, конечно, и на вопрос о «природе скрепности», той самой реальности, что прямо поверена и творчеством Ленина.

Огл. Заключение

Ленин в его особом качестве мастера «турбулентной» прозы в любом случае - гений творения лишь для «особенного» прочтения. Но и напрасно думать, что сам собой его текст - не более чем «стиль», его обороты подобные «нагота обнажается» - то лишь небольшой «огрех», дело здесь больше уже в той манере построения «развернутого» полотна, где и диссонансу дано шагать рука об руку с консонансом, а резкой тональности - и с мягкими тонами. И все это, как можно думать, никак не ошибка и никогда не «просчет», но и нечто литературный прием «контрастного душа», где и сама реальность в ее «живой игре» и вселяется в литературу то и как в виртуальную игру, достаточную для ее отражения. Или - теперь и самой жизни дано войти в литературу и как нечто «прямой гипертрофии» контраста.

07.2017 - 01.2020 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.