монография «Идея меры как стадии пути обращения сборки россыпью»

Состав работы:


Показатель «мерности» бытующего – мера «самости»


 

Сущность в качестве «неточечного» начала


 

Конкреция как проекция последовательности осознания


 

Парадоксальный тезис «модели языка» Л. Витгенштейна


 

Упорядочение приведением к «нормативной чистоте»


 

«Трасса» (ось) онтологии – «распыления» единства бытия


 

«Трасса» (ось) гармонии – «разбиения» единства величины


 

Становление в его многомерных формах


 

Метасущностная комбинация «философское пространство»


 

Принцип «шага смещения» по линии «трассы»


 

Порядок оси как возможность «делегирования экстремума»


 

«Репрезентативность» философского пространства


 

Подготовка данных для загрузки в процедуру моделирования


 

Метатопология точки (позиции)


 

Топологическая характеристика «за рамками топологии»


 

Суффиксы


 

     Суффиксы точек оси гносеологии


 

     Суффиксы точек оси онтологии


 

     Суффиксы точек оси гармонии (величинности)


 

Философское пространство – поле применения «операций»


 

От «операций» к преобразуемому содержанию


 

Новое видение «свободы и обременения» спекуляции


 

Виды скепсиса, выделяемые условием «протяженности»


 

Вытеснение частной интерпретации системной


 

Комбинаторные пределы «философского пространства»


 

Рабочая оптимизация «философского пространства»


 

Предметные начала позиционирования


 

Спекулятивная проективность философского решения


 

Префикс как «нестабильно неограниченное» восприятие


 

Хаос или «платформа» свободной интерпретации


 

«Учительный» мифологизм – показной «беспорядок»


 

Задача «на преобразование» – «завхоз и стулья»


 

Фундаменталии и производные


 

Идея меры как стадии пути
обращения сборки россыпью

§27. Хаос или «платформа» свободной интерпретации

Шухов А.

Познание явно позволяет и его понимание особой формой организации, подразумевающей далеко не единственную возможность извлечения данных. Существенное многообразие подобных возможностей явно охватывает прямые перцептивные, рефлексивные, спекулятивные и, возможно, иные способы получения информации. Скорее всего, именно многообразие средств и рождает во вдумчивом интерпретаторе интерес к искусству спекулятивного перепозиционирования данных, поскольку в отсутствие способностей к подобному переносу он рискует подвергнуть себя опасности субъективистской мифологизации чуть ли не своих же собственных представлений. Однако и непосредственно миф неверно представлять лишь неадекватной интерпретацией, явная черта всякого «мифического пространства» – привязка к героике, собственно и востребованная мифом ради утверждения эйфорического «особенного», отчего любой творящий миф обязательно и вымышляет собственно средоточие мифа – нечто «особенного субъекта».

Любой же творящий героику мифа субъект непременно нуждается в прилагаемом к нему осознании его демиургом, творящим миф в формате фрагментированного множества обособленных сюжетных актов. В свою очередь, каждый подобный фрагмент сюжета ограничивает «обыгрывание» некоторого «обозримого» числа черт понимаемого его «центральной» фигурой персонажа, что и вознаграждает всякий фрагмент подобного мифа фигурой собственного метагероя, то есть сущности, предполагающей отождествление с точкой (гносеологической природы: герой – «случай») философского пространства. «Естественной» характеристикой подобной точки и оказывается тогда специфика совершающегося поступка мифа (к примеру, «очередного» чуда), применяясь к которому, и появляется возможность анализа даже и подобной весьма странной отсылки к наполняющим действительность отдельным особенным.

Однако вряд ли следует признавать правомерность предположения, понимающего миф именно тем особенным семантическим продуктом, что обращается своего рода «естественной» функцией некоей разумной интерпретации. Чтобы обрести тогда понимание мифа уже в качестве обладателя специфической семантики, необходимо совершение особого акта «погружения» сознания в мир представлений мифа, собственно обеспечивающего создание параллельной по отношению рациональной координаты отличающей мифологию иллюзорной координаты.

Именно выделение «параллельной координаты» и обеспечивает осознание специфики теперь «способа существования» мифологизируемого сознания на положении «питаемого» мифом. «Питаемое» мифом сознание непременно проживает в ожидании обретения новой картины в формате открывающегося ему нового представления. И одновременно спецификой подобного «ожидания» не следует понимать именно желание упорядочения понимания мира, поскольку оно представляет собой лишь простую проекцию развития интереса к наполняющему мир содержанию. Но и для мифологизированного сознания интерес к содержанию мира не представляет собой и интереса к упорядочиванию представлений о подобном содержании.

Если же некоторое сознание обращает избранное им мифологическое представление началом уже собственной практики мышления, то результатом тогда и оказывается синтез особой картины действительности, показывающей мир своего рода «свободной» средой извлечения особенного. Непосредственно же подобного рода иллюзия «открытости мира» фактически обуславливает сдерживание прогресса спекулятивных возможностей интерпретации. Для человека ощущение незнания всегда психологически неприятно, и, в подобном случае, под давлением страха подверженности такому ощущению он и уменьшает свободу восприятия, определяя процесс понимания мира подчиняющимся «доминанте». Ради того подобное порабощенное мифом сознание и находимые им обстоятельства окружения искусственно предпочитает сопоставлять с нечто как бы отражающим их «происхождение», например, от сверхъестественного, или, напротив, склоняется к их низведению до уровня примитива, или находит им какую-либо иную «принижающую» точку отсчета. Для «покорного мифу» сознания главное – не допускать формализации акта понимания непосредственно возникающего в нем самом знания, включающего, в том числе, и составляющую незнания.

Подобный «страх формализации» и порождает тогда положение, когда, в частности, и непосредственно идея сложности строения мира испытывает некоторого рода дискриминацию. Например, та же мифологическая картина обнаруживает в себе явное предпочтение в пользу изображения человека «существом духовным и телесным» взамен формулировки конкретно действующего в нем начала (биология на социальном уровне развития) в форме всего лишь характерного особенного. Именно поэтому творцы мифа и предпочитают использование для его построения приема искусственного «непонимания», блокируя с его помощью объяснение и исключая выделение характеристик познавательного качества особенного.

Мифологические и близкие им по духу модели фактически следуют принципу классификационно не устраняемого разложения, для обозначения которого мы используем здесь имя многоприродное представление. Уже непосредственно идея «многоприродности» и вовлекает понимание в такой именно круговорот представлений, в котором роль конкретной оценки переходит к идее общей возможности существования, играющей в подобном осознании роль очередного «конкретного» критерия. Оперируя условным представлением «общность существования», интерпретация на вторичной основе и переходит в подобном представлении к выделению неусредняемого и принадлежащего метауровню и обозначающего некоторую «общую» возможность особого «понятия». К примеру, мы, пытаясь сказать, что «собаки злы», если не возбуждаем в некоторых из них сторожевых качеств, вводим, например, представление о некоторой свойственной непосредственно «природе собак» злости, но в некоторых случаях не исключающей и ее подавления.

Сказанное и позволяет тогда построение некоторого общего понимания «простых последовательных» форматов познавательной активности. По существу, мифологию и иже с ней никогда не интересует собственно предмет существа метода познания и, в особенности, предмет единственно возможной постепенности поиска решения. Именно поэтому основную свою заботу мифология и адресует недопущению классификационной консолидации интерпретации, навязывая этим искусственное ограничение моделирования стадией выделения казуса (конкретно для формата мифа, сюжетного «узла»). То есть – мифология фактически полагает, что компарация познавательных результатов не столь существенна для построения общей когнитивной схемы, и потому в разрешительном режиме и допускает использование компаративистских приемов лишь в некоторых, особо оговариваемых случаях. Однако являющаяся в силу непосредственно подобного подхода разобщенность мира позволяет мифологии полностью пренебрегать обеспечением сохранности бесконечно подрываемого познанием такого ее «основного продукта» как иллюзорное пространство.

Интерпретация же в ситуации, все-таки, по большей части, добровольного подчинения мифологической фрагментации вынуждает себя на самоограничение фиксацией с использованием единственного «разрешенного» способа рефлексии, а именно устанавливаемого в очередной момент нового переигрывания мифа, запоминая некую выделенную здесь связь на положении образа «принципиального» способа реакции на любое особенное. В подобных условиях обретение свободны рефлексии, – а, мы напомним, что в данной ситуации любая иная, кроме упомянутой «правильной реакции», изначально рассматривается на положении «исключения», – и вызывающее интерес особенно будет отождествляться мифом на положении именно в определенном смысле «небанального».

Подобного рода видение всякого нового как непременно «необычного» и наблюдается в случае любой научной, в прошлом – географической и технологической «революций».

Уже непосредственно приверженность мифологизированного сознания специфическому пониманию природы необычного и уничтожает собственно «основание» реальной сложности представления, допуская лишь некий открывающийся в содержимом момент «оригинального». В силу этого характерная особенность мифологического представления – именно столь странная идентификация философски беспорядочного сознания как своего рода «эвристического». Для нас же подобное понимание явно неприемлемо в силу собственно той особенности присущего нам видения, что единство мира, представляющее собой не только единство действительности, но еще и единство «аналитического пространства» порождает феномен универсализации любой познавательной реалии в статусе же и субъекта моделирования. Данная универсализация – это, непременно, действие именно такого выделения характеристик объема содержания и ресурса связей, где подобные характеристики и обращаются универсальными признаками как конкретно подобного объема, так и конкретно подобного ресурса.

Мифологическая же идея в некотором отношении явно допускает ее представление нечто «статической» комбинацией. Явная и непременная особенность мифа – неизменный порядок использования интеллектуального багажа его «начальной» коллекции представлений и, преследуя подобную цель, мифология и вынуждает сама себя на сбор и другой, дополняющей исходную коллекцию представлений уже коллекции образов, как и на построение классификации форм реакции на введение новых видов особенного. Синтезируя, посредством применения подобной практики, нечто массовое представление, миф и очерчивает границы доинтенционального поля, то есть стимулирует выделение той части содержания мира, в отношении которого он отказывается от образования однозначной мифологизации – «признавать ли, например, идейные течения субъектом единого сознания или отказать им в подобном праве?»

Особенность мифа – в известной мере пренебрежение фактором многозначности, поскольку отличающее его «простое полотно» довольствуется лишь выделением «одного лица» определяемого особенного. Тем самым миф и обрекает себя на коллекционирование разноплановых ассоциаций, подобно тому сборщику утиля, пытающемуся, подбирая предмет со свалки, осознать подобный предмет не просто утилем, но еще и нечто потенциально годным.

Столь приличествующее мифу отторжение «естественной» многозначности обращается и отзывом права парадокса представлять собой возможное средство интерпретации. Хотя, вполне вероятно, истинная природа «парадоксальности непосредственно парадоксального» – не более чем грубость детализации форматных и масштабных особенностей, но миф явно здесь ограничен теми его возможностями, что и не позволяют ему работать с подобными инструментами. Собственно посылом мифа именно и следует видеть идею «полной ликвидации парадоксальности как таковой» в смысле провозглашения некоторых «простых» начал. Явную враждебность мифа по отношению парадокса и следует понимать несомненным доказательством ограниченности мифа, его неспособности к пониманию собственно предмета интерпретации в естественно и характерной последней «роли» интерпретации.

Именно подобного рода «линейность» и утверждает в структуре мифа приверженность совершенно определенному порядку развития интерпретации. Для мифа преодоление ситуации «несостоятельности интерпретации» видится лишь «дозагрузкой» данного представления следующим объемом частности, включая сюда как частности содержания, так и частности ресурса связей особенного. Придавая тогда подобному претерпевающему обновление комплексу вид новой фиктивной цельности, миф и предпринимает попытку осознания действительного как всего лишь «построенного на других началах». На деле, на что мы постоянно здесь и указываем, «смена начал» не обеспечивает какой-либо эффективности в силу как таковой противоестественности замещения никак не устраняемой из мира не единственности самой отличающей его топологии.

Отсюда мы и позволим себе следующее понимание отличающего всякое «связное мифотворчество» основания: мифотворчество исходит именно из возможности выделения некоторого единичного или группового «символизма». Отсюда его несомненным фундаментом и оказывается тогда не универсальная схема порядка преобразования, но непременно нечто «концепция начальной коллекции» (между прочим, и базисных для физической действительности видов взаимодействия). Аксиомы и постулаты, определяемые как «охраняемые запретом» на раскрытие их содержания, и устремляют миф в привычное русло коллекционирования сюжетов, формирующее новые фабулы все тех же «традиционно простых» востребований существенности, вначале позиционированной под именем «неопределенности».

Все сказанное можно суммировать как признание нами правомерности оценки, понимающей ту же современную науку, сколько бы она не прогрессировала в систематическом и натурном развитии, в концептуалогическом плане принадлежащей, по существу, тому же традиционному формату «мифа».

 

Следующий параграф - «Учительный» мифологизм – показной «беспорядок»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru