монография «Идея меры как стадии пути обращения сборки россыпью»

Состав работы:


Показатель «мерности» бытующего – мера «самости»


 

Сущность в качестве «неточечного» начала


 

Конкреция как проекция последовательности осознания


 

Парадоксальный тезис «модели языка» Л. Витгенштейна


 

Упорядочение приведением к «нормативной чистоте»


 

«Трасса» (ось) онтологии – «распыления» единства бытия


 

«Трасса» (ось) гармонии – «разбиения» единства величины


 

Становление в его многомерных формах


 

Метасущностная комбинация «философское пространство»


 

Принцип «шага смещения» по линии «трассы»


 

Порядок оси как возможность «делегирования экстремума»


 

«Репрезентативность» философского пространства


 

Подготовка данных для загрузки в процедуру моделирования


 

Метатопология точки (позиции)


 

Топологическая характеристика «за рамками топологии»


 

Суффиксы


 

     Суффиксы точек оси гносеологии


 

     Суффиксы точек оси онтологии


 

     Суффиксы точек оси гармонии (величинности)


 

Философское пространство – поле применения «операций»


 

От «операций» к преобразуемому содержанию


 

Новое видение «свободы и обременения» спекуляции


 

Виды скепсиса, выделяемые условием «протяженности»


 

Вытеснение частной интерпретации системной


 

Комбинаторные пределы «философского пространства»


 

Рабочая оптимизация «философского пространства»


 

Предметные начала позиционирования


 

Спекулятивная проективность философского решения


 

Префикс как «нестабильно неограниченное» восприятие


 

Хаос или «платформа» свободной интерпретации


 

«Учительный» мифологизм – показной «беспорядок»


 

Задача «на преобразование» – «завхоз и стулья»


 

Фундаменталии и производные


 

Идея меры как стадии пути
обращения сборки россыпью

§20. Виды скепсиса, выделяемые условием «протяженности»

Шухов А.

Столь характерная философии традиция привычно делит структурируемые формы особенного на элементы множеств действительного и недействительного, прилагая такой критерий как условие «реализации». Однако Менделеев уже не следовал подобной посылке, смело размещая в незаполненных местах предложенной им таблицы еще ожидающие открытия элементы. В противоположность философской традиции, идея нашей модели именно и составляет собой идею возможности мыслить сущности посредством использования иного, нежели «реализация» основания (хотя, пока что, лишь гипотетически). В соответствии с подобным принципом существование уже определенной укореняющей сферы, определенно не запрещающей некоторую возможную в подобной сфере данность, в известном отношении и позволяет объявление некоторой интерпретации «состоявшейся». Помимо того, всякое признаваемое «действительным» непременно допускает и непосредственно введение для него и некоторого множества специфических определений: определения собственно способностью становления, определения способностью когнитивного использования и определения способностью номиналистического представления. Помимо данных определений действительного наша модель предусматривает и возможность его представления своего рода «узлом» межтопологического соединения.

Тем не менее, и нас способно интересовать решение задачи образования на основе состояния подобной множественной детерминированности действительного еще одно присущего ему «метасостояния». То есть – мы готовы сложить здесь осевые позиции и образовать этим узел же межтопологических связей. Или – нам хотелось бы располагать возможностью представления реальности своего рода «концентрированным» обретением.

Более того, корпус философии уже содержит определенные размышления, касающиеся предмета детализации аналитической позиции, таков, в частности, анализ содержания категории «истинность», и мы воспользуемся данным источником в смысле его понимания прообразом наших представлений. Идею подобного рода формулы «достаточности истинности» нам, опять-таки, «подбрасывает» Л. Витгенштейн:

«4.063. Иллюстрация для разъяснения понятия истинности: черное пятно на белой бумаге; можно описать форму пятна, указывая для каждой точки поверхности является ли она белой или черной. Факту, что точка черная, соответствует положительный факт, факту, что точка белая (не черная) - отрицательный факт. Если я укажу точку поверхности (по терминологии Фреге - значение истинности), то это соответствует предположению, выдвигаемому на обсуждение и т.д.

Но для того, чтобы можно было сказать, является ли точка черной или белой, я должен прежде всего знать, когда можно назвать точку черной и когда белой; чтобы можно было сказать, что «P» истинно (или ложно), я должен определить, при каких обстоятельствах я называю «P» истинным, и тем самым я определяю смысл предложения. Аналогия нарушается в следующем пункте: мы можем указать точку на бумаге, даже не зная, что такое черное и белое, но предложению без смысла вообще ничего не соответствует, так как оно не обозначает никакого предмета (значения истинности), свойства которого называются, например «ложью» или «истиной». Глагол предложения не есть «истинно» или «ложно» - как думал Фреге, - но то, что «истинно», должно уже содержать глагол.

4.064. Каждое предложение должно уже иметь некоторый смысл; утверждение не может придать ему смысл, потому что оно утверждает именно смысл. То же самое относится и к отрицанию.

4.0641. Могли бы сказать: отрицание уже связывается с логическим местом, которое определяется отрицаемым предложением. Отрицающее предложение определяет не то логическое место, которое определяет отрицаемое предложение».

«Истинное», как это следует из рассуждения Витгенштейна, представляет собой не что иное, как «повторную» операцию над уже созданной условностью «названное». Что и определит тогда невозможность представления о действительном, в своем становлении не следующим чередой этапов: а) образования «притяжения» восприятия, б) установления соотносимости, и в) определения собственно факта выделения сущности, позиционированной в характерной для нее достаточности. Действительное, если исходить из задаваемой пониманием Л. Витгенштейна установки, следует определять не просто порождением некоего «недалекого» отношения, но следует рассматривать и продуктом комбинирующего слияния сущностного и внешнего отношенческого аспекта. Кроме того, действительное следует понимать воплощающим собой ту самую «устойчивость», что и образуется в силу подкрепления собственно сущностного начала именно подобной отношенческой составляющей. Действительное в смысле его введения в подобную модель «как действительного», и мы не сомневаемся в безусловной правоте подобного понимания, непременно должно проявлять себя и в качестве предмета сложного генезиса.

Сказанное и позволит нам рассмотрение примера невозможности для определенных («бедных») средств интерпретации находить употребление в реализации некоторого предметного выделения. Фактически, подбор подобного примера не составит труда: исключительно использование математического аппарата предоставляет возможность описания определенной группы физических процессов, и математический аппарат исключает здесь замещение какими бы то ни было иными средствами.

В таком случае и мы, основываясь на приобретенной нами возможности использования такого инструмента, как «философское пространство», так охарактеризуем присущее нам понимание феномена не располагающего достаточными когнитивными возможностями интерпретатора. Последний, не применяя недоступный ему прием «неограниченного восприятия» (выделения префикса), фактически и обращает единственно остающуюся открытой ему возможность формирования «узкого» взгляда в нечто фиксацию истинствования еще до определения истинствуемой точки. Например, можно требовать целочисленного решения, не понимая, какая именно мера необходима для предоставления подобной характеристики, и каким именно условиям следует задавать формат данной величины. Или, в подобном смысле, уместен пример марксизма, сводившего любую социальную коллизию к природе классовой напряженности, и потому и не проявлявшего интереса к предмету подлинной сложности социальных явлений.

Ситуация употребления «ослабленных» в части характеристики их адекватности средств описания вынуждает нас к изложению и нашего видения предмета самодостаточно значимого «важного» аспекта, «фокусирующего» для задачи моделирования непосредственно отличающую конкретную задачу постановку проблемы. Позволим себе при ответе на данный вопрос использовать условие невозможности построения «конечной» семантики (подробнее вопрос разобран в нашей работе «Предмет семантики»). Модель на положении продукта некоторой интерпретации непременно подразумевает порядок построения, предполагающий введение особенного именно в развитие текущей интерпретации, что, собственно, и подчеркивалось в любом представленном здесь рассуждении, введения именно в качестве особенной ее действительностью одновременно специфики мира и выделения условий некоторого окружения. Использующие же по схему «вначале было … (определенное нечто)» конечные «семантики», как правило, предпочитают выделение нечто универсальной вездесущности, необозримость которой и позволяет ее представление своего рода «равноценной заменой» единственно корректной в любой модели скользящей ссылки.

Склонная к предпочтению именно тривиальных решений когнитивная практика, не признающая необходимости совершения акта неограниченного восприятия, фактически и предпочитает использование именно приема предрешения. В частности, спецификой современного естествознания явно следует понимать следование порядку выражения физической закономерности именно в виде определяющей некоторое конкретное численное соотношение «формулы». Причем подобная сугубо вычислительная интерпретация никаким образом не указывает на возможность расширения представления о характеризуемом ею предмете в сторону именно его субстанциональной модели. В таком случае мы позволим себе определение подобного уклоняющегося в прагматическую замкнутость представления в качестве именно «символизирующего», предполагающего вовсе не дополнение картины действительности расширяющими ее деталями, фиксируемого именно в качестве в некотором отношении «обязательного» средства описания данного действительного.

Но и всякую выражаемую интерпретацией сущность следует понимать еще и условностью, прямо либо косвенно употребляемой интерпретатором для организации собственного поведения, то есть, выступающей на положении одного из «начал» непосредственно ведущейся им деятельности. И здесь, рефлексируя на успех либо неудачу поступка, интерпретатор и обретает скепсис не в отношении непосредственно поступка, но – в отношении способности понимания вообще (как: «научная мысль требует облечения в строгие формулировки», «знахарство не обеспечивает лечения»). Тогда и одна из разновидностей подобной рефлексии, идея «сотворения мифа», оценка именно «пределов и начал» действия, и обращается практически неспособной к расширению вне пределов исходно избираемой ею позиции дофилософского представления, создавая вовсе не пространство осмысленного разнообразия, но лишь его прообраз такого пространства – структуру индивидуальной ориентации.

Привычку же возведения текущих определений к фундаменту именно «веры» (уверенности, убежденности) сознание склонно подкреплять, и мы видим здесь возможность определения подобного феномена особенным именем, употреблением специфического короткоходового скепсиса, еще не истинно рационального, но «ограниченно рационального» способа осознания. Здесь явно следует отвергнуть предложенную Энгельсом и Лениным оценку, предполагающую способность примитивного сознания выходить на уровень материалистического понимания действительности. В силу собственно специфики короткоходового скепсиса, принципиально исключающего порождение чего-либо отличного от просто убеждения, и следует подтвердить правомерность оценки, определяющей примитивное сознание категорически суеверным. Хотя не следует упускать из виду и понимание, что короткоходовой скепсис помимо суеверия представляет собой еще и источник такой специфической формы разумности, как практически значимая убежденность.

Источником ограниченности примитивного сознания следует понимать не только присущую ему склонность к разделению предубеждений или одушевлению неживого, но и склонность к принятию слабо мотивированных решений, ограничивающих, в частности, содержание представлений схемой простой бинарной оппозиции. Например, некоторое понимание склонно определять дуализм демократии и диктатуры в качестве непременной начальной оппозиции социального устройства как такового, что и оставляет вне рамок подобного анализа тот же феномен диктатуры Цезаря и предопределенной ею политической философии принципата. Для данной модели антитезу деформации составляет исключительно жесткость, не оставляя никаких возможностей для включения в подобную схему и качества упругости.

Предмет вряд ли находящей оправдание элементарной простоты «укоренения» данности в бытии, так или иначе, но вынуждает нас и на осмысление предмета «философии правды» – ограничения поля интерпретации употреблением безальтернативных оценок, непременно восходящих к антитезе, в основу и которой и положен принцип «да – нет» альтернативы. В отношении предмета подобной редукции нам явно следует обратить в нашу пользу преимущества, вытекающие из правила нашей схемы, определяющего позиционирование вовлеченным в отношения и укоренения в окружении, и – межтопологической координации. Использование же для понимания именно таких структур содержания мира, что, собственно, и восходят к представлению, знающему исключительно простую «да – нет» антитезу, потому и отсекающую любое предположение о сопровождении позиционного условия какой бы то ни было дополнительностью, непременно будет оставлять позиционирование данности лишь в «непричастном» состоянии. В понимании подобного «простого» отождествления и горка утративших переплет листов явно исключает запрет на применение к ней исходной квалификации «книга».

Признание правомерности подобных оценок и потребует понимания любого «правдивого» решения именно специфической нормой, допускающей распространение ее характеристики категорической вседостаточности фактически на любое предметное содержание, примером чему, в частности, и следует понимать своего рода «регулярные» формы используемых эпитетов. Установка на подобного рода «правдивое» понимание мира и потребует непременного признания определенного предмета замкнутым на его вполне «определенный» атрибут: да, природа «щедра», да, ветер «силен», да, море «глубоко» и т.п. Категоричность подобного рода ассоциации и обращается препятствием приданию вовсе «незначительному» дождику, чьи способности исчерпывает состояние мелкой измороси, статуса предполагаемой для подобной «правды» квалификации. Специфика «правды», в смысле понимания отличающего ее предмета именно с позиций философской квалификации неустранимой сложности мира, допускает лишь такое видение собственно содержания мира, для которого подобное содержание обязательно приводится в состояние своего рода «обратной гипертрофии». Отсюда философское исследование и следует понимать исключающим любое обращение к условности «необустроенного» состояния точки. Именно подобное решение и позволит подсказать Сократу: не заводи речи о факте своего знания, пока не определишь, кто ты, как, – «стрессовая ситуация экзамена и в рядовом студенте открывает автора гениального экспромта».

Подобные особенности и обращают любое формулируемое в формате «правды» вовсе не углубленным, предполагающим развернутый порядок раскрытия представлением некоторых связей, но во всего лишь пропозицией подобного представления. Достаточность же реконструирующей способности модели, невозможная без развертывания всякого особенного во всей отличающей подобное особенное сложности, именно и достигается исключительно с выходом на определенный, соответствующий состоянию «разветвления», уровень распространенности.

 

Следующий параграф - Вытеснение частной интерпретации системной

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru