Проблема «потенции»
вербальных средств репрезентации

Шухов А.

Содержание

В наше время сложно познакомиться с кем-то, убежденным в способности карандаша само собой «чертить чертеж». Теперь практически любой наделен пониманием, что нанесение чертежа это деятельность человека, но совершаемая «посредством карандаша». Далее, теперь специфике карандаша дано предполагать и такую особенность, как отличающая различные виды карандашей характеристика твердости грифеля, вызванная потребностью в проведении линий различной толщины и яркости. Отсюда чертежнику и открывается перспектива не только использования единственной разновидности карандаша, но и набора карандашей как системы, собственно позволяющей выбор средства черчения, более подобающего для некоей манипуляции вычерчивания. Отсюда возможно признание правомерности и того допущения, что собственно набору карандашей на положении нечто «свободы выбора» дано воплощать собой установки и той телеологии, что тем или иным образом уже позволяет наложение на телеологию человеческого действия вычерчивания. То есть здесь мы убеждены, что инструмент черчения не более чем в значении «просто карандаша» - это никак не субъект какой-либо собственной воли. Тем не менее, если мы углубимся в подобное осмысление и заместим «простой инструмент» карандаш теперь и арсеналом средств черчения, то здесь уже сам собой «набор карандашей» и позволит признание как бы «самостоятельным участником» акта вычерчивания. Или - наличие набора карандашей каким-то образом «продиктует нам правила», каким же образом должен выполняться чертеж. И хотя подобная отличающая подобное развитие суждения «ошибка логики» и не позволит столь простой возможности опровержения, как ошибка приписывания «собственной воли» отдельному карандашу, но и здесь зрелому размышлению дано обнаружить и очевидные признаки несостоятельности такой логики.

Но и само собой ситуацию с «карандашами» или «карандашом» все же следует характеризовать как не лишенную и той характерной простоты, что не позволяет ее признания достаточным аналогом теперь уже некоего явно более сложного случая, такого, как «случай языка». Здесь, если и признавать справедливость «логики» неких концепций, то и выходит, что языку дано обладание еще и как бы «собственными» ролью и значением в человеческой коммуникации и что язык фактически позволяет признание в точности тем же «говорящим словами», как такие слова дано произносить и непосредственно человеку. Если по зрелому размышлению карандаши и не претендуют на большее, нежели функционал инструмента, то языку не избежать участи еще и предполагать толкование, что придаст ему еще и значение нечто налагающего на участника коммуникации множество задаваемых языком условностей, и потому допускающего обращение теперь уже нечто «полноправным участником» коммуникации. В таком случае, каким именно образом языку из положения не более чем средства совершения действия и дано обрести значение еще и как бы «полноценного игрока» поля человеческой коммуникации? Собственно здесь мы и предпримем попытку определения причин подобного рода «существенного изменения» статуса языка.

Огл. Квалифицирующая характеристика «онтологии» вербальной формы

Если отбросить любое сомнение в непреложности одного наивного, но распространенного толкования, то и собственно слову дано ожидать признания как нечто «самому собой» позволяющему реализацию присущей ему функции означения. Или - наивное понимание это любым образом то толкование способности или в известном отношении «качества» слова, что и предполагает наделение слова спецификой нечто непременно финального, а равно не исключает и его понимание тем нечто, для чего единственный путь обретения способности выражения смысла - это собственно путь «самодостаточного становления». Тогда если раскрыть предложенный нами тезис, то собственно слова, пусть это будут слова «камень», «ветер» или «букашка», как и остальные слова, в том числе, слово «письмо» исходя из самодостаточности их обретения, и предполагают признание уже нечто само собой окончательным или - «прямо и выражающим» действительность камня, ветра или букашки. Другое дело, что подобному толкованию не дано исключать и той возможной критики, чему уже дано настаивать и на недостаточности такой схемы.

Если подобная критика разумна, то что именно и позволяет признание тем непременным функционалом, придаваемым всякой вербальной форме, чему и дано вознаграждать такую форму теперь уже и качествами отождествления некоего содержания, собственно и «называемого» посредством слова? Как бы то ни было, но и собственно природа вербальных форм не позволяет их признание какими-либо продуктами самодостаточного становления, откуда слова и следует характеризовать как нечто продукт развития носителем языка того опыта, что предполагал обретение им в любом случае вне собственно акта называния. Конечно, здесь «под руку» сразу подворачивается та же проблема метаязыка, вербальных форм описывающих реалии самого языка, но к ним мы вернемся немного позже, а сейчас мы позволим себе построение нашего рассуждения уже в забвении данной проблематики. Или - мы опишем язык как такую практику отождествления называемого содержания неким именем, что каким-то образом не знает возможности распространения такой функции отождествления и на как таковую практику отождествления именем. Но здесь же на правах не более чем уточнения «проблемы метаязыка» и следует отметить, что для математики распространение математической нормализации на математические же структуры (положим, в таком имени, как «уравнения второй степени») уже определенно не будет предполагать признания неким особенным случаем.

Итак, посредством нашего предшествующего тезиса мы фактически и заявили о нашем согласии с тем пониманием действительности вербальной формы, что и представляет ее под собственно углом зрения функции именования некоего называемого содержания уже как никоим образом не самостоятельную, но - как полагающуюся на опыт, любым образом внешний условной «сфере бытования» вербальных форм. Или - всякая вербальная форма непременно такова, что ей дано знать за собой и тот смысл, в чем уже определенно исключено хоть что-то вербальное. В таком случае, правомерно ли признание возможности и такого смыслового наполнения вербальной формы (или - возможно ли такое придание вербальной форме нечто ею же называемого), чему одновременно как-то и отличает способность заявлять себя в смысле ментальной конституции и, здесь же, не предполагает и возможности охвата нечто «по природе вербального»? Конечно же, подобные смысловые формы, явно возможны и тогда и собственно возможности их представления и дано открываться благодаря заданию нечто типологии, несложной в смысле ее формата, что уже предполагает образование посредством задания двух характерных типов. Или - в качестве такого рода типов тогда и дано предстать таким столь знакомым сознанию человека типам, как те же масочные шаблоны стимульных паттернов и эффекторные программы. И тогда если в смысле возможности наложения подобного формата и поставить задачу анализа смыслового начала некоего элементарного слова, положим, глагола «встать», то речь здесь и следует вести о видении, иллюстрирующем некий поведенческий акт, как, равно, при условном «наблюдении изнутри» - и о составе нечто процедуры совершения действия. Иными словами, слову «встать», собственно предназначенному для отождествления или внешней картины или - собственно процедурной формы некоей эффекторной программы, если мы не намерены выходить за пределы некоей принципиально невербальной схемы синтеза образа, и дано инициировать картину комплекса образных форм, что прямо позволяют вызов из образной памяти при всяком произнесении данного слова. Другое дело, что как таковой идее построения подобного рода «схемы прямого вызова» образа дано будет знать и то ограничение, чем и возможно признание того же условия «разрывности» образных пространств, их неспособности обходиться лишь собственными средствами при образовании образных конкреций. Положим, что если для целостного представления образной основы слова «встать» и достаточно форм содержания, только и извлекаемых из пространства визуальных образов, то для комбинированной конструкции «встать и рассказать» тогда и обнаружится необходимость в том же использовании теперь уже и вербально реализуемых средств сопряжения различных образных пространств. Но и нам здесь, как и в случае проблемы метаязыка, следует оставить эту проблему на будущее, теперь уже и как нечто особую задачу анализа еще и собственно «непременной необходимости» в использовании лишь вербальных средств сопряжения для слияния в общий комплекс тех же форм, относящихся к различным образным пространствам.

Здесь же мы позволим себе лишь ограничиться пояснением собственно существа присущего нам понимания такой формы, как «масочные шаблоны стимульных паттернов», поскольку и параллельную ей форму «эффекторной программы» уже дано отличать и качеству непременной простоты. Положим, здесь возможно и представление примера, когда кто-либо, попадая в незнакомый город, пытается узнать у местных жителей, где расположены магазины пирожков и цветов, когда по его просьбе ему и сообщают информацию о расположении требуемых объектов, но притом, что ни одному из них не дано располагаться в прямой видимости. Иными словами, здесь в отсутствие образной верификации правильный ответ возможен лишь в случае, когда в понимании обоих собеседников специализация и магазина «пирожки» и - магазина «цветы» - это в точности то же образное представление. Если же для одного из них «пирожки» - то же самое, что и лепешки, а те же саженцы - это то же, что и «цветы», то здесь уже возможен и сбой в такой коммуникации. С другой стороны, если уже кто-либо из них в известном отношении «излишне разборчив», и понятия «цветы» и «пирожки» и ассоциируются у него лишь с определенными формами таких универсальных типов, то и здесь эта коммуникация равно не окажется успешной.

Таким образом, здесь в смысле возможности предложения неких общих рамок нам и дано преуспеть в попытке построения более или менее непротиворечивого тезиса, определяющего содержательное начало вербальной формы именно как исключающего всякую возможность вербальных включений.

Огл. Понятийный синтез как порядок пополнения «банка памяти»

Итак, нам удалось построение простой схемы, на что одновременно правомерно возложение и нечто функции «фундаментальной модели» - это нечто схема «образного подкрепления» тех вербальных форм, что в смысле лексической организации и позволяют признание как наделенные и всеми должными качествами необходимой завершенности. Но, как мы равно готовы допустить, если некие лексические формы и позволяют признание «готовыми», то они равным образом способны предполагать и ту же реальность процесса их «изготовления». А если подобное условие обретения в силу «изготовления» перенести и на специфику осознания в слове и собственно понимания уже как такового называемого, то, положим, тогда и возможен вопрос - а каковы пусть и всего лишь «контуры» схемы, процесса или последовательности образования нечто «четкой комбинации» теперь уже собственно называемого?

Как мы склонны определить, поиск ответа на заданный вопрос тогда и следует начать с представления здесь одной аналогии, тем более что такая аналогия уже неизбежно приходит на ум в силу развития современной техники. На сегодняшний день, широкий круг электронных устройств, естественно, включая и компьютеры - область использования модулей или микрочипов памяти - устройств, построенных по принципу реализации в их структуре организационного начала по имени «адресное пространство», куда посредством указания адреса и происходит запись дискретной информации в формате последовательности нулей и единиц. Другое дело, что человеческая память, как и память любых развитых животных, знает уже характерно иную организацию адресного пространства, скорее всего, нечто фрактально-ситуативную схему формирования адресных зависимостей, но для интересующей нас задачи это вряд ли столь принципиально. Нам здесь практически важен не более чем ряд общих свойств такой функции - и наши представления равно реализованы как некий порядок занесения фрагментов или элементов данных в поля их возможного размещения. Но собственно в отношении человека сюда уже дано вмешаться и следующему обстоятельству - тому, что человеческую психику дано отличать еще и нечто «содержательно-зависимой» организации адресного пространства, для которой ее пока хоть сколько-нибудь удовлетворительной формой модели и возможно признание лишь теории, известной как «бартлеттовская теория схемы». Помимо того, человека равно способен отличать еще и не строго-дискретный порядок запоминания, собственно и любопытный в том отношении, что ему дано предполагать и действие такого функционала, как заучивание. Тем не менее, и здесь фундаментальное начало практически то же, что и в микрочипах - имеют место нечто массивы данных, так или иначе, но предполагающие занесение в память, хранение в памяти и извлечение из памяти.

Собственно данная оценка и предполагает возможность теперь уже предложения и той схемы формирования содержательного начала понятия, как последовательность выполнения определенных упражнений при прохождении курса изучения иностранного или даже родного языка. Другими словами учащемуся здесь возможно задание и такого упражнения, как упражнение на выработку навыка построения фразы, определяемое как вид учебного задания «допиши предложение». Положим, здесь мы и позволим себе заимствование, говоря языком Ленина, «самого истасканного» подобного предложения, того же «мама мыла раму». Задание же заключается в том, что ученику следует дописать такое предложение уже по собственному разумению. В таком случае не исключен и вариант, что ученик просто поставит запятую по окончании первой части и продолжит его словами «а я в это время съел на кухне конфету». И тогда здесь и возможно то допущение, что такой ученик и прибегает при выполнении задания к построению картины исходя из той установки, что в его понимании и дано выглядеть как «наиболее желанная» для подобных обстоятельств - «мама отвлеклась на что-то свое, а мне удалось съесть конфету». Тогда и отличающая человека практика построения понятий - это практика подобного же плана актов - человек осознает некоторую реальность как возможность распространения на некоторый комплекс элементов и некоей телеологической установки, и потому и приходит к мысли на предмет образования «молотка» из «ручки» и «бойка». Причем в точности тем же способом ему равно дано образовать и «камень» из тех же начал «породы» и «мобильности» и не распространять специфику подобного рода «камня» теперь уже на скалы или утесы. И всем таким составляющим в его сознании и дано собираться воедино уже непременно на уровне построения образа, поскольку сами собой лексические формы вне присущего им называемого - это те же известные в лингвистике «глокие кудры». То есть вхождению в «комплекс слова» еще и нечто его называемого как формы синтетического или, с общих позиций, «конструктивного» или «конституированного» образа и дано означать, что процесс формирования понятия как обретения называемого - это процесс воссоединения образных элементов сводимых в одно целое посредством событийной схемы, или схемы изменений в образных пространствах. В таком случае, если и предвосхищать возможный вопрос в отношении наиболее яркого образа подобного синтеза, то в таком случае и возможно представление такого примера, как пример слова «семья». Другое дело, что приданное каждому понятию его называемое - это уже непременно собирательный синтез в «образное целое» неких обращаемых во фрагменты такого целого тех или иных «малых» образных форм в порядке следования или воспроизводства некоей телеологии.

Но подобному рассуждению непременно дано порождать и то не согласное с его выводами наивное толкование, что тогда будет означать теперь уже признание синтеза теоретических, или, если прибегнуть к такому явно неудачному имени, «абстрактных» понятий, а, по сути, - синтеза имен типологических градаций уже как не предполагающего контроля посредством событийной схемы. Но здесь же следует поспешить и с тем указанием, что и подобная трактовка вряд ли позволяет признание еще и в значении должным образом разумной. В таком случае, дабы опровергнуть это возражение, нам и потребуется рассмотрение примера некоего специфического понятия, одновременно абстрактного и, здесь же, и прямо функционального. Вполне подобающий подобного рода пример - это понятие «элегантность» (хотя здесь равно правомерна и такая антитеза этого понятия, как «неуклюжесть»). Тогда понятие «элегантность» любым образом и позволит признание как нечто понятие, указывающее на типологический класс неких масочных шаблонов, то есть на некие общие свойства таких шаблонов, а, по сути, будет представлять собой понятие, раскрывающее эффекторную программу поступка восприятия чего-либо в его соизмерении с некоей «типологией» некоего же масочного шаблона. По сути, для «элегантности» в качестве его называемого тогда и возможно признание нечто, что во всех его частях или совокупностях частей или не содержит или даже не подает и намека на наличие неприятных раздражителей, что, в общем, приятно глазу именно в качестве эстетичного сочетания частей или эстетичного сочетания движений. А далее здесь не помешает и вспомнить, что в нашем описании мышления посредством событийной схемы возможно использование и тех же форм относительного соизмерения. И в таком случае, казалось бы, даже совершенно «абстрактное» понятие «субстанциональность» и получает возможность отождествления феноменологической форме; так, на бытовом уровне человек и газовую фазу вещества явно отказывается признавать «субстанцией», а не то, чтобы определять таковым, скажем, еще и науке не вполне понятное «гравитационное поле». В таком случае и «субстанциональное», если и следовать этой наивной постановке вопроса, это все то, что в представлениях нашего мышления и предполагает отождествление тем же форматам жидкого или твердого фазового состояния вещества. А далее ничто не мешает и той же возможности расширения объема такого понятия, в частности, и посредством его использования уже и в переносном смысле, то есть - для отождествления им и таких видов называемого, что явно не несут на себе никаких признаков наивного образа «вещества». В таком случае, понятие «субстанциональность» и позволит признание уже нечто средством отождествления такого называемого, как мера идентификации в нашем мышлении и в любом инструменте построения классификации чего-либо уже непременно как предполагающего сопоставление с веществом в его основных фазовых состояниях.

Тогда если и завершить настоящее рассуждение неким обобщением, то и называемое «абстрактных» понятий равно позволит признание все такими же масочными шаблонами и эффекторными программами, но теперь уже восходящими к нечто практике деятельности с этими шаблонами и программами, где их «непосредственная» природа - это отождествление нечто «прямо» или перцептивно доступных предметных форм. И в подобном отношении ничего не изменится и в случае построения абстракций теперь уже «вслед» неким абстракциям, где первоначальные абстракции будет отличать специфика лишь нечто «якорных форм», просто здесь эти абстракции будут означать ту же деятельность с шаблонами и эффекторными программами, но теперь уже имеющую место на нечто «квазипредметном» уровне. То есть, как мы позволим себе судить, всякое задание всякому понятию его называемого и следует характеризовать как строго невербальный и непременно и воспроизводящий некую телеологию синтез на уровне генерации образа, всегда принадлежащий определенному же образному пространству или совокупности таких пространств.

Огл. Язык как нечто функционал «понижающей передачи»

Наивное толкование равно отличает и странная приверженность представлению, что, якобы, вербальная презентация нечто называемого уже непременно более насыщена, чем та или иная его образная презентация. Конечно же, в истоке такой иллюзии и дано лежать фактору непременного недостатка экспертного опыта у носителя естественного языка, если и сравнивать этот уровень опыта с экспертным опытом среды речевой культуры в целом или, положим, пусть и локальной группы из состава такой культуры. Тем не менее, здесь равно возможен и как таковой перенос эпистемологической специфики тогда и на онтологическую постановку вопроса. В таком случае нам и следует предпринять попытку анализу, что именно могло бы прояснить предмет соотношения объема информации, с одной стороны, характерного такой данности как собственно образующий называемое некоего понятия образный паттерн и - объем данных, извлекаемых посредством прямой перцепции. Здесь равно следует заранее указать, что в этом анализе мы все же обойдем проблему разнообразия техник извлечения, и будем рассуждать лишь об объеме данных, извлекаемых посредством прямой перцепции.

Однако начать такой анализ все же следует с нечто формулировки условной «теории» двух форм содержания языка. В таком случае, какое именно содержание и позволит признание на положении доступного для обращения тем образным паттерном, чему в языке и дано выражать собственно нечто называемое, стоящее за тем или иным словом? А именно, система вербальных идентификаторов, собственно и определяемая под именем «язык», в первую очередь, благодаря присущим ей возможностям будет располагать и способностью создания новых полей высева когнитивного опыта, подготовленных для их заполнения операторами языка (или - говорящими на языке). Форм подобных полей просто необозримое число, и здесь, в частности, возможно приведение примеров таких вариантов этих полей, как «рассказ» и «судопроизводство», где собственно язык и обращается родоначальником огромной «пост-языковой» онтологии. Во вторую очередь язык следует характеризовать еще и в качестве такого средства репрезентации, чему уже дано представлять и все то, что уже любым образом допускает и репрезентацию «без языка». А во втором случае в отношении лингвистического материала тогда и возможно применение правила «обязательного уменьшения детализации» - языковые презентации чего-либо независимого в становлении от реальности языка уже будут сообщать лишь меньшую детализацию нечто источника стимуляции для построения паттерна, и лишь в редчайшем случае языку уже как-то будет дано повторить такое многообразие. Напротив, если формулировать некую альтернативную концепцию, или - концепцию, или «не сводящую возможности языка к функции маркера», то уже само собой такое намерение и будет предполагать признание за нечто присущей языку «функцией репрезентации» тогда уже специфики как нечто большего, нежели чем просто селективный фильтр. Но на деле язык, собственно и раскрывающий нечто, исходно и предполагающее конституирование вся всякого обращения на действительность языка, уже определенно не обнаруживает добавки или дополнения такого нечто уже в известном отношении «от себя». Более того, из само собой присущей языку такого рода возможности представления нечто «более компактным, чем в собственно подлинности» равным же образом и не будет ничего следовать. В подобном отношении языку уже определенно не дано какой-либо возможности оказать влияние даже и на предложенный А. Нилоговым «антиязык», из которого язык все же время от времени и отбирает потребные смыслы, но и здесь он равно не в состоянии предопределять формирование и только лишь антиязыка.

Конечно, язык не лишен и тех же возможностей нагружения сторонними признаками некоего паттерна, собственно и задающего его называемое, но в любом случае, это уже будет не собственно признак источника стимуляции, но уже некий внешний признак. При этом и в собственно функции репрезентации любого содержания, «стимулирующего» синтез образного паттерна язык непременно и следует понимать тем же средством понижающей редукции.

Огл. Статус называемого как субъекта внешней верификации

Еще одним важным качеством языка в его способности обретения своего называемого возможно признание и той же присущей ему неспособности к обретению и нечто функционала «собственной» или «внутренней» верификации. Но, как ни странно, исходной точкой анализа такого качества и следует понимать анализ еще одной существенной особенности того же комплекса «возможностей инструментализма» языка - если не безусловного разотождествления лексико-фонетических носителей и называемого, то - пусть лишь практической достаточности такого разотождествления. Язык собственно потому и позволяет признание как нечто не более чем «условная» форма средства выражения, что явно не предполагает четкой корреляции между лексико-фонетическими носителями и собственно называемым. В частности, здесь равно возможна и та оценка, что те же философские или научные категории уже вряд ли предполагают нечто принципиальную невозможность выражения языком детской сказки, хотя все же данной форме изложения и дано обнаружить существенно меньшую рациональность, чем традиционному употреблению научных или философских понятий. Здесь можно лишь иронизировать, что той же философской «амбивалентности» вряд ли чем-то дано отличаться и от известной сентенции «бабушка надвое сказала». Но и собственно подобающим в нашем случае примером уже правомерно признание той же возможности «сокращения» исходной цитаты Фейербаха в ее представлении посредством иных средств изложения. Конечно, при таком изложении не избежать и утраты «красот» литературного стиля, но для некоего характера потребности в осознании и та же абстрактная четкость уже куда более правомерна, нежели стилистическая вычурность. Иными словами, собственно языку и дано обнаружить такие качества, как непременные гибкость и эластичность в исполнении функции средства коммуникации, и тогда одной лишь подобной составляющей уже дано будет послужить причиной весьма осторожного подхода к выражению мысли «не посредством построения математических формул».

В таком случае собственно анализ предмета любым образом «внешнего» порядка верификации в языке и следует открыть той любопытной оценке, что и представляет собой скорбную констатацию не просто отсутствия некоей теории когнитивных иллюзий, но и даже попыток ее построения. Человеку, увы, дано обнаружить и такую любопытную способность, как способность домысливания им вероятной реальности в том же случае ознакомления с нечто лишь просто грамматически корректным высказыванием. Конечно, здесь уже не всякое грамматически корректное высказывание может послужить источником побуждения фантазии и знаменитый куплет частушки «по реке плывет топор» - он явно не зря получает прописку в этом шедевре народного юмора. Тем не менее, нас все же обуревает желание открыть наш анализ рассмотрением именно данного примера, но только не конструкции, подобной «народный академик», но одного более показательного утверждения. Тогда если обратиться к содержанию, выраженному в простом предложении «в городе Чугуев мэром города избран бегемот Чипа», то и данное высказывание явно позволит признание как некое грамматически достаточное утверждение. На самом деле, такой бегемот существует, кроме того, ему так же удалось пройти регистрацию в качестве кандидата на выборах, где он и получил внушительное большинство голосов. Далее несложно домыслить, что возможен и подобающий способ самоличной подписи бегемотом деловых бумаг методом окрашивания лапы от штемпельной подушки и оставления отпечатка в месте автографа. Нам представляется, что последующие детали излишни, но важно другое - язык элементарно не предлагает каких-либо «внутриязыковых» средств, позволяющих пресечение подобного фантазирования. И эти средства, увы, и предполагают заимствование из сферы, собственно для языка и продолжающей представлять нечто непременно внешнюю сферу. И здесь исполняемая языком функция - не более чем служебная. Средства языка без нарушения его правил позволяют обретение едва ли не любой мыслимой иллюзии, для которых само осознание иллюзорности только что и наступает в случае исследования свидетельств внеязыковой реальности. (Хотя на деле, фактически, эта реальность все же «транслируется средствами языка», но для данного акта верификации подобные средства уже явно не знают возможности получения какой-либо иной роли, кроме всего лишь «средства трансляции».) Тогда уже в смысле такого условия, как специфика достаточности некоего представления всякая ориентация на язык «лишь в значении собственно языка» и будет предполагать признание невозможной, а если и возможной, то лишь в случае привлечения достаточного вспомогательного (что и означает «внешнего») аппарата верификации.

Но и наивному моделированию в пределах проблематики «достаточности потенциала верификации» вербальных средств еще дано вынашивать и следующую идею - понимание языка не более чем «инструментарием маркировки», или, если следовать терминологии оригинала, «разметки буйками». Но подобное понимание, увы, не принимает во внимание, что и теория подобного рода функционала также явно возможна, и, в подобном смысле, непременно позволит признания достойной и посредством наделения именем теории «модальных маркеров». Так, если нам дано просить кого-либо «забрать у посетителя то, что он принес», то таким неопределенным «он принес» нам и дано поставить такого рода «буёк», собственно означающий задание модальной ссылки, хотя, конечно, здесь непременно и подразумевается случай доставки посетителем некоего вполне определенного предмета. По сути, в точности тому же дано иметь место и в случае дамы, для кого понятие «багаж» и позволяет обращение в средство обозначения всего, что угодно, и - подобного же рода модальный маркер мы можем заметить и в известном выражении «кот в мешке». Да, действительно, в мешок был помещен кот, но ни в коем случае не собачка тех же размеров, но и одновременно его пребывание в мешке лишает нас и всякой возможности прямой перцептивной констатации каких-либо его характерных признаков. То есть установка буйка - это и есть указание не более чем нечто «минимума свойств», когда уже оставшаяся часть комплекса свойств нечто «помеченного буйком» и будет предполагать определение уже лишь посредством предъявления предмета. Здесь, опять же, с одной стороны - нам явно дано адресоваться к той же доязыковой реальности, и, с другой, - все же неким образом задавать и минимум свойств, что будет отличать и собственно данный маркер уже в значении нечто «слабого» ограничения. Языку здесь никоим образом и не дано утратить своей обыкновенной «пассивной» роли, что ему дано исполнять и в отношении иного рода форм репрезентации содержания, уже никак не связанных с назначением модальных категорий или «буйков». И если даме чуть ли не все, что угодно, дано было понимать как багаж, то, быть может, и кто-либо иной и какое-либо иное «слабо ограниченное» множество объектов равным образом будет понимать как просто «обозначенное буйками». В подобном отношении функционал модальной категории - это лишь одна из возможностей задания значения, реализуемых благодаря использованию вербальных форм.

Как таковой язык тогда и не обнаруживает хотя бы какой-либо возможности хотя бы с какой-либо стороны и хотя бы посредством каких-либо «особых» подходов обходиться без или как-то возмещать ту внешнюю верификацию, что и следует характеризовать как единственное начало любого называемого лексико-фонетической формы.

Огл. Язык при его собственных «убитых енотах»

Здесь мы позволим себе использование такой метафоры, как выражение «убитые еноты», одно время столь популярное в среде отечественной коммерции. Дело в том, что законодательному запрету, не допускавшему простановку в ценниках цены в долларах и дано было найти такое продолжение, как переименование доллара в «условные единицы», где в столбике прейскуранта они и предполагали обозначение посредством аббревиатуры «у.е.». Однако и такой уловке не удалось ускользнуть от недремлющего ока власть предержащих, и тогда находчивые коммерсанты вместо «у.е.» стали употреблять и выражение «убитые еноты». Конечно, наш философский анализ не столь любопытен для «недремлющего ока», но тогда уже потребность в придании рассуждению хотя бы сколько-нибудь живости и предопределит собственно необходимость в употреблении данной метафоры.

Дело в том, что для языка, как и для рынка со слабой валютой тот же точный порядок выделения называемого единственно и возможен лишь при использовании не собственно языковых, но, непременно, нечто «условных» единиц. Для обозначения подобных единиц мы и позволим себе введение аббревиатуры «у.т.е.» - условные тезаурусные единицы. В таком случае, смыслу какого же рода свидетельства тогда и дано отличать принцип задания всякому называемому теперь уже и меры в неких условных «тезаурусных» единицах? Конечно, неким принципиально важным смыслом задания такой меры и возможно признание условия, что в смысле характеристики «объем содержания» здесь непременно дано исчезнуть и словам, и предложениям и речевым оборотам именно притом, что основное значение уже непременно следует возложить на собственно возможность приложения некоей «внешней» подобного рода формам меры объема содержания. Иными словами, наличие у некоего называемого некоего же вполне определенного объема содержания уже никак не дано определять, какую именно «форму закрепления» уже собственно язык будет использовать в отношении данного объема. В некоторых наших работах нами уже использовался пример различия в качестве означения между выражениями «человек, желающий служить в армии» и «писатель, желающий быть марксистом». Если первое из этих выражений и располагает лексическим эквивалентом в виде того же слова «доброволец», то второе ввиду фактической уникальности, то есть использования лишь в одном только наиболее известном сочинении Ленина, и сохраняет форму представления лишь исключительно посредством речевого оборота. Но если, вдруг, и данное выражение случайно будет ожидать судьба привнесения в повседневное употребление, то и его может настигнуть и та же участь приведения к формату всего лишь слова. Иными словами, собственно выбор, какой именно формат и надлежит использовать для донесения в вербальной форме некоторого содержания, тогда и будет принадлежать лишь условию частотности использования этого содержания в коммуникации, где часто употребляемые виды содержания и ожидает закрепление посредством слов, а редко употребляемые - практически исключительно посредством речевых оборотов. Хотя в эту картину уже в наши дни и дано вмешаться такому «сеятелю хаоса», чем возможно признание и той же научной терминологии, нарочито изобретающей слова для редко употребляемых смыслов, но на практике ведение коммуникации скорее склонно пренебрегать использованием подобного рода научных «достижений». В любом случае, вбросу из сфер, не охватываемых практикой прямого поддержания коммуникации, уже по большому счету не дано переломить устойчиво воспроизводимую такого рода традицию закрепления всякого нового называемого.

Но тогда если все же исходить из идеи задания той же «условной тезаурусной единицы», то существует ли возможность выбора такого «доллара», что и позволял бы признание тем же «эталоном ценности» для показателей «объема содержания» вербальных форм? Скорее всего, такая перспектива (но - пока не реальность), явно просматривается в случае создания универсального онтологического классификатора, или, положим, некоей схемы, основанной на общемировой статистике содержательной частотности по группе наиболее распространенных языков. Тем не менее, и при построении данной схемы все же следует исходить из собственно отношений, отличающих некие предметные области, но - никак не из отношений, так или иначе, но складывающихся в практике вербального синтеза.

Тем не менее, здесь не помешает добавить, что, возможно, комплекс средств языка также будет ожидать и структурирование по «линиям» тех же «суждений», «сигналов» и комплексов кодовых полей, и тогда и это решение следует понимать источником еще и некоей альтернативной шкалы тезаурусных единиц.

Огл. «Якорный зацеп» или, скорее, грунт, на что «закидывают» язык

Предпринятый нами анализ общей картины становления языка невозможен и вне отдельного исследования проблемы теперь уже образования средств построения лексико-фонетических единиц - практик фонетического синтеза и структурной организации лексического корпуса и речевых процедур в их приложении к характеристике «объема содержания» вербальных форм. Конечно, для лингвистической традиции вполне естественно явно бережное отношение к этимологическому «капиталу», что в случае индоевропейской языковой семьи уже позволяет прослеживание едва ли не до хронологической точки начала расселения арийских племен. Но возможной альтернативой здесь равно возможно признание и того же случая русского языка или современного иврита не так уж и давно переживших пополнение еще и существенным числом искусственных лексических форм. Русский язык еще более красноречив в отношении возможного доказательства тезиса «лексического релятивизма» собственно посредством примера хода его развития, поскольку в своей исторической лексике он едва ли не наполовину обустроен использованием тюркизмов - от денег, сапог и лошади и до собственно языка.

В таком случае, что именно и следует видеть тем же условием «характера влияния» лексической традиции на возможность фиксации определенного объема содержания посредством тех или иных вербальных средств? Тогда первое, чем и следует озаботиться в поиске ответа на такой вопрос - это предпринять меры по отключению «технологической» стороны, в частности, влияния грамматики, разделения языков на синтетические и аналитические и т.п., поскольку за подобным влиянием и дано скрываться лишь порядку дробления, но - не собственно возможности формирования лексических форм. Если использовать здесь метафору «пирога», то вначале пирог все же следует испечь, и лишь впоследствии думать о разрезании на части. А отсюда мир фонетики и лингвоструктур и следует понимать создающим такие возможности порождения нового содержания, что тем или иным образом и следует связывать с воспроизводством звукоряда, его отражением в графике, реализации как определенного «порядка трансляции» и имитации посредством звукоряда естественных звуков (фоносемантика). Во всем остальном структурно-фонетической реальности и дано сохранять нейтралитет по отношению к задающему объем содержания и далекому от всякой вербальной природы предметному миру. Тогда хотя структурно-фонетической реальности и дано формировать ту же среду содержания, связанную с ней самой, но при этом и во всем остальном такая среда, сохраняя за собой все то же качество ограниченной рамками специфической области, уже не будет обретать каких-либо возможностей вторжения в связи содержания теперь уже иных предметных областей. В таком отношении структурно-фонетическая реальность и позволяет признание тем дном, в любое место которого носитель языка и получает возможность «бросить якорь» некоего называемого, теперь уже для закрепления подобного называемого и посредством некоего фонетического эквивалента.

Огл. «Случай сержанта» - образ взаимодействия языка и познания

Одной из дискуссий было дано вознаградить нас и такой яркой иллюстрацией взаимодействия способности познания и языка, что словами нашего собеседника просто было представлено как «случай сержанта», тогда мы обратим этот рассказ в некую последовательность тезисов:

- (1) сержант может показать, как наматывать портянку;
- (2) но сержант не в состоянии объяснить словами, как следует наматывать портянку;
- (3) если сержанта заставить и наматывать портянку и - попутно объяснять порядок действий, то он не справится и с наматыванием портянки;
- (4) тем же способом, что и сержант, воспринимает мир и каждый человек и человечество в целом;
- (5) способ сержанта в онтогенезе и антропогенезе непременно опережает вербальную коммуникацию;
- (6) реальность преимущественно построена на схемах, так или иначе, но соответствующих «случаю сержанта»;
- (7) аналогично и техническое конструирование равно основано на образном мышлении, то есть на зрительных образах часто не имеющих вербальных эквивалентов.

В таком случае уже собственно структура «случая сержанта» и провоцирует постановку вопроса о «взаимодействии познания и языка», что допускает и следующую формулировку:

… термином «сообщение» (данные) возможно обозначение всего, что доступно для восприятия посредством органов чувств. Тогда если следовать подобной оценке специфики сообщения, то и обнаружить необходимость в дополнении вербальными компонентами потока чувственного восприятия трудно, если и вообще возможно. Однако всё же стоит уделить внимание короткому, но показательному опыту немого кино. Как ни старались мастера киноискусства остаться в рамках сержантности, добиваться определённости понимания показываемых событий и, тем более, понимания более-менее нетривиального сюжета (т.е. понимания образного сообщения), без текстовых вставок и титров это им так и не удалось. Возможно, столь же сложной задачей следует понимать и построение описания случая реализации потенции сержанта «может показать, как наматывать портянку» без некоего вербального оформления, а именно, как всего лишь «показать».

Позиция, заданная посредством представленной формулировки, быть может, и позволяет признание правомерной, но, при этом, она же не исключает и следующего возражения. Все же здесь следует отдавать отчет, что миру дано знать не только существенное многообразие возможных языков, но и множество различных форматов реализации (или обустройства) языка. Помимо обычного фонетического языка здесь возможно указание и таких форм, как язык жестов, язык умолчаний в дипломатии, язык знаков на местности, подобный языку меток у животных и т.п. Более того, всякому из языков, вне зависимости от формата дано обнаружить и такую характерную специфику, как исторический период его развития, здесь, в частности, и следует вспомнить, как иврит долгое время оставался мертвым языком и возобновил развитие лишь с конца XIX века. «Язык немого кино» - это равно один из возможных языков, причем наделенный и характерным форматом и одновременно знающий и не особо продолжительный период развития. Возможно, что понятийные формы языка немого кино и достигли бы высокого уровня развития, отпусти ему история чуть больший промежуток активной жизни. Возможно, что слабость понятийного синтеза в языке немого кино - не более чем продукт недолгого времени развития. Язык немого кино - это любым образом синтез языка жеста и языка позы, а язык жеста - это «язык без морфологии», в том ему и дано отличаться от «азбуки Брайля», где морфология хотя бы тем или иным образом, но все же представлена. Быть может, язык немого кино так и не преуспел бы в реализации собственной морфологии, но, тем не менее, ему было дано преуспеть и в некоем совершенствовании. Кроме того, еще одним важным условием возможно признание и того обстоятельства, что разные форматы языков «заточены под» различные задачи, и «отдание чести», вспомним сержанта, это явно существенно лучшее решение языка жестов, нежели любое конкурирующее решение любого вербального языка. Но именно в связи с проблематикой «построения под» определенную задачу здесь уже куда лучше напомнить и о существовании такой формы, как «язык симфонической музыки». Как бы ни старайся создатели вербальных языков, им уже не преуспеть в создании столь совершенных понятий, что и позволяли бы выражение таких сущностей, как эмоциональные настрой или «модальность тонуса». Но одновременно язык симфонической музыки - это же и явно не средство конструирования абстракций; но, тем не менее, как язык он если и не вполне формален, то близок формальности, непременно и позволяя выражение разных состояний - угнетения, радости, скорби, торжества, триумфа, состояний динамизма или остроты или, наоборот, расслабленности и пассивности, причем именно и достигая столь потрясающего эффекта, что и во сне не снилось вербальному языку.

Тогда и «язык немого кино» вряд ли позволит отождествление как некий показательный пример. Здесь определенно не следует забывать, что этот язык ограничен уже не только субъективно, но и исторически, что и определяет комплекс его возможностей, что, в свою очередь, пусть и не доходит до предела такого рода возможностей, но при этом все же позволяет языку немого кино обращаться и тем, какой он есть.

В итоге и собственно практика взаимодействия языка и познания и позволит признание как заданная следующими обстоятельствами. Первое - это тот принципиальный момент, что опыту «образного представления» уже непременно дано предшествовать всякому вербальному синтезу. Второе важное обстоятельство - то, что привычные формы лексических языков - это далеко не единственная форма реализации языков, помимо нее возможны и другие формы реализации языков на основе использования других средств кодирования. И тогда уже в смысле подобного условия, определяющего разнообразие средств реализации языка, и традиционные лексические языки позволят признание лишь в качестве «специфической разновидности» языка. А именно, они тогда и позволят признание как та характерная разновидность общего типа «язык», что прямым образом и предполагает придание той же дискретности понятийным блокам, хорошей адаптации к возможности комбинации понятий и, одновременно, и отсутствие такого функционала, как «выражение всем своим видом» или «поддержание в состоянии эмоционального напряжения».

Огл. «Сапожник без сапог» - язык и мир речевой деятельности

И в завершение нам следует исполнить наше обещание в части анализа такого предмета, как значение для собственно языка непосредственно того, что и образуется благодаря языку - мира речевой деятельности. Это не только всякого рода когнитивные, сигнальные, квалифицирующие или просто практики осведомления, но и собственно сфера нормализации языка - грамматика и лингвистика. Это уже нечто особый мир, «порождаемый языком», и если собственно он и допускает «порождение языком», то, следовательно, и языку дана возможность выражения этого мира «богаче, чем он есть»?

Тем не менее, мы все же позволим себе думать, что подобная гипотеза - это не более чем неспособность выявления логического парадокса, где язык, быть может, в момент порождения такого фрагмента мира, собственно и порождаемого языком, как бы подобно Швейку пытается выдать взрослых собак за щенков, подпаивая их алкоголем. То есть язык лишь потому и наделен возможностью выражения «своего» мира языковых актов богаче, чем он есть, что он заведомо воссоздает их не такими богатыми, чем им и следует быть. Но если язык и составляет собой средство порождения дискретных последствий в виде форм речевой деятельности, то, несмотря на то, что такие формы и представляют собой лишь его порождения, языку, тем не менее, не дано и никакой возможности их описания «богаче, чем они есть». Язык именно и потому и будет лишен подобной возможности, поскольку собственно и создаваемые им «продукты» непременно и позволят порядок лишь «полного» синтеза, но - никак не синтеза с включением неких лакун или наделения некоей избыточностью.

Иными словами, язык и в такой его деятельности, как деятельность «порождения мира речевой деятельности» и порождает лишь те формы той самой «речевой» деятельности, что далее «вступая в мир» и обретают автономность от собственно языка как от источника их генезиса. И в таком смысле язык и в отношении подобного рода «пост-языковых» форм, чем и следует понимать формы речевой деятельности, уже фактически будут связывать все те же отношения, что и отношения, привычно связывающие язык с теми формами внешнего мира, что принадлежат внеязыковой реальности.

Огл. Заключение

Конечно, вряд ли стоит оспаривать оценку, что данный анализ все же не вышел за пределы исследования лишь единственного тезиса - язык прямо исключает понимание каким угодно «умножителем» содержания и любое содержательное наполнение наших представлений в обязательном порядке и представляет собой порождение нашей способности образного синтеза. Но поскольку и проблематике подобного предмета каким-то образом дано затрагивать и некие смежные предметы, то потому данный анализ равно позволяет признание и в известном отношении «вдвойне полезным». Во всяком случае, любому, кем и могла бы овладеть идея построения теории, каким-то образом позволяющей понимание как нечто «теория языка» любым образом не помешает ознакомление с изложенной выше аргументацией.

02.2017 - 07.2018 г.

Литература

1. Шухов, А., «Единство пространства понимания», 2008

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru