«Общая теория скреп»

Шухов А.

Содержание

Если для осознания условного «существа» Ленина как личности применить способ созерцания невольного «автопортрета», проглядывающего сквозь строки «Материализма и эмпириокритицизма», то в подобном изображении ему прямо дано предстать странного свойства «одиноким волком». Природой столь странного выразительного эффекта и дано послужить условному «сюжету», казалось бы, такой заведомо «бессюжетной» повести. Дело в том, что «философский труд» Ленина не чужд и такого «сюжетного хода», что означает изображение оппонентов, «российских махистов» как непременно приверженных коллективизму на фоне, что и автор в ипостаси их визави странным образом не подтверждает общности хотя бы с кем-то из здравствующих современников. Или Ленин в ипостаси автора явно избегает любого заявления общности хотя бы с кем-либо из современников, кто мог бы взять на себя роль того единомышленника, что прямо позволила Ленину возможность заявления защищаемых позиций и от лица условного «мы».

Конечно, в исторической перспективе Ленина «в таком сюжете» явно не ожидает участь нахождения в одиночестве - на его «полотне» равно дано объявиться фигурам и марксистских классиков, далее - условным культовым фигурам по образцу Дицгена, что - и само собой широко культивируемой традиции философского материализма. Но, тем не менее, его прямому окружению так и не выдвинуть кого-либо, что хоть чем-то уподобился автору тогда и в собственно защите избранной платформы. Иными словами, Ленин «в рожденном его пером сюжете» как фигура мыслителя, заявляемая посредством «формулы авторства» и обнаруживает качества фигуры «вне скреп», хотя не утрачивает близости и с теми, кто явно простился с возможностью поддержания с ним живой коммуникации. Посредством собственного пера Ленин и исхитряется в изображении себя прямым антиподом объектов его преследования «махистов» и, фактически, в таком посредстве, присущей им «скрепности», хотя, следует признать, и скрепности непременно «негативного свойства». Но, как ни странно, и «негативная платформа» - уже достаточное основание для становления скрепности - характерный пример криминальный мир, что обнаруживает хотя и специфический, но, притом, и характерно устойчивый порядок воспроизводства скрепности.

Настоящий вводный экскурс и предназначен пояснить, что задача предлагаемого анализа - исследование качеств и особенностей той формы скрепности, что автор «Материализма и эмпириокритицизма» прямо предпочел отождествить таким героям вышедшей из-под его пера «эпопеи», как «махисты российского происхождения». Или - предметом настоящего анализа и послужат качества лиц, что для понимания Ленина как автора что сами собой, что - в роли носителей характерной скрепности разве что и позволяют лишь непременное поношение. И здесь сама постановка такой задачи потребует представления и некоего фактологического пояснения. То есть - если следовать точным выражениям текста Ленина, то необходимо учесть, что сам комплекс употребляемых им имен - вовсе не объект приложения нечто «обязательных правил» употребления понятий, и тогда под «российскими махистами» правомерно понимание не только номинально обозначаемых таким именем, но равно и «наших», а также и «русских» махистов. То есть теперь уже в нашем анализе все разнообразие использованных Лениным именных форм будет ожидать приведение к некоему общему знаменателю. А далее собственно подлежащей решению задачей и возможно признание вовсе не задачи прояснения «природы» скрепности, но проблемы обращения условия «скрепности» нечто установкой или началом построения сюжета, скорее - тогда уже фабулы. Или - нашему анализу и дано подлежать не «явлению скрепности», но тому построению фабулы литературного произведения, где и собственно основание фабульного построения - критическое отношение к некоей форме воспроизводства скрепности. Иначе - своей задачей мы видим задачу исследования некоей литературной формы, для чего и как таковая возможность построения фабулы - это такого рода посыл, чем и обращается осознание некой формы скрепности как воспроизводящей лишь непременно нечто «деструктивную установку».

Сама собой постановка задачи и определит наше отношение к возможному смыслу предлагаемых выводов. Тогда если сама по себе проблема «наивности в значении фундамента или основания социальной консолидации» и будет предполагать некий социологический смысл, то мы будем понимать это любым образом второстепенным. Наш основной интерес мы и направим на литературоведческую составляющую проблемы.

Огл. Кто они «российские махисты»?

Конечно, рассматриваемый нами философский труд не уходит и от поименного представления всех тех, кто позволяет отождествление под именем «российских махистов», но подобные персоналии уже вряд ли столь существенны. Тогда, поскольку, как мы заявили, здесь явно исключено расширение предмета анализа за пределы предмета «скрепности как основы сюжета или фабулы», то важно понять не что это «российские махисты» как носители имени собственного, но что они в присущей им приверженности объединению посредством образования устойчивой группы. Отсюда и интересующая нас проблема первой очереди - выделение нечто общей группы российских махистов, чему, в том числе, дано включать и тех, кому дано принадлежать и подгруппе «желающих быть марксистами». И одновременно с данной локальной подгруппой среди общей массы махистов дано бытовать и альтернативной подгруппе - «российских махистов политических приверженцев народников». В нашем источнике эти разные группы и предполагают отождествление как «ветви» и, в дополнение, еще и отождествление как «выделяющиеся различным отношением к марксизму». Кроме того, из общей группы махистов самому же источнику дано выделить и особенную фигуру характерно титулованного «первого» и «крупнейшего» российского эмпириокритика Лесевича, но каким образом занимаемое им обособленное положение предполагает наложение на формирование названных здесь подгрупп, - такой проблеме уже дано составлять собой и одно из белых пятен интересующей нас фабулы. Другое дело, что в подгруппе российских махистов «желающих быть марксистами» имеет место и выделение подгруппы второго уровня - «и одновременно признающих себя релятивистами». А далее и прочий состав теперь подгруппы первого уровня просто «желающих быть» марксистами уже не обнаружит какого-либо представления в том же качестве склонных к продлению данной линии дифференциации на положении каких-то иных специфических «махистов». Иными словами, «Материализм и эмпириокритицизм» и не следует рассматривать как направленный на решение задачи детализации структуры различных группировок в «российском махизме», он собственно и довольствуется выделением позиций, что признаны автором существенными для построения сюжета. Тем не менее, следует признать важным, что для показанного подхода и как таковые «российские махисты» - любым образом социальное явление, чему дано знать и характерную замысловатую структуру, но где и задача постижения каждого закоулка этой структуры уже не видится автором столь важной для него задачей.

Напротив, существенной составляющей построения сюжета в «Материализме и эмпириокритицизме» и возможно признание того же отождествления под общим понятием «российские махисты» ветви как бы непременно «желающих быть» марксистами. Именно они в понимании автора и позволяют представление как «наши» и «российские» махисты, вне всякой связи с тем, что сам подобный источник идентичности все же позволяет отсылку к более широкому понятию, нежели просто характеристика «российские махисты, желающие быть марксистами». Иными словами, здесь и тем же голосам «не желающих быть» марксистами фактически дано раствориться в многоголосье достаточного числа таких желающих.

Иными словами, подход «Материализма и эмпириокритицизма» - это и характерно «небрежный» порядок структурирования страты «российских махистов». Скорее всего, в порядке такого подхода не найти и ответа на вопрос, кто именно позволяет подведение под рубрику обособленных «российских махистов изображающих, что они якобы не видят, что взяли в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма». Конечно, нам не возбраняется теряться в догадках - как именно развивался процесс зарождения, и сколько времени продержалась определяемая так группа? Равно любопытна и другая, вполне вероятно, что не более чем ситуативная группа российских махистов - тех, кому «приписывается участие в новейшем открытии положения о попытке Плеханова помирить Энгельса с Кантом». Нам, по сути, дано лишь догадываться, что в правилах российских махистов не только практика «присоединения» друг к другу, но - их отличает и способность «действий в группе» и, как мы понимаем, такое обстоятельство и предполагает признание существенным.

Огл. Российские махисты - коллегиальный психологический портрет

Как, пожалуй, прямо и следует из построения интересующей нас фабулы, как таковой скрепности российских махистов и дано обнаружить явную невозможность вне обладания ее носителями и такой характерной формой общности, чем и правомерно признание присущих им форм коллегиальной или коллективной психологии. Другими словами, одним из очевидных источников присущей российским махистам скрепности тогда и возможно признание таких характерных им особенностей, как психологическое усреднение или же близость по ряду аспектов индивидуальной психологии. Тогда первой в ряду таких общих всем российским махистам составляющих индивидуальной психологии и возможно указание той неотъемлемой черты присущего им комплекса индивидуальных особенностей, чем и дано обратиться тому же качеству непременной наивности. Эта наивность не то, чтобы элементарно «безмерна», но, помимо того, и такова, что позволяет и «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма» или, помимо того, еще и «наивно принимать философскую путаницу Маха за якобы философию естествознания». Здесь же и собственно мерой «высокой степени» этой наивности и возможно признание той же приверженности «внутренней гармонии мира», а своего рода «наживкой» для такого рода наивности и дано послужить тем же не более чем «глупеньким теоретическим ухищрениям». Ну а возможным «зеркальным отражением» такой характерной махистам наивности тогда и возможно признание теперь уже отторжения такой наивности теми же философами-специалистами, уже само по себе не склонными «верить на слово, что новое словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма, материализма и идеализма».

И здесь же естественным развитием столь характерной российским махистам «наивности» и следует видеть ту же едва ли не столь же характерную им доверчивость. Это не только доверчивость лишь в части принятия «концепции чистого опыта за чистую монету» (тавтология в оригинале), но, к несчастью, и та «доверчивость реакционным профессорам», тогда и толкающая махистов «вниз по наклонной плоскости». Далее, такая доверчивость - это еще и не только «рабское следование за реакционной профессурой», собственно и не позволяющее «отсечь реакционную тенденцию и вести марксистскую линию», но и удивительная легкость в «принятии фраз Маха за доказательство его приближения к марксизму». Более того, и некоей следующей ипостасью все той же доверчивости тогда и возможно признание нечто печального свойства инверсии, когда «не российские махисты ищут, но ищут именно российских махистов, поскольку не они с марксистской точки зрения подходят к каждому повороту буржуазно-философской моды, а к ним подходит эта мода».

Как уже можно предположить, не эти наивность и доверчивость каждая в отдельности, но они же, но теперь в совокупности и образуют основание для такой важной психологической особенности российских махистов, как характерное им свойство теряться. Во-первых, им определенно и дано теряться в тех же «мелочных различиях форм идеализма», не в пример осмысленному отношению Когена, а, кроме того, еще и неловко «теряться в мелочных различиях многообразных философских направлений идеалистического толка». Вполне возможно, что в подобных мудреных различиях и несложно потеряться, но, по справедливости, от махистов и следовало бы ожидать большего.

Далее тогда уже и факту наложения такого рода «комплекса робости» на равно присущие махистам наивность и доверчивость тогда и дано послужить источником порождения в душе российских махистов и такого качества, как недостаток прямоты и ясности. Как бы то ни было, но таким присущим махистам «неумению и боязни» тогда и дано исключать для них собственно возможность «простой и ясной постановки вопроса об отношении релятивизма к диалектике», но, следует заметить, и проявляться лишь в моменты «повторения вслед за немцами словечек о том, что они релятивисты». Равным же образом и некие странности в поведении махистов позволят ту оценку, что им равно характерна и «боязнь сказать прямо и ясно правду про имманентов». Тогда нам остается лишь констатировать данный пункт, поскольку он и заключает в себе причину еще и невозможности разумного объяснения собственно масштаба интереса к российским махистам, если у них отсутствует и сколько-нибудь таких важных качеств, чем и дано послужить качествам «прямоты и ясности».

От ряда характерно негативных, но, при этом, все же «прямых» качеств российских махистов тогда и возможен переход к предмету ряда равно отмечаемых у них все же «позитивных» черт общей или «общественной» психологии, но, здесь, и характерным образом как-то «не состоявшихся». В таком случае и возможно указание на такие характерные проявления, как непонимание и неспособность думать; первостепенно важным в подобном отношении тогда и правомерно признание того же качества непонимания. В частности, подобному непониманию тогда и дано найти выражение в том, «что эклектизм Маха и его склонность к идеализму ясны для всех, кроме российских махистов». Конечно, на подобном фоне вряд ли следует понимать как нечто нетривиальное теперь и свойство российских махистов «ничего не понимать в отношении применения Энгельсом диалектики к гносеологии». А далее начатая здесь цепочка примеров и позволит продление вплоть до построения ряда все тех же отмечаемых у российских махистов проявлений «непонимания, что они транслируют идеализм» или «непонимания, что Мах мог одобрить Дицгена только за то, [за] что Маркс назвал его путаником». Более того, подобному «непониманию» российских махистов дано знать и нечто квазирациональное продолжение, скажем, в способности «принимать новые формулировки старых ошибок за новейшие открытия», в чем российские махисты характерно и далеки от немецких кантианцев, видящих в этих формулировках собственно «переход по существенному философскому вопросу на их сторону или на сторону агностицизма». Причем такому непониманию у российских махистов еще дано переходить и на качество показательного для них недостатка внимания, собственно и проявляющегося в «неспособности заметить, в каком безусловном противоречии с материализмом находятся кантовские и юмовские теории причинности», как и незаметности для них их собственного «скатывания по наклонной плоскости к идеализму».

Все тем же полноте и обстоятельности дано отличать и теперь уже ряд эпизодов собственно панорамы такого важного качества российских махистов, чем и правомерно признание неспособности думать. Так, если принять к сведению некую оценку, то они лишь тогда могли бы удостоиться признания «умеющими думать», если бы явно «поняли, что выражение материя исчезает или сводится к электричеству и есть лишь гносеологически-беспомощное выражение возможности сведения макроструктуры материи к ее микроструктуре». Также, если бы они потратили должное время на размышление, то и - «не могли бы не заметить полного тождества рассуждений Энгельса с одной стороны о познаваемости объективной природы вещей и с другой - о непознанной необходимости». То есть, как следует видеть, собственно истоком неотъемлемого махистам качества «неспособности думать» тогда и возможно признание очевидного у них недостатка обязательной мотивации в части собственно способности обращения к размышлению. Подобного рода факт очевидного у российских махистов «дефицита» мотивации на размышление тогда и получает подтверждение в том обстоятельстве, что они равным образом просто «не пожелали подумать к кому должны относиться характеристики юмистов и кантиацев как эклектиков и крохоборов». Ну а тогда если и искать аналогии, то российским махистам в их «неумении думать» если с кем и дано обнаружить подобие, то - с литературным героем «тургеневский Ворошилов».

Тем не менее, российским махистам все же не характерно и то же «полное отсутствие» мотивации, им, скажем, явно характерны и такие простые вещи, как желания и увлечения. Конечно, в таком случае уже невозможно обойти стороной и такую форму присущих им увлечений, как увлечение «новейшим позитивизмом или новейшим реализмом» или ту же подверженность такому желанию, как «желание подделаться под материализм». Кроме того, в сфере прямых мотиваций у российских махистов дано бытовать не одним лишь «устоявшимся» установкам, но и характерным формам эволюции, положим, становлению как «любителей моды, восторгающихся шляпкой, уже изношенной европейской буржуазной философией». И если свидетельства, указывающие на присущее российским махистам непонимание или неспособность думать, и помогли нам в обретении представления о такой важной стороне их личности, как условная «пассивность», то, напротив, действительность таких увлечений и желаний, чем и возможно признание увлечения «новейшим реализмом» и возвращает им реноме уже непременно деятельных фигур.

Но, как бы то ни было, даже, несмотря на всю присущую им наивность, но российским махистам равно не обойтись и без известных элементов лихости или самонадеянности. В частности, тогда уже ничему не сдержать их от той же манеры «говорить со слов реакционных профессоров о диалектическом материализме не зная ни диалектики, ни материализма», как и от собственно «нежелания считаться с утверждением Энгельса, что движение немыслимо без материи». В тот же ряд равно же возможна и постановка такого не знающего разумного объяснения «уникального качества» российских махистов как «допускать утверждение о соединимости юмовского агностицизма с материализмом Маркса и Энгельса». Едва ли не той же мере дерзости дано отличать российских махистов и в присущей «всем им без исключения» странной уверенности, что «Мах и Авенариус действительно защищают наивный реализм», как равно они безапелляционны и в «намерении означающем отказ от фиксации бесчисленных случаев» столь характерного им «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном». То есть, по существу, российские махисты едва ли не иначе, как характерно едины в присущей им скорее той же типично солдатской прямолинейности и дерзости.

А довершить общую картину «психологического портрета» российских махистов тогда и следует представлением ряда отмечаемых у них и не более чем эпизодических особенностей коллективной психологии. К примеру, сюда явно возможно отнесение и странного чувства столь характерной им отягощенности тем обстоятельством, как присущая им «осведомленность в отношении философской проблемы причинности и ряда смежных проблем». Но, напротив, этому чувству отягощенности равно дано предполагать дополнение и тем проявлением искренности, что уже наполняет «желание российских махистов быть марксистами». Другое дело, что заявляемые ими утверждения так и позволят признание как исполненные крайнего субъективизма. Дело даже не в этом, но тогда уже в том, что, несмотря на неотъемлемую от них наивность, махистам все же дано обнаружить и способность к «ухищрениям в доказательстве их согласия с Марксом», хотя этим последним тогда дано принять вид и «совсем неприятного зрелища».

Во всяком случае, как таковое построение скрепности на почве «наивности, непонимания, нежелания думать и самонадеянности» невозможно понимать такой уж необычной вещью. Потому и рассмотренный Лениным случай махистов и позволяет признание не более чем рядовым, хотя и явно показательным примером, и потому, в литературном смысле, - и той же характерной формой построения фабулы.

Огл. Единство взглядов: скрепность, построенная на идейной почве

В тщательно проработанной Лениным фабуле российским махистам не только дано выстраивать отношения общности на основе нечто столь свойственной им психологической «когерентности», но и формировать такие отношения и на началах скорее «естественной» общности взглядов. Но здесь собственно знание нами той же общности психологии российских махистов и позволит предположение, что исходной точкой присущей им общности взглядов тогда и возможно признание той же «общности в невежестве» или - как бы привычного для российских махистов невежества. Теперь уже на уровне общности взглядов подобному невежеству и дано получить продолжение в том же «незнакомстве с азбучными истинами», как и в нечто «неосознанности» тогда уже и в отношении «первоначальных идеалистических воззрений Маха и Авенариуса» еще и одновременной с «непониманием их основных идеалистических посылок». Далее из анализа «свода мнений в философской литературе» и возможна оценка, утверждающая факт «субъективизма незнания российских махистов», когда такое незнание и получает продолжение в присущем махистам «непонимании марксизма по причине усвоения его с другой стороны и не столько усвоения, сколько заучивания экономической и исторической теории Маркса без ее материалистической основы». Махистам равно дано обнаружить и удивительную рассеянность теперь уже в собственно присущем им незнании, откуда им и свойственно привычно «не замечать мистификации и усматривать опровержение идеализма в якобы новых приемах защиты идеализма». Также иной раз их дано подвести и собственной памяти, где уже сама ее ненадежность - это и причина забвения ими таких важных вещей, как «круг свидетельств, подтверждающих элементарность отождествления образной природы ощущений и объективной истины».

Но как таковое «невежество» российских махистов все еще и не столь большой грех в сравнении с тем куда «большим грехом», как такой существенный недостаток их системы воззрений, чем и возможно признание той же путаницы в существенных вопросах. Здесь, скорее всего, на выражение чуть ли не всей панорамы подобной картины и дано претендовать оценке, прямо и признающей что «во взглядах российских махистов доминирует полнейшая путаница». Но и возможную кульминацию такому «преобладанию» путаницы тогда и дано изыскать в нечто «тезисе о попытке примирения», что уже следует признать «открывающим поистине бездонную пропасть самой безбожной путаницы самого чудовищного непонимания и Канта и всего хода развития немецкой классической философии». Подобные качества равно дано открывать и тем же «примерам обнаруживающим факт полнейшей путаницы в представлениях российских махистов», когда средством преодоления подобного негатива уже следует видеть не иначе как «повторение общеизвестного устраняющего путаницу, внесенную российскими махистами». Наконец, и концентрации российскими махистами интереса к предмету «экономической природы науки» и дано обратить их своего рода фанатиками, «молящимися на такую путаницу». Более того, само положение критика и обязывает Ленина к сообщению «для сведения все перепутавших российских махистов» свидетельств уже явно исключающего всякую путаницу понимания Чернышевским таких вещей, как природа причинности, законов мышления, реальности предметного мира, а также об использовании им понятия «метафизический вздор» и о «месте занимаемом Чернышевским относительно Энгельса». Свое существенное место во все той же коллекции положений, столь принципиально важных для условно «исправления» российских махистов еще дано заслужить и свидетельству о таком факте, как «направленность критики Канта Чернышевским».

Тем не менее, российские махисты, даже, невзирая на тяжкий груз обременяющих их недостатков, не только грешны в столь характерной им склонности путать или не знать, но и добродетельны в способности построения характерного им понимания. Но, в таком случае, каким же присущим им формам понимания тогда и дано носить характер коллегиальных, и потому и порождать еще одну связку «скрепности» у российских махистов? Положим, как убеждает нас Ленин, тогда и оказалось, что в глазах российских махистов, «взявших в себе в учителя людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма», тем же не идеалистическим критикам кантианства тогда и дано обнаружить качества просто «чудовищных людей». Равным же образом российским махистам дано обнаружить и стойкость в убеждении, «что Фейербах и Энгельс не были осведомлены о возможности выражения закономерностей посредством величинных и пропорциональных зависимостей». Равно российских махистов дано отличать и убеждению, что «их Мах одобрил Дицгена», хотя уже в кругу широкой публики тогда и не столь просто отыскать кого-либо, кто и позволил бы себя «заморочить» подобного рода утверждениями. Ленину же равно дано признаться и в том, что весьма сложные чувства дано порождать в нем и тому же «гипотетическому случаю отречения российских махистов от критики Блеем экономической теории Маркса», чему равно и дано указывать как на собственно «благие намерения» российских махистов, так и на «нелепость идеи соединения Маркса с Авенариусом». В конце концов, российских махистов просто невозможно не поздравить и с «обретением новой всеобщей теории бытия», что и порождает надежду на посвящение ими «своего следующего коллективного труда обоснованию и развитию этого открытия».

Но здесь же и разного рода знанию не дано предполагать взаимного уподобления, и на деле дано иметь место и тому скорбному знанию, чему уже не только не дано вдохновлять, но, пожалуй, и дано выделяться качеством источника характерного отягощения. В частности, сами российские махисты тогда и позволяют осознание как отягощенные тем знанием, что явно не помогает им в умолчании проблемы причинности. Равно их дано тяготить и тем же сложным отношениям с осведомленностью в предмете существования «критики Блеем экономической теории Маркса». Здесь, с одной стороны, их тогда и дано тяготить прямо ожидаемому от них отречению от такой критики, так и, с другой стороны, тяготить и такой специфике собственно «отречения», что, дай ему состояться, так и поставит российских махистов в положение, что и образует предмет выражения «нечего на зеркало пенять». Также российским махистам еще и дано утешать себя признанием специфики «чистой случайности» за тем фактом, что «их авторитеты не имели не малейшего понятия о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом», и также осторожно обходить стороной и принцип «чистой линии» или принцип редукционалистской рационализации.

Тогда, как можно судить на основании представленных примеров, если чему и дано послужить началом скрепности для российских махистов, то явно куда больше путанице и незнанию, и куда меньше - неким идеям, теориям или неким «отягощающим» их ум знаниям. Иными словами, это как бы своего рода «скрепность в слепоте», хотя и скрепность, порожденная существованием лишь считанного числа «мертвых зон» для способности зрения.

Огл. Философская идентичность - другая формула «цемента скрепности»

Российским махистам, столь стойким в присущей им традиции коллективизма, все тем же «коллективным способом» дано определять и специфику философской идентичности. И первое, что в таком отношении достойно внимания - самоидентификация российских махистов как приверженцев нечто «новейшего позитивизма», что, напротив, в оценке сторонних критиков и позволяет признание как «якобы новейший». Так же со стороны яснее видна и приверженность российских махистов философскому идеализму - здесь притом, что они претендуют на имя «путаных» идеалистов это не исключает и их становления как «поголовно увязших в идеализме, что и обнаружилось, когда они взяли ощущение не в качестве образа внешнего мира, а в качестве особого элемента». В конце концов, здесь уже само собой присущей им приверженности «буржуазно-философской моде» и дано навязывать российским махистам те же привычные для них «поделки во вкусе идеализма».

Однако и принадлежность идеализму - не более чем исходная точка в обретении российскими махистами их философской идентичности. Тогда и не помешает принять во внимание, что «определенные допущения в оценках и рассуждениях российских махистов грозят такими последствиями в смысле сближения с фидеизмом, что позволяют отождествление известной формуле ‘коготок увяз - всей птичке пропасть’». Более того, если кому-то и придет в голову позволить себе «признание случайным позитивного отношения Луначарского к религии», то здесь он лишь и ограничится повторением рассуждения в манере «неверного освещения российскими махистами махизма в Европе и его отношения к религии». И здесь же, понятное дело, не следует забывать и о том дополнении, что российским махистам не иначе, как характерно «родство» и с явно идеалистическими имманентами, чего, как бы то ни было, но они все же вынуждены «очевидно стыдиться».

Российским махистам равно дано знать за собой и способность заявления в один голос присущего им неприятия материализма и марксизма; хотя такой их особенности вряд ли дано предполагать и простое объяснение, поскольку их значительной части все же не дано проститься и с «желанием быть» марксистами. Тем не менее, российским махистам дано обнаружить и такие качества, как стойкость в «единомыслии с Эвальдом в отношении трансцензуса и метафизичности материализма». Равно, в противоположность выбора Энгельса, они также склонны выбирать и такие притягательные для себя фигуры, что уже прямо обнаруживают такие качества, как «отстраненность от» высоко ценимой Энгельсом практики. Более того, в понимании российских махистов и заявлениям Энгельса дано получать то толкование, что не иначе, но будет отличать смысл лишь как нечто «истолкования по-Черновски». Российским махистам равно дано обнаружить и склонность к «фальсификации материалистического характера взглядов Маркса и Энгельса», на что, собственно, и дано указывать «нескольким цитатам из Фейербаха». А в целом подобные факты и позволят то обобщение, что российским махистам тогда и не следовало бы ждать иной оценки, разве что признания «людьми радикальным образом порвавшими с самыми основами марксизма в философии».

Тогда какую именно оценку и могло бы ожидать столь характерное российским махистам восприятие ими махизма? Здесь непременно и следует думать, что российские махисты и «пошли за махизмом как за реакционным направлением в философии, критиковавшим Канта с юмистской и берклеанской точки зрения», когда равно им присуще и то «отношение к предложенному Авенариусом понятию чистого опыта», чему дано обнаружить и полное несоответствие «отношению, известному из философской литературы». Российским махистам равно довелось быть и не в ладах с тем отношением к эмпириокритицизму, что дано обнаружить и философам-специалистам, а если подвести итог, то собственно развернутый здесь ряд характерных черт - он и позволит признание нечто началом мировоззренческой скрепности некоей объявившейся в России группы махистов.

Тем не менее, для российских махистов все же характерно и некое отличие от «махистов вообще», что, собственно, и определяет их склонность «допускать соединимость агностицизма и материализма» в отличие от «прямого согласия Маха с некоторыми положениями Юма». Равно им дано выделяться и особенным состоянием «отречения от Корнелиуса», собственно и порождаемым моментом «получения предупреждения», что обусловит и выделение российских махистов на фоне того же Адлера, что на описываемый момент еще «не получил» этого предупреждения. Кроме того, российских махистов дано отличать и характерной неустойчивости их философской ориентации, чья природа - это не иначе, как порождение действительности нечто «философских направлений в мелочных различиях между которыми теряются в своих рассуждениях российские махисты».

Огл. Характер риторики - другая «общая платформа» наших махистов

Равно российским махистам дано обнаружить непременную целостность не только в присущей им наивности или запутанном до полной сложности характере мировоззрения, но, что любопытно, и в характерной риторике. Хотя нам и напрасно ожидать, что такой риторике хоть чем-либо и дано представлять собой нечто характерно необычное, но, тем не менее, ей как своего рода родимому пятну дано отмечать и любого из числа российских махистов. Начать такой анализ тогда и следует тем, что, положим, в отношении той же вещи-как-самой-по-себе российским махистам и дано обнаружить такого рода склонность, как манеру перемежать «насмешки» с «крепкими словами». Причем, как можно судить, этой самой вещи-как-самой-по-себе дано вызывать у российских махистов и столь обильный прилив творческих сил, что здесь и возможна констатация аж нечто «корпуса философского нарратива, посвященного российскими махистами предмету вещи-как-сама-по-себе».

Российским махистам в своей риторике равно не свойственно утаивать и их отношения к предмету или герою повествования, что тогда и дано обнаружить тем же «наделенным величественным презрением высказываниям российских махистов о марксистах, приверженных точке зрения рядового марксиста».

Ну а далее российским махистам в присущей им риторике дано обнаружить и привычку давать волю фантазии. Не на это ли и дано указать той констатации, что для «показа слабых сторон Дицгена» куда лучший вариант образа действий тогда уже непременно дано образовать «приведению ряда его рассуждений, чем отслеживанию некорректных высказываний российских махистов по его адресу». Аналогичный смысл равно дано обнаружить и тем же «утверждениям российских махистов фальсифицирующим материалистический характер взглядов Маркса и Энгельса». Хотя, как можно понять, российским махистам и не дано уподобиться тем же теологам, предпочитающим строгость даже в риторике, но им, все же, дано обнаружить и приверженность некоей вполне определенной «риторической почве», также составляющей собой и одно из оснований присущей им скрепности.

Огл. Российские махисты при своем понимании «хороших манер»

Важное начало отличающей российских махистов скрепности равно удается составить и столь гармоничному для их облика теперь уже корпусу «приличествующих манер». Хотя объективно подобные манеры вряд ли позволят признание как собственно «приличествующие», но они равно «приличествующие» уже потому, что так органичны российским махистам, едва ли не утрачивающих самоё себя уже при неспособности следования таким практикам. Тогда и наиболее существенной формой этих манер и возможно признание той же присущей российским махистам манеры извращения или затемнения. В частности, здесь явно следует обратить внимание и на столь свойственное им «извращение азбучных вопросов материализма», не говоря уже об «искажении и извращении ими смысла цитат», чреватом еще и «пугающим своей сложностью исправлением». Ясное дело, что здесь же им дано обнаружить и привычку «затушевывать и запутывать неразрывную связь стихийного материализма естественников с философским материализмом», а также и явно неблаговидную манеру «некорректного обращения с Иосифом Дицгеном», то есть - обращения уже с его философским наследием. Российских махистов равно дано отличать и той же склонности «запутывать вопрос», но еще и не просто запутывать, но и делать это с целью, чтобы «представить свой разрыв с марксизмом и переход в лагерь буржуазной философии в виде якобы маленьких поправочек к марксизму». Кроме того, российские махисты также органичны и в их практике «вносить путаницу в ясный вопрос отношения Маркса и Энгельса и старых материалистов». Даже более того, им не просто характерно «отождествление материалисту Дицгену прямого отрицания материалистического взгляда на причинность», но и собственно манера уподоблять «их уверения в решительной критике Канта» непосредственно тому «что к нам зашел Пуришкевич и кричит, что он гораздо последовательнее и решительнее критиковал кадетов, чем вы марксисты».

Но если российским махистам и не посчастливиться нечто затемнить или извратить, то им дана и способность поиска выхода и в такой непростой ситуации. Естественно, что лучшим вариантом выхода из данных обстоятельств тогда и следует видеть такие решения, как обходить стороной или уходить от постановки вопроса, что и образует тогда еще одну форму «правильных манер» для российских махистов. Кроме того, им характерно и приветствовать использование такого способа, как «дипломатичное уклонение от рассмотрения одного из самых решительных и определенных заявлений Энгельса», как, равно, им присуща и практика «по большей части обходить профессорскую галиматью языка Авенариуса изредка стреляя каким-нибудь экзистенциалом». Более того, российским махистам дано обнаружить и такой способ действий, как заявления об «отказе от рассмотрения попытки мыслить движение без материи» или те же «старания не проронить ни звука о юмизме и материализме в вопросе о причинности»!

Российским махистам равно дано соглашаться с уместностью и той же манеры не особой разборчивости. Что и говорить, им и дано взять за правило «черпать их философию из эклектической нищенской похлебки и продолжать угощать читателя такой же» или же в той же характеристике имманентной школы непременно и «следовать принципу чего хочешь того просишь - и конституцию и севрюжину с хреном, и реализм и солипсизм». Здесь лишь следует дополнить, что в присущей им неразборчивости российские махисты в известном отношении еще и как-то конструктивны, когда они и находят нужным «брать кусочек агностицизма и чуточку идеализма у Маха, соединяя это с кусочком диалектического материализма Маркса, и лепетать, что эта окрошка есть развитие марксизма».

Понятно, что естественным продолжением манеры неразборчивости тогда и возможно признание тех же подтасовки и бесхребетности. Собственно в подобном смысле российским махистам тогда и дано допускать «постановку вопроса, какими рассуждениями следует устранить противоречие между концепцией принципиальной координации и фактическими данными естественной истории». Равным же образом, «несмотря на бьющие в лицо махистскому вздору рассуждения Энгельса» именно они и позволили себе «бросить материализм, повторять в манере Бермана истасканные пошлости про диалектику и тут же принимать с объятиями одно из применений диамата»! Понятно, что им ничего и не оставалось, разве что «бросать песку в глаза публике», что и принимало форму «ужимок и гримас по поводу Гольбаха и Бюхнера» совершаемых как ради «прикрытия отступления всего махизма от самых основ материализма», так и по причине характерной им «боязни прямо и ясно посчитаться с Энгельсом»!

Увы, нам лишь в общих чертах дано определиться и с представлением о том, что российским махистам равно характерна и «практика щеголять новыми кличками» или, скажем, свойство «рабски плестись за модой не умея, исходя из собственной марксистской точки зрения, дать общий обзор известных течений и оценить их место».

Конечно, равно любопытной следует признать и присущую российским махистам манеру проявления эмоций. В подобном отношении тогда и следует напомнить относительно уже названных «бесконечных ужимках и гримасах российских махистов по поводу Гольбаха и компании и Бюхнера и компании». Сюда же, в тот же самый ряд возможно внесение и того же «напускания на себя вида оскорбленной невинности при всяком упоминании о близости Маха к философскому идеализму». Конечно, не следует забывать и о манере российских махистов «вертеться, путаться, вилять, уверять, что они якобы тоже марксисты в философии, что почти согласны с Марксом и только чуточку его дополнили» собственно и вынужденную у российских махистов тем фактом, что им и довелось «порвать с самыми основами марксизма в философии»

Однако здесь невозможно обойти вниманием и характерные российским махистам проявления энтузиазма или чувства восторга. Их не только отличает манера «восторженного повторения якобы предложенного Богдановым опровержения отождествления философских взглядов по их диспозиции в отношении связи материи и духа», но и то же ее характерное продолжение в поступке «широкого анонсирования тезиса о попытке Плеханова примирить Энгельса с Кантом». От российских махистов также дано исходить еще и категорическим уверениям, к примеру, «что они гораздо последовательнее и решительнее критикуют Канта, чем какие-то устарелые материалисты» или «что обвинение Маха в идеализме и даже солипсизме следует понимать крайним субъективизмом». Российским махистам не только дано взять на себя обязанность «по якобы примирению махизма с марксизмом», но допускать и попытки «распространения в корне неправильного представления о связи» махизма с новой физикой, что вряд ли может следовать из тогда уже правильного понимания, «что махизм и как бы связан с новой физикой».

Огл. Российские махисты на дороге свершений и значимых актов

Российским махистам помимо нечто «коллективно» присущих им черт равно дано знать и такое основание общности, чем дано послужить и тому же совершению коллективных действий. Иначе говоря, им равно присуще и такое начало скрепности, как причастность коллективным акциям. Очевидным примером подобного рода акции тогда и возможно признание хотя бы и нечто кампании «критики теории иероглифов Плеханова». А далее российским махистам дано совершать и такие поступки, что уже позволят признание не иначе, как курьезными или комедийными сценами, скажем, того же действа «наивного принятия философской путаницы Маха за якобы философию естествознания» или - события их ротозейства, проявленного как «не обнаружение субъективного идеализма эмпириокритицизма под новым флагом». На подобном фоне уже явно дано поблекнуть и тем же поступкам отречения российских махистов от того или иного лица, скажем их «отречению от Корнелиуса в ситуации указания им пальцем на неприличие» или же «отречению в 1907 году российских махистов от Энгельса»

Но и в те моменты, когда они не обращаются к заявлению отречения, российским махистам дано проявлять и ту же готовность к изложению «широковещательных заявлений», скажем, на предмет, «что их Мах одобрил Дицгена», тогда и позволяющих такую метафорическую аналогию, как «трубить на тысячи ладов». Ну а если российским махистам на своем пути и дано встретить «неидеалистических критиков кантианства», то их реакции на встречу с такими лицами тогда и дано состоять в поступке «раздирания на себе ризы своя и посыпание головы пеплом». И причина выбора такого образа действий характерно очевидна - взятие российскими махистами себе в учителя «людей критиковавших Канта с точки зрения скептицизма и идеализма».

Наконец, российским махистам равно не усидеть на месте и потому, что их столь увлекает и мысль об устройстве их знаменитейшего «похода против Энгельса и Маркса». Здесь мало того, что сам собой подобный «поход» - это нечто выдающееся событие, но равно им не дано погнушаться и «серией персональных атак на точку зрения того или иного философа связанных с признанием им вещи-как-самой-по-себе». Но, как водится, для них и такая атака - не более чем полдела, если и добавить к ней «серию проявлений раздражения российских махистов против вещи-как-самой-по-себе отображаемых посредством вербальных форм».

Тем не менее, иной раз в совершаемых поступках махистам равно дано вести себя и по принципу правая рука не знает, что делает левая. Так, это межеумочное состояние им и дано обнаружить в случае, когда они «одновременно - и жалуются на основное определение материализма Энгельсом, и - находят дивным одно из его частных применений». Более того, они же равным образом системны и в столь свойственных им безалаберных поступках, чьим ярким примером тогда и возможно признание такой формы их поведения, как «внесение необычайной путаницы в предмет построения карты философского поля».

Наконец, если российским махистам где-то и дано оставить по себе яркий след, то - непременно в некоем умолчании или обходных маневрах. Что и говорить, они не иначе, как предпочитают «просто умолчать об идее снятия различий между формами воспроизводства причинного побуждения» уже собственно потому, что равно же любым образом не преминут и «возражать против любого признания близости Маха философскому идеализму». Тогда уже на фоне умолчания в столь важном вопросе вряд ли дано удивить и другому поступку российских махистов - «сокрытию от читателя характерной для Европы вражды к материализму», когда им даже недосуг «сопоставить неприятие материализма Махом, Авенариусом и Петцольдтом и его защиту Фейербахом, Марксом, Энгельсом и Дицгеном». Более того, российские махисты допускают возможность и таких шагов, как «облыжное замалчивание факта противодействия махизма естественно-историческому материализму»! Здесь, пожалуй, не стоит заострять внимания и на такой мелочи, как склонность «обходить разбор каждого отдельного положения материалистической теории познания Дицгена, хватаясь за отступления от нее, за неясности и путаницу». Здесь, в таком случае, уже вряд ли следует искать и иного общего смысла, помимо одного - сами собой российские махисты не иначе, как и представляют собой «виртуозов увиливания»!

Тем не менее, нельзя не признать - в их поступках российским махистам как никогда дано держаться общей для них стратегии и тактики, хоть и служащих неприглядной цели, но, тем не менее, и составляющих собой некое непременное начало скрепности.

Огл. Деисусный чин российских махистов

Любопытно и то, кого же российские махисты и предпочитают определять как избранные ими кумиры, хотя и сам собой этот выбор уже заведомо очевиден. Несомненно, что в их восприятии мира российским махистам и дано следовать за кем-то из лиц, принадлежащих преподавательскому корпусу, за кое-кем из ученых, за некими фигурами из числа философских авторитетов, а, равно, и за некими иными персонами. Здесь, конечно, мы полностью полагаемся на данные, что дано сообщить тому же «Материализму и эмпириокритицизму».

Но кого именно российским махистам дано так высоко ставить из числа представителей преподавательского корпуса? Конечно, это не иначе, как их «западноевропейские учителя и единомышленники», но и не просто кто-либо из них, но и те, для кого «совершенно очевидно коренное расхождение линии махизма с линией материализма». Сюда же правомерно включение и неких «глупых профессоров философии», но все же еще не окончательно глупых, но таких, кто лишь «не позволяет себе сальтовитальный метод в философии». Более того, это еще и та профессура, у которой «одно дело теория познания, в которой надо как-нибудь похитрее словесно состряпать дефиниции и совсем другое дело практика». К сожалению, в нашем источнике мы не находим и какой-либо подробной характеристики тех же «ученых, за которыми идут российские махисты».

Конечно, российским махистам дано преклоняться и перед некими признаваемыми им «философскими авторитетами». Здесь, странным образом, им и дано выбрать тех авторитетов, что «были и остались круглыми невеждами относительно действительного прогресса философии в XIX веке, были и остались философскими обскурантами». Равно же данные авторитеты не чужды и такой специфики, как незнакомство с «действительным прогрессом философии в XIX веке», более того, им характерно и отсутствие «даже малейшего представления о решении вопроса о свободе и необходимости Гегелем и Марксом». Собственно в отношении некоторой части таких кумиров, избранных себе российскими махистами, лишь в предположительном ключе и возможно то допущение, что, стоит надеяться, махисты «просто не прочитали каких-то страниц в каких-то работах».

Но если затронуть предмет прямо подтвержденных персоналий, то просто невозможно не упомянуть факта, что российские махисты «на деле шли по стопам Блея», и что им характерно «качество единомышленников Эвальда» собственно «в отношении трансцензуса и метафизичности материализма».

Конечно, возможно и то понимание, что выбор российскими махистами своих кумиров все же несколько странен, но это явно не так. Какие бы недостатки не отличали подобного рода лиц, одно то, что они «не позволяют себе сальтовитальный метод» и «отделяют теорию от практики» уже много о чем могло бы сказать.

Огл. Несколько штрихов по части «исторического фона»

В таком случае, какой оценки дано заслужить и тем условиям и обстоятельствам, что образуют и тот фон, на чем и происходит выдвижение сплоченной группы российских махистов? Первое, что непременно важно - то обстоятельство, что российские махисты «подошли к марксизму в период, когда буржуазная философия особенно специализировалась на гносеологии». Конечно, данной специализации буржуазной философии вряд ли дано исчерпать в целом историческую картину той эпохи, но, тем не менее, именно через нее как красной нитью уже дано пройти и собственно «серии событий знаменующих своего рода историю философии якобы новейшего позитивизма российских махистов». Наконец, в то время и собственно махизму было дано обозначить себя и вполне определенным образом, или - на его родине «его роль лакея по отношению к фидеизму» уже была «провозглашена открыто», когда, конечно, для российских махистов он все еще сохранял значение и как нечто прямо предназначенное «исключительно для интеллигентской болтовни». То есть - здесь и собственно действительности тогда и дано обратиться как таковым источником того драматизма, в ответ на что и имело место такое явление, как становление той же непременно «скрепной» формы общности российских махистов.

Огл. Условная «попытка теории»

Как теперь можно с очевидностью допустить - за всякой скрепностью и дано стоять нечто характерному вектору, - что позитивной, что негативной установки, что и такого рода странным образом синкретического цемента такой скрепности, как совмещение в подобном векторе наивности и изворотливости, неразборчивости и осмысленности в выборе. Или - собственно скрепности и дано знать за собой такое начало, что уже определенно исключает признание как бы не более чем «функциональным» основанием. Но, быть может, это ошибочная оценка, собственно и восходящая к опыту некоей литературной компиляции на началах не более чем «фантастического» построения сюжета?

Но тогда нам и следует вспомнить, что собственно и переживаемая нами эпоха - это время «обращения сказки былью». Если, быть может, современным решениям и не всякую иллюзию дано обращать действительностью, но, тем не менее, многое, что ранее не знало иного осознания, кроме как признание «только иллюзией», теперь и позволяет обращение действительностью. И, быть может, и природе скрепности при ее более подробном исследовании тогда и дано обнаружить специфику симбиоза рационального и иллюзорного, где становление рационального невозможно без содействия иллюзорного, и становление иллюзии невозможно без вовлечения в подобный синтез и рациональных элементов. Во всяком случае, не на то ли и дано указать той ситуации, где некий момент наивности позволяет защиту лишь посредством изощренных способов, а сами собой изощренные способы и потребны лишь в случае, если и возникает потребность в поддержке наивности.

Тогда собственно теме «построения фабулы» и дано вырваться из узких рамок подобного «строительства» и обрести значение теперь уже проблемы природы социально-психологической телеологии, что, быть может, и несостоятельна как телеология, не располагай она и явными признаками характерной амбивалентности? Увы, с поиском ответа на данный вопрос равно не довелось преуспеть и собственно Ленину, и мы здесь не рискнем с предложением некоего определенного суждения. Тогда нам лишь и дано думать, что как таковой глубине проблемы дано обусловить и собственно обращение такой сугубо философской постановки вопроса тогда и началом литературной фабулы. Непосредственно Ленин, еще не сознавая, где здесь и возможен систематический выход и обращается к мысли, что, на первый случай, все же куда лучше просто обратить такую сложную проблематику хотя бы всего лишь формой «фабулы повествования».

Иначе говоря, мы не рискнем оценить, насколько показанный Лениным характер скрепности, противоречивый, иной раз и до полной несовместимости, и следует точно определять как некий концепт или как составляющую собственно фантастической фабулы. Возможно, что только лишь дальнейшее изучение «Ленина как писателя» и поможет с ответом на такой вопрос. Причем отсюда мы можем узнать не только «теорию творческой манеры» Ленина с позиций его литературного таланта, но, конечно же, и собственно «теорию скрепности», как явно и поверенную творчеством Ленина.

Огл. Заключение

Ленина как подлинного мастера глубоко «турбулентной» прозы, конечно же, следует уметь читать. Здесь дело даже не в том, как поспешит подумать недалекий читатель, что текст Ленина вынуждает споткнуться о нечто не вполне уместные обороты подобно «нагота обнажается», но - дело здесь в способности построения такого «развернутого полотна», где диссонансу непременно следует шагать рука об руку с консонансом, резкой тональности - с мягкими тонами. Скорее всего, это не ошибка и никоим образом не «просчет», но нечто как таковая литературная форма «контрастного душа», где и сама реальность в ее «живой игре» и вселяется в литературу как теперь уже в достаточную для ее отражения виртуальную игру. Просто и самой жизни в очевидной глубине ее контрастов не дано не проникнуть и в ту же литературу уже и в очевидной форме характерного сверхконтраста.

07.2017 - 06.2018 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru