Бытование понимания в среде
потоковой общности данных

§7. Оптимизация иррационального «пространства повествования»

Шухов А.

Если уже на настоящем этапе анализа рассмотреть феномен по имени литературная композиция «рассказ», то тогда все ранее выделенные нами принципы найдут здесь приложение к такой недвусмысленной специфике рассказа, как определяющее начало повествования, обретаемое благодаря погружению в него как в «поток содержания» такой психической функции, как состояние нечто «прямой» психологической адресации. Очевидная особенность «прямой» адресации - перекрытие раскрывающего интригу повествования момента кульминации моментом некоторого «еще несовершения» («и стали они жить-поживать и добра наживать»). Далее, психологическая адресация вряд ли допускает и приведение к единственному предполагаемому мотиву, и поэтому некоторую условно «явную» адресацию и следует дополнить тогда вполне вероятной «дополнительной» адресацией. В частности, такого рода дополнительной адресацией способно явиться и условие типизации - принадлежность жанру «детской литературы» или «приключенческой повести». И, одновременно, подобная адресация вряд ли позволяет ее понимание некоторой замкнутой на самое себя характеристикой, поскольку специфика все тех же самых «приключений» явно позволяет ее образование еще и принадлежностью жанру детектива, как и - научной фантастики. Аналогично подобные приключения позволяют и концентрацию на некоторой «ключевой позиции» или, напротив, рассредоточение по множеству элементов композиции.

Указанные нами посылки и следует понимать указанием на необходимость такого шага, как формулировка определения предмета композиционной «основы» рассказа, реализуемого посредством выдвижения следующего принципа – исполнителем всякого акта «обогащения» рассказа новой частностью непременно выступает операция наложения нового контекста. Если для иллюстрации данного принципа воспользоваться примером из области художественной прозы, то следует обратить внимание на особенность последней по возможности избегать появления нового героя повествования вне сопоставления с изначально представляемым «литературным портретом». Очевидную особенность литературы и составляет использование именно ни в коем случае не анонимного, но, в определенном отношении «представленного» героя, выраженного посредством либо сложно-композиционной «фигуры», либо – посредством «сборки» характерных реплик. Подобная особенность литературы и позволит нам прибегнуть к оценке, собственно и устанавливающей такое очевидным основание нашего анализа предмета «композиции рассказа», как специфика тех или иных допускающих вычленение контекста комбинаций фиксируемых им условий действия. Развитием же настоящей оценки следует видеть предположение, признающее комбинации условий действия воспроизводящими характерную автору повествования гипотезу доступных читателю возможностей интерпретации. В частности, спецификой подобного представления можно видеть своего рода признание за гипотетическим читателем способности соотнесения некоего частного смысла, например, с устанавливаемым в обобщающем текст контексте «общим пониманием». Или, в крайнем случае, подобная оценка предполагает доступность для читателя и возможности соотнесения того или иного частного смысла с материалом «большого» корпуса доносимых посредством конкретного текста данных. Напротив, если в реконструкции структуры рассказа следовать пониманию природы контекстного наложения, идентифицирующему контекст не более чем средством оповещения о некотором вносимом в безусловном порядке дополнении, то такая «антирелятивность» явно исключит и собственно возможность отождествления контекстом того или иного самостоятельно значимого содержания повествования.

Вводимое далее в развитие представления о композиционной структуре рассказа понимание особого предмета «баланса» частных составляющих содержательного наполнения и предопределит идею формирования рациональной стратегии исследования в целом структуры контекста посредством выделения уже ряда таких начал. В развитие данного положения и образование представления о конкретном наполнении свойственного некоему повествованию множества подобных начал позволит и следующий шаг в виде идеи «мотивировавших создание сообщения цели или установки». Например, в качестве подобной цели способно послужить и намерение донесения до читателя определенного «эффективного» содержимого. Именно в данном отношении характеристикой рассказа и явится такая его особенность, как психологическое «приспособление» некоторого конкретного построения изложения. В частности, можно указать, что специфика той же, например, стилистической формы «устная речь» не позволяет для нее - как для определенного порядка организации потока данных, - разделения аспектов построения и содержания. Более того, мы позволим себе подчеркнуть, что и развитое пространство возможности наложения контекста - это специфика не устной формы сообщения, но именно письменного текста.

Основываясь тогда на представленной здесь аргументации, как и на ранее достигнутом понимании общего принципа организации повествования, мы и позволим себе допущение, определяющее, что условная форма «устная речь» непосредственно и позволяет ее отождествление в аналитическом смысле «естественным» порядком формирования коммуникации. Своего рода «устная манера» построения повествования - это нечто именно «элементарный» метод употребления вербальных средств. Тогда для подобной «устной» манеры сообщения содержания мы и определим ее характерное имя, а именно - устойчивая риторика. Далее уже использование подобной «устойчивой» риторики в тех или иных ситуациях создания иллюстраций (картин, рассказов) и позволит введение характеристики искусности подачи значения (в частности, предлагая альтернативный порядок выделения образа посредством различения «рекрута» и «воина»). Более того, подобный выбор способно подчеркнуть уже не использование единичной характеристики, но именно соответствие некоторой «традиции» именования (не писатель, но, непременно «маститый литератор» - «признанный мэтр»). Собственно же использование такого приема вкрапления в текст конструкций «устойчивой» риторики и укажет тогда на отождествление подобному повествованию еще и такого предназначения, как активизация эмоциональной (или – «непосредственной») реакции читателя. Но важно понимать, что всего лишь наличия подобной специфики явно недостаточно для возможности исполнения подобной функции, не исполнимой посредством одного представления множества «не связанных» с развертыванием сюжета хотя бы и риторически «говорящих» слов. Если подобное «звучащее» слово и предназначается для исполнения функции по существу замещения текста, фактически образования «слова-контекста», то оно же требует вознаграждения и от собственно текста такой особенностью как тяготение – условностью, существо которой мы объясним далее на примерах ряда как бы «служебных» моментов построения фразы.

Проблеме «изречения» (такого «вкрапляемого» в состав текста слова, произнесение которого высказывающий связывает именно с обстоятельствами произнесения, – то есть такого, которое В. Кюнне вслед за Г. Фреге определяет в качестве «гибридного имени собственного») близок и предмет иного заслуживающего анализа феномена – выделения «фокусной» смысловой позиции. Например, афоризм вытесняет употребление сложного суждения, обращая требующее доказательства положение нечто «непререкаемым» (обоснуем наше утверждение примером следующего заключения: «народные сказания – живительный родник литературы»). Если же просто допустить возможность скептической оценки адекватности такого рода простоты исповедуемой художественным текстом и его творцами «логики», и признать правомерность исключительно рационально обоснованных представлений, то неизбежно и согласие с пониманием существенной условности смыслового качества подобного рода «непререкаемого» высказывания. Причем «доза» подобной «условности» иногда столь значительна, что логическую критику следует понимать просто обязанной «дискриминировать» подобные декларации по основаниям их куда как «неподобающей» мотивации. Однако и другим значимым основанием подобной «логической» критики следует понимать и специфику всякого короткого «резюме», что предполагает наделение последнего именно качеством «сигнала», «импульса», лишь привлекающего внимание, но - не раскрывающего содержание.

В силу названных нами посылок и содержательную часть всякой «непреложной» идеи следует понимать предполагающей очевидную небрежность и собственно построения ассоциации, на что неизбежно и укажет даже и поверхностно проводимый анализ. Даже и подобное примитивное рассмотрение способно выделить характерную самой «идеологии» непреложной идеи особенность в виде незнания своих мотивирующих оснований, что и придает декларативный характер передаваемому подобными утверждениями содержанию. В подобном отношении уже полную противоположность «непреложной» идее составит ее «записной» антагонист, «активный» рассказ, предполагающий непременно осмысленный порядок прочтения, причем именно такой, что если прочтение рассказа не позволяет выделения своего рода «общего стержня» смысловой рефлексии, то тогда и собственно содержание рассказа позволяет его понимание разве что хаотическим нагромождением элементов композиции. Необходимый здесь пример - это композиция путеводителя, объединяющего посредством единого повествования тематически столь разные сообщения, что незнание основной цели путеводителя - рассказа о достопримечательностях географического района явно устранит понятность и непосредственно идеи подобного повествования. Однако мы в настоящем анализе не ограничимся выделением альтернативы «декларация - описание», но предложим идею и переходной фазы - «декларативной констатации», например, «условия социальной несправедливости и послужили причиной революции».

Итак, как можно обнаружить, наше рассуждение в любом предлагаемом им решении именно и следует путем своего рода «распараллеливания» потока данных. Тогда, принимая во внимание нашу приверженность подобной практике, мы и сформулируем принцип, собственно и выражающий отличающее нас понимание природы литературного текста, выделив в нем именно условие невозможности другого способа порождения художественной иллюзии, кроме как посредством искусственно культивируемой художественным текстом ассоциативной перегруженности. Литературный текст любым образом утрачивает специфику именно художественного текста, если подвергается такой структурной и содержательной реконструкции, как приведение в соответствие схемам или «смыслового примитива», или - однонаправленной смысловой «зависимости». Во избежание подобной «контрпродуктивной» редукции собственно содержание литературной композиции, и не только ее «афористических» фрагментов, и инициирует его понимание именно в виде последовательной реконструкции некоторого мотивирующего начала, непременно сложно соотносящегося со скрытым в как таковом развертывании повествования условным «авторским пониманием». В этом отношении для автора художественного текста любой подробно выписанный герой произведения - это непременно носитель определенной рефлексии (характерный «резонёр»)

Далее, если позволить себе введение и такого допущения, как принцип тождественности автора средоточию некоторых разнообразных по своей природе интенций – тех же манеры употребления средств исполнения, манеры внушения доверия и манеры использования приема ограничения поля зрения, то не позволяет ли подобная реконструкция и попытку иллюзорного «продолжения» занимаемой подобным автором позиции? Поиски литературной критикой следа, позволяющего «повторение» пути автора, естественно, и приводят к такому побочному результату данного анализа, как познание принципов отличавшей авторов способности понимания. Но важно учитывать, что справедливость подобных оценок явно ограничена случаями исключения неуместных сокращений или обобщений, часто обращающихся заменой подлинной картины характерной автору интерпретации имитацией, не более чем копией характерной для него психологической «изначальности» мышления. Образуя подобного рода «грубые имитации» неаккуратный анализ и представляет автора повествования беспорядочным созерцателем, хотя, одновременно, и подводит его манеру под стереотип некоторой художественной тенденции. Нередко выделяемые литературной критикой, казалось бы, только «стилистические» ухищрения повествования на деле обращаются лишь простыми проявлениями собственно и характерной личности писателя наивной «естественности».

Отсюда и задача всякого аналитического эксперимента по имитации сознания автора повествования это, фактически, не задача исследования присущей автору ограниченной способности самопознания, но - исследование именно условно «противоположной» интенции - акций блокирования творцом прорывающихся в его сознании проблесков самопознания. Если художник, не склонный, как правило, дружить с самопознанием, еще и наполняет свое повествование умозаключениями, то это, быть может, не умозаключения вовсе, но - инициирующие последующую рефлексию сигналы («какой русский не любит быстрой езды …»). В таком случае нам явно следует задержаться на примере подобной отличающей множество авторов манеры дополнения повествования фигурой ожидаемой ими собственной рефлексии, присвоив такому феномену имя замещения. В творческой практике «замещение» представляет собой следующую вещь: сюжет рассказа сокращается до краткости «перечисления», связки пояснений удаляются – контексты «освобождаются» от сторонне нагружающей их сопоставимости, и читателю предоставляется право «ощутить свободу», как можно думать, построения практически произвольной конфигурации содержания. Пользуясь подобной свободой, читатель и предпринимает, в частности, поиск в картине поведения литературного героя рациональных и иррациональных мотивов, или - предпринимает попытку осмысления предмета самостоятельности или, напротив, подражательности построенной сюжетом модели поведения.

Однако рассказ допускает и некоторый альтернативный только что представленному способ построения, включения в него не более чем своего рода «скупо» представленных фрагментов, не сопровождаемых «комментарием» объявлений, выражаемых именно в предельно сжатой форме. Далее, предотвращая порождение подобным содержанием неких «нежелательных» ассоциаций, автор и формулирует его своего рода скороговоркой, чаще облекая в форму афоризма («пикейные жилеты считались достопримечательностью Черноморска»). Функция практически каждого такого «розыгрыша» – в некотором отношении блокирование всякого зарождающегося в момент осознания подобного высказывания рассуждения, и лучший способ подобного блокирования – употребление афористического выражения-заместителя. Смысловые решения, повинуясь прихотям отличающего рассказ изложения, фактически иногда в литературном и жанровом тексте (особенно в поэзии) утрачивают и неотделимое от них качество несущего содержание инструмента целеустремленного творчества. Но подобные тексты вполне уже соответствует их «второму» предназначению, обращаясь образцами повествования с локальным или только блоковым принципом построения рефлексии как бы рождаемой «независимыми» друг от друга частными поводами.

 

Следующая часть:
Агрегация содержания фиксацией приоритета

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru