Бытование понимания в среде
потоковой общности данных

§6. Две развертки – «рассказ» и «афоризм»

Шухов А.

К числу знакомых познанию парадоксов следует отнести и явление, означающее способность, казалось бы, совершенно «не организованного» текста обнаруживать свойства присутствия в нем некоторой организации. Текст, заявляющий себя, вроде бы, примером «свободного» потока данных, как ни странно, неожиданно раскрывает и характерный контекст, собственно и указывающий на наличие в нем определенной формы организации собственно составляющих значимости.

Когда подобный контекст некоторым образом комплементарен принципу или порядку, определяющему наполнение корпуса повествования предметным содержанием, то есть - гармонично сочетается не с коммуникативными, но именно с предметными установками, тогда он и оказывается неким «групповым» контекстом, связанным уже не с единственной манипуляцией, но с несколькими актами сообщения предметного содержания. Иначе говоря - он представляет собой контекст, отсылающий к источнику содержания в виде определенной «регулярной» среды явлений, хотя и явлений разного качества, но - обязательно подобным образом «регулярных». Или - наличие подобного контекста означает наличие такого именно порядка идентификации всякого составляющего некоторое множество элемента содержания, когда подобный элемент исключает его признание изолированным маркером. Непременная специфика любого элемента содержания, расставляемого в соответствии с подобным контекстом, - отсылка не к обособленному явлению, но, включая и возможное посредничество обособленного явления - к определенной среде явлений сходной природы.

Потому и условия некоторого контекста, упорядочивающего определенную группу элементов содержания, не следует видеть только результатом обретения неких «элементарных» впечатлений. Особенность любого контекста именно потому и составляет специфика непременно «многообразной» сложности, что непосредственно контекстная интеграция не образует собой тривиальной результирующей интерпретации, но означает возможность осознания некоего отождествления конкретно под углом зрения некоторой интенционально определяемой практики фиксации. Причем наложение контекста следует видеть и отсечением определенных, отбрасываемых подобным контекстом содержательных составляющих элементов содержания, иначе явно бы допускавших возможность выделения. Отсюда и понимание всяких повествовательно упорядоченных массивов содержания на положении упорядоченных еще и некоторым контекстом это понимание, жестко ограничивающее подобное видение определенным числом проекций, например, понимание инструкции собственно «инструкцией» - это понимание некоторого текста источником именно утилитарно значимых сведений. С другой стороны, и вольная интерпретация повествовательно доносимого массива содержания как «чехарды» контекстов - это непременно некое «не обязательное» восприятие подобного содержания. Здесь можно даже предполагать существование практик, навязывающих особые установки обязательно «регулярного» восприятия содержания; таково, вероятно, некоторое направление в литературоведении, принуждающее к пониманию художественного текста непременно практикой моделирования социальной реальности. Но в число противников подобной трактовки входит … например, и Оноре де Бальзак, в большей мере погружавший героев создаваемой им прозы в поток культурных феноменов, нежели в поток социальной событийности. Если же определенное упорядочение содержания будет позволять концентрацию - хотя бы для соответствующей «манеры прочтения» - не вокруг контекстного «стержня», но - вокруг элементов фрагментации, то это будет непременно означать образование «утрированной» картины подобного массива содержания. Но здесь ничто не препятствует становлению и манеры повествования, уже изначально предполагающей донесение не регулярной, но утрированной картины массива содержания, чьим отражением и следует понимать известный художественный шаблон, выделяющий обособленные специфики «форма» и «содержание».

Непосредственно же возможность противопоставления, где одна из составляющих его сторон будет заполнена некоей целостностью, когда другая - некоей фрагментирующей подобную целостность спецификой явно следует понимать нечто системной установкой. В таком случае и особенная манера повествования, собственно и компилирующая последовательность подобного нарратива непременно в согласии с требованиями реализации «отношения альтернативы», и приобретает в отношении процесса последовательного восприятия специфику «материи конфликта» понимаемого и понимания. Здесь уже непосредственно особенности подобного конфликта и предопределят непосредственно возможность его разрешения либо в подчинении читателя подобному навязыванию, либо - в открывающейся ему способности осознания данного содержания на манер видения как бы «поверх» массива прямых впечатлений. В таком случае характерным типом повествования, именно и воплощающим собой некоторую системную установку, и следует понимать вариант построения, предполагающий как можно большее развертывание подобного конфликта, собственно и возбуждающего обостренную и глубоко интимную реакцию читателя.

Присутствие у читателя способности к формированию развернутого представления о множестве функций, исполняемых элементами содержания, подводимыми под те или иные варианты исполнения контекста, и позволит понимание такого читателя эксплуатирующим метод прочтения текста, - либо создаваемый в процессе чтения, либо – некий уже заведомо ему доступный. Так, представляя читателя создателем «своего собственного» метода прочтения, трудно вообразить, что в качестве «исходной» (пустой) формы ожидаемой интерпретации читатель признает для себя достаточным предположение не более чем простого, не связанного с регуляризацией через контекст, как бы «сугубо формального» содержимого. Здесь вероятнее обратное, видение читаемого еще и результатом выделения в свете собственно и проявляемого читателем интереса некоторого ряда сигнальных вызовов. Однако и помимо подобной «сигнальной» тождественности, «способ прочтения» предполагает и следующую существенную особенность, а именно – невозможность адресации ситуации «поединка авторитетов» автор – читатель к автору как, в глазах читателя, не наделенной эмоциональностью фигуре. Далее, если некоторый читаемый текст фактически «преднамеренно» позволяет его понимание на положении потока значимости, строящейся именно как «нулевой» уровень контекста, то, в условиях отождествления и непосредственно акту создания текста некоторой эмоциональной установки, и действия автора, напротив, приобретут и черты в известном отношении «машинальности» исполнения. Тогда и повествование, помимо свойственной ему специфики «скрепления» определенным комплексом контекстов, необходимо видеть и предметом нагруженности именно той отличающей его начальностью, что и подразумевает придание чтению вида определенным образом формируемой реакции на текст как на образец поведения рассказчика.

Но поскольку и непосредственно характеристика подобной «нагруженности» явно допускает ее представление и одним из возможных контекстов, то правомерным следует понимать и вывод о способности контекста представлять собой и некоторое генеративное начало интенции, обуславливающей синтез хотя бы «воспринимаемого» образа «действительности комплекса содержания» текста. В подобных условиях и непосредственно способность выделения «контекстного склонения» будет располагать уже столь существенным весом в качестве именно условия организации текста, что в некотором отношении «присвоит» себе и права основной интенции повествования. И, одновременно, и другие находимые в подобном тексте образцы контекста позволят их определение уже в качестве «подчиняющихся сторонней интенции», но - не повествования в целом, но - именно некоторых составляющих его композицию эпизодов. Положим, что в отношении подобной структуры и правомерно понимание интриги подлинным «творцом рассказа», когда комплекс проявляющихся в подобном повествовании «фоновых» контекстов - некоторой группой локальных доминант.

Помимо своего рода «регулятивной позиции», одним из возможных «даров» контекста следует признать и такой преподносимый им неожиданный сюрприз как «резон». Именно «резон», подытоживая не столько коллизию, сколько определенный контекст, и приобретает по отношению повествования в целом положение в известном отношении промежуточного вывода. Функция резона - обеспечение «гладкости» перенесения фокуса внимания при переходе процесса чтения от одного образца исполнения контекста к другому (например, в случае перехода от эпизода, передающего картину «успешной подготовки» к следующему фрагменту с историей «спорой работы»). Причем в некоторых случаях композиция повествования и предполагает возможность фиксации контекстов именно благодаря резонам, собственно и реализующимся посредством маркировки смыслов специфическими ключевыми именами (вспомним характерный пример «яблока раздора»). Отсюда понимание структуры контекстного наложения своего рода формирующим среду повествования началом и найдет свое продолжение в понимании и такой существенной специфики, как значение средств, используемых для «настройки» эмоционального «ритма» чтения. Отдавая себя во власть эмоций, иной, не отягощенный размышлениями читатель, не видит навязываемого ему поглощаемым содержанием «ускорения» смысловой интеграции, формируемого именно такой вещью как «настрой» рассказа. Например, ради воспаления воображения подобного читателя нарочно используется такой порядок описания коллизии, что исключает указание фактического источника по причине замещения данного источника определенным сигнальным маркером, в частности, на основе слов или скрытых знаков, подобных «несправедливости», «негодяю» или «отваге».

Избранная нами в качестве предмета нашего пристального внимания специфика контекстного «скелета» повествования и позволит, в развитие настоящего анализа, ее понимание и средством форсирования применяемых средств означения, например, вытеснения эмоциональным восприятием возможности вынесения рационально формулируемых оценок. Между тем, непосредственно употребление характеристик, формирующихся под воздействием приемов ускоренной смысловой интеграции, явно обращается и источником определенной «окрашенности» в понимании читателем содержания повествования. Именно подобный принимающий «предложение» автора по переходу на употребление метода ускоренной интеграции смыслов читатель, воспринимая навязываемое ему в силу подобного «развития сюжета» отношение, и лишается возможности улавливания возможных нюансов «подготовки почвы», на которой и «произрастают» внушаемые ему смыслы. Читатель, если он не обременяет себя размышлением над предметом обретаемого им благодаря чтению впечатления, то явно упускает из виду обстоятельство собственно способности авторской интерпретации прибегать к «перестановкам» квалифицирующих позиций выражаемого повествованием содержания. В таком случае подобный читатель, чье понимание и следует приравнивать признанию правомерности прибегающей к диверсификации практики стороннего формирования его интереса, фактически оставляющей ему возможность одного лишь прямого доверия, всем этим и устраняет самое себя в качестве источника самостоятельной мотивации познавательного интереса. Напротив, основанием всякой ситуации «непрямого доверия» и следует видеть оставляемую читателю возможность самостоятельного формирования рассеянных смысловых градаций «дополнительной» смысловой нагрузки, что уже исключает порядок его покорного следования за навязываемым ему эмоционально заданным «поводырем». Передача же посредством повествования смыслов, структурируемых методами «техники повествования» (посредством «технологии» общения, применения маркеров, источников впечатления, неполной индукции, стиля говорения и т.п.), явно задумывается именно в качестве инструмента блокирования вероятного применения способов активного восприятия (скепсиса). Но, несмотря на присущую им «привязчивость», и подобные смыслы не препятствуют познанию читателем своего рода «расширенного» содержания повествования, например, в силу возможности даже и подобного чтения не блокировать способность концентрации внимания, что и обнаруживает характер влияния способа изложения на непосредственно и провозглашаемую повествованием его условную «принципиальную» идею.

Рассмотренный здесь стиль повествования мы и позволим себе обозначить именем «спешащий рассказ». Данная форма повествования, с одной стороны, возбуждая «пристрастность», формирует в читателе нечто «контакт» с доносимой повествованием системой ценностей. С другой – она и позволяет, если чтение предполагает и возможность «устранения» автора, прочтение, уже никак не сдерживающее мысль читателя «стремительностью» провоцируемого автором обобщения. Данная принимаемая нами трактовка и указывает на возможность определения изящной словесности в качестве одной из разновидностей техники смысловой интеграции. Практики построения художественного текста именно и предполагают возможность выделения в качестве такого рода группы средств донесения содержания, где собственно построение подобных средств и строится на эффекте поглощения потока упорядочиваемых посредством «спешащей» формы изложения данных, когда своего рода «устранение» скепсиса и находит выражение в виде недвусмысленной точности воспроизведения навязываемого автором синтеза.

Второй момент – «спешащий» рассказ не пренебрегает и возможностью «побаловаться» форматом, «смешивающим» порядки аллегорической и формальной практик представления значимости. Для подобного рода «нормы» построения контекста признается допустимым передача строгой значимости при помощи тропов (метафор, гипербол и т.п.). Здесь правомерен известный из булгаковской прозы пример иронического обыгрывания принципа философского детерминизма - картина, облекавшая судьбоносным смыслом разлитое Аннушкой на дороге масло; аналогично и все мы в нашем обывательском понимании пренебрегаем подлинной сложностью отношения причинности, формулируя наши оценки в виде, подобном утверждению «свояк споил Ивана». И именно здесь очевидное читательское «проглатывание» всевозможных вольных допущений и метафор и оказывается причиной трансформации уже «формулы» смысла, в частности, приемля и вульгарно-социологические штампы литературоведения наподобие «человека потерянного поколения» и т.п. Отсюда и средство воспроизводства повествования рассказ - это не одно только повествование, но и - подлинная «игра страстей», структура, позволяющая сохранение сообщения не только в утилитарном, но и в сложном и многообразном комплексе образующего рассказ содержания. Следствием данного положения и следует понимать специфическую рациональность рассказа рациональностью нечто «целостного начала» внедряемого в сознание читателя понимания, но - никак не рациональностью уже осмысленного отношения к содержанию.

Общение, собственно и использующее такой «технологический» инструмент, как «активный» рассказ, по существу и следует понимать таким способом ведения повествовательной коммуникации, основную особенность которого именно и составляет использование «свободных» средств означения. Но тогда альтернативной формой осуществления повествовательной коммуникации, но - никак не альтернативой в смысле следования установке на подавление контекстной различимости, можно определить нечто понимающее вовлечение, теперь уже некоторое «сверх»-определительное отношение, в качестве инструмента обозначения которого мы и употребим имя афоризм. Некоторое построение повествования способно позволять и такое выделение некоего элемента композиции повествования, что и позволяет наделение данного элемента спецификой афористического выражения; это настолько обычная и распространенная практика, что она не допускает ее игнорирования ни в одной из практик анализа повествовательной коммуникации. И, одновременно, основную установку и рассказа, и афоризма именно и образует использование в известном смысле «репрессирующих» методов контекстной фиксации содержания.

Если по признаку решаемой задачи афоризм и преследует те же цели, что и «спешащий» рассказ, то отличительную особенность собственно афоризма составляет уже недоступность данному способу смыслового принуждения образования хорошо приспособленных для смыслового выделения «вторых» уровней значимости. Здесь афоризм и обнаруживает явную неспособность такого развертывания инициируемого им представления, как образование комплекса средств «вызова» эмоционального подкрепления. Характерная черта афоризма - жесткость фиксирующей его структуры, практически полная невозможность произвольного порядка лексической «компоновки». Доступная рассказу свобода манипулирования лексической «компоновкой» исключена для афоризма в силу непосредственно строгости выражения (если сентенцию «Васька слушает, да ест» заменить «кошка слушает, да ест», то замена понятия немедленно разрушит и собственно выстраивающую выражение игру слов). Афоризм - это недвусмысленная расстановка лексики в некотором обязательном порядке следования фразы, вытекающая из никак не предполагающей модификации жесткости построения (и собственно объяснением подобного положения следует понимать афоризм: «слов из песни не выкинуть»).

В строй афоризмов или - структур выражения, явно предполагающих «единение порядка фразы и выражаемого содержания» допустима постановка и таких ритмопоэтических структур, как строка «я помню чудное мгновенье», где далекие друг от друга части структурно объединяются «аналогичной другим возможностям обозначения» формой употребления. Поясняя эту нашу мысль, мы позволим себе указать, что непосредственно «мгновение» в качестве промежутка времени явно исключает его обращение предметом запоминания, когда непременный предмет удержания в памяти составляют тогда сопровождающие момент времени обстоятельства. Тогда, подытоживая наш анализ структур развертки, мы и отождествим афоризм на положении второго после «спешащего» рассказа средства жесткого и использующего контекстное закрепление навязывания. Хотя и рассказ, и афоризм - это именно формы реализации собственно и предопределяющей их создание установки, но афоризм в данном отношении и выделяется характерным способом навязывания смысловой проекции посредством и, с одной стороны, порядка, и, с другой, закрепляющего его контекста высказывания, формирующей уже некоторые формы употребительной семантики. Так, пришедшее из поэзии выражение «поп толоконный – лоб» во многом определило отношение широких слоев общества к персоне служителя культа, хотя некоторая его очевидная несправедливость просто явно предполагается из специфики грамотности как непременного условия ведения религиозной деятельности.

 

Следующая часть:
Оптимизация иррационального «пространства повествования»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru