Бытование понимания в среде
потоковой общности данных

§8. Агрегация содержания фиксацией приоритета

Шухов А.

Обоснование защищаемого здесь принципа контекстной, и, помимо того, и многопозиционной нагруженности текста, фактически, как можно заметить, ограничено представлением аргументов, выражающих исключительно идею понимания контекста уникальным средством воплощения и в суждении, и в изложении условия определенности востребования обозначения. Контекст, в какой бы мере непосредственно основание его построения не формировал бы способ его реализации, вне какой-либо связи с конкретной природой такого способа, сохраняет значение средства придания пониманию некоторой существенной определенности. В подобном отношении и значение, приобретаемое контекстом в отношении непосредственно развития повествования, также соответствует значению отличающей подобное развитие «идеи» или - обеспечивающего разрешение некоей проблемы «ключа», то есть значению в некотором роде «концентрированной» комбинации содержания.

Тогда, продолжая настоящий анализ, мы и попытаемся развить сформулированный здесь принципа посредством построения условной схемы некоторого аналитического приема. Положим, поиск отличающего содержание некоторого текста «фокусирующего» концепта приносит и вспомогательный результат в виде понимания природы мотива, собственно и обуславливающего интерес к подобной проблематике, что, далее, не только удостоверяет такое решение, но и обращает его в некотором отношении воспроизведением предполагаемой последовательности мысли автора. Если, благодаря этому, и открывается возможность действительно адекватного понимания замысла исследуемого повествования, то от полученных в нем выводов следует ожидать и возможности их применения теперь и на стадии проверки правильности полученного результата, когда подобные результаты можно использовать в качестве исходных данных следующего этапа исследования – поиска приоритетов. Собственно же природа подобной возможности и определяется тем закономерным порядком, в силу которого «начало» всякого правильно выделенного контекста непременно составляет характеристика некоего «целиком» определяющего его содержания, которое мы и позволим себе отождествить посредством понятия «приоритет». «Приоритет», как мы его понимаем, - это совершенно не связанное с порядком собственно организации контекста условие его действительности - однако и заключающее собой, всего лишь, характеристику «порядка порождения» контекста. Контекст и позволяет его порождение либо посредством фиксации абсолютизирующего теоретическое обоснование положения («энергия никуда не исчезает»), либо - посредством проекции некоторой осведомленности, что имеет место в случае утверждения «в Греции все есть».

Хотя функцию приоритета и составляет именно обоснование необходимости во введении контекста посредством указания нечто «значимого условия», тем не менее, какой бы силы проективная значимость не отличала определенный приоритет, последний никогда не приобретает значения абсолютного начала. «Приоритет» - исключительно одно среди прочих условий действительности контекста, никоим образом не заслоняющее собой некоторые другие условия его действительности. Поскольку приоритет не предопределяет, но лишь продолжает представления автора повествования, то, в силу этого, его особенность составляет еще и определенная внутренняя структура. Иначе говоря, условие действительности контекста по имени «приоритет» - это лишь некоторый специфический находящийся в «подчиненном положении» ресурс, принадлежащий «комплексу содержания в целом». Отсюда приоритет, хотя, условно, именно он и определяет значимость контекста, в действительности лишь расширяет подобную значимость, уже посредством определения для некоторого множества значимости как высшего, так и подчиняющихся высшему элементу низших элементов содержания. И, еще, «приоритет» - это никоим образом не устанавливающая характеристика, что особенно проявляется в случае условно «самоценностных» начал, где условно «абсолютная» норма женской красоты задает приоритет, но никак не проясняет источник подобной связи. Другое дело, что уже ситуация «расширения рамок» собственно и формируемой картины способна выводить к возможности объяснения природы приоритета, но такое «расширение» явно уже выходит за границы заданного определенным повествованием содержания.

Показательной характеристикой приоритета следует понимать и квалификацию прилагаемого к нему «расширенного определения», отождествляющего приоритет не только особенностью характерно обустраивающего отношение приоритетности доминирования, но и раскрывающего специфику приоритета уже посредством адресованного приоритетной позиции долженствования. Приоритет для повествования как бы не предопределен «извне повествования», но лишь определяет, что организация некоторого массива содержания подразумевает наличие отношений долженствования, что превосходно и показывает принцип «и развлекаться следует со смыслом». Приоритет, по существу, лишь символизирует действительность долженствования, но не обязательно означает обращение объектом долженствования нечто важного, определяющего некоторое представление или норму как таковые. Приоритет - это лишь такой «вектор», для которого непосредственно условие направленности занимает положение «порожденной» или «избранной» им специфики. В таком случае показателями непременно «производного» характера приоритета и следует, в частности, определять такие установки как «ему требуется встряхнуться» или «он так и не склонился к определенному мнению». Отсюда и собственно источником приоритета не следует видеть нечто непременно «завершенное», допуская для приоритета и возможность неустойчивой или зыбкой природы, что и обнаруживает пример установки «как он решит».

Отсюда и аналитически выделяемая идентичность отличающего некоторый контекст приоритета явно не позволит ее понимания нечто «конечной позицией» подобного анализа, своего рода «окончательно определенным» решением. Подобную лишь ситуативную определенность приоритета и следует рассматривать в качестве лишь средства раскрытия поставленной автором при создании повествования цели формирования определенного понимания, чему такой автор и адресует некие ориентиры в виде налагаемых на содержание повествования контекстов. Более того, и непосредственно подобная целевая установка, и - способствующие ее проведению в жизнь задающие строгие рамки повествования контексты вряд ли позволят их понимание нечто «изолированными» когнитивными феноменами. Важно, что и понимание, непосредственно и предопределяемое упомянутыми здесь средствами, исключает иную возможность его реализации, помимо ориентации на определенный приоритет и потому и ассоциации с определенной абсолютной или функциональной установкой. Понимание, инициируемое ознакомлением с неким повествованием, именно и формируется как адресованное определенной позиции, чью специфику и составляет принадлежность некоторой ротации задаваемых посредством назначения контекста приоритетов. То есть повествование исподволь стремится «приучить» читателя к восприятию отличающего определенный контекст приоритета именно на положении одной из постоянно присутствующих в области его интересов форм актуализируемого содержания. В таком случае для читателя выделение им в тексте некоего «нерядового» или несистемного приоритета, ведущее к нарушению уже привычного для него «ритма» изложения, порождает в нем следующую последовательно осуществляемую реакцию: выделение контекста – новый смысл – новое понятие – новый элемент(-ы) «первоначального ряда» восприятия. В частности, здесь возможен пример, когда вкрапление в сугубо обобщенное описание положим, победоносной военной компании рассказа о трагической судьбе пусть даже одного из числа солдат победителя и позволяет решительное изменение отношения читателя к собственно историческим смыслам обобщенного плана.

Мы же, исходя из высказанных нами оценок, дополним тогда наше рассуждение и определением принципа невозможности нейтралитета для сочетания повествовательно выражаемой значимости с доносящим ее контекстом или контекстами. Действие данного принципа распространяется именно на случай «конфликтующего» прочтения объединенных в порядке единого текста структур контекста, что и вынуждает к отказу от «свободного» порядка выделения специфики контекста. Подобного рода «конфликтность» неизбежна для любого представления, допускающего возможность рождения приоритета буквально «на пустом месте», что и можно наблюдать, в частности, на примере оценки: «грустить заставляет и непосредственно навязчивый комизм сюжета». Реально смысловое выделение явно не знает индифферентности к специфике отношения «фокусирующая позиция – фон», что и обращает установление предпочтений актуализируемым не только собственно содержанием, но и такой составляющей, как восприятие порядка построения.

Обозначенная нами специфика и позволяет рассмотрение феномена идентичности структуры значения, реализованной в повествовании посредством выделения модулей контекста, уже на положении следующей из предопределяющей ее характеристики внешне заданного приоритета (например, известное в свое время «понимание истории с классовых позиций»). Отсюда и собственно содержательную ценность повествования следует определять, подразумевая именно бинарную природу подобной ценности, - не только ее существенности перед погруженным в мир определенной иллюзии сознанием, но и существенности в смысле возможности придания повествованию специфики реализуемого в нем уровня развитости представлений. Подобного рода аргументы и позволяют нам говорить о возможности выделения приоритета «как сущности», фактически свидетельствуя о существовании возможности исследования функциональности приоритета. Здесь и правомерно предположение о существовании двух возможных классов – или цель установления приоритета составляет поддержка свободы спекуляции, или – предназначение приоритета составляет уже задача образования некоей «синтетической картины» посредством именно некоторого «комплекса знаков».

Рассмотрение предмета расстановки маркеров («знаков») и составит собой превосходный повод для обращения к еще одному предлагаемому нами интуитивному решению: для действия передачи смысла возможность создания знака (фиксации нечто «утверждаемого» при помощи «подбора обозначения») важнее любой другой. В частности, если характер контекста располагает к условному синтезу некоторой значимости как отождествляемой именно посредством «фигуры деятеля», то это и будет означать возможность уточнения смысла самого поступка благодаря характеристике вторичной определенности, обретаемой благодаря выделению условия «востребования» деятеля. В подобной связи и уместно напоминание известной идеи Мао Цзе-дуна, провозгласившей принцип «винтовка рождает власть». Упоминаемую в данной сентенции «винтовку» и отличает значение «деятеля», конституирующего насильственный способ утверждения власти.

Тогда в развитие изложенной здесь схемы приоритета и закрепляющего его «знака» следует признать, что проблема «технологии» выражения смысла не допускает отделения от проблемы совместимости вводимого через назначение приоритета «деятеля» на положении инициатора приоритета с его частным действием в качестве «обладателя» приоритета. Характерным в подобном смысле примером следует видеть, в частности, призыв к достижению благородной цели неблагородными средствами, известный, например, по оценке «варварский способ искоренения варварства». В согласии с данным принципом если, например, источник формирования приоритета именно и составляет условие свободы совершения (препятствия преодолимы), то для предмета или места действия естественными в таких условиях ролями и следует понимать роли, собственно и соответствующие исполнению функции нечто «неважных» вещей. В подобных казусах интерес к присутствию деятеля (выраженный, в частности, и в его «устранении») будет подавлен другими возможными интересами – к возможностям действия (писать прозой доступно каждому, стихосложение - удел человека с поэтическим дарованием).

Но и развитие схемы «приоритета», предполагающее и введение фигуры «деятеля» не следует понимать универсальным, но следует видеть требующим острожного отношения. Неизбежность подобной «осторожности», скорее всего, и обусловлена следующими обстоятельствами: наделенный приоритетом «деятель», даже если он и встроен в контекст на положении объекта дискриминации – «пленника обстоятельств» – все равно представляет собой средоточие, концентрирующее собой определенный круг долженствований. Деятели, что желательно понимать, при любом повороте сюжета – и при развитии нечто «неопределенной ситуации», и – в уже организованных деятельностью обстоятельствах, непременно занимают доминирующее положение именно главных «предметов внимания» сообщений. (Подчеркнем, что «деятель» – не обязательно субъект или агент, но, скорее, универсальное начало, и качество «деятеля» отличает и неодушевленные тела, для которых наделение подобным статусом порождает иногда фантомную имитацию – «пыль полностью забила щели».) Далее естественная логика анализа порождает для нас необходимость исследования и способности деятеля к совершению «творческого поступка», что для поля текста означает – выдвигать приоритеты (Швейк отдал генералу честь даже … в момент отправления нужды). «Качество» деятеля, если последнему открывается возможность и переноса его присутствия из одного «в другие контексты», определяемое тогда и возможным здесь разнообразием вариантов совершения поступка, и позволяет оценку содержания повествования с точки зрения именно многообразия приводимых в действие доминант.

Непосредственно же «коллекция доминант», как, впрочем, и любой иной «систематический признак», естественно предполагает и существование характеристического условия, позволяющего в отношении «ассортимента» предметов подобной коллекции выступать именно некоторым «критерием отбора». Приоритеты, вступающие в права условных олицетворяющих некоторые «принципы» форм (не объективно принципов, но принципов во вторичном смысле, с позиций разбиения потока данных продолжающих представлять собой не более чем «критерии»), естественно, благодаря существованию подобной связи и друг относительно друга обретают некоторые отношения долженствования. Однако подобрать пример подобного рода повествования, что и преследовало бы цель именно строгого упорядочения выраженных долженствований, состоящего в подчинении доминирующему приоритету, практически невозможно. Иллюстрацией подобного положения мы можем понимать неопределенность причин написания Лениным его «Материализма и эмпириокритицизма», либо - определяемых политическим конфликтом, либо - собственно пониманием принципиального значения определенной философской категории. Авторы, освобождая себя от пут излишне обязательной пунктуальности, предпочитают избегать устранения конкурирующего порядка долженствования, лишь формально предпочитая один из них (поэма «Мертвые души», в одном смысле сатира, в другом – явное бытописание).

Вполне вероятно, что введение условия долженствования не столько позволяет определение приоритета в качестве фиксирующей тот или иной уровень доминирования функции, сколько обеспечивает некоторое дальнейшее продвижение в направлении структурирования потока данных как побуждаемого некоей уже «абсолютной» доминантой. Возможно, для потока данных в качестве именно не более чем относительно определяемой собирательности и принципиально отсутствует возможность обретения уже такой «абсолютной» характеристики, но здесь возможно выделение достаточно близкой этому абсолютному показателю специфики. Потому и в качестве «абсолютной» доминанты для потока данных нам и следует понимать именно смысл, непосредственно и составляющий собой исходную точку отдельной «линии изменчивости», напротив, тогда уже некоторый «простой» приоритет, случайно определяемый тем или иным контекстом, такой - не более чем сопротивляется изменению или переустраивает изменчивость. (Пример абсолютных доминант: критика в любые времена и эпохи делит «художественные школы» на две навязчиво неизбежные формы – романтиков и реалистов; характеристика же «романтик» выражает собой сущность, далеко не равноценную преходящему «призеру турнира», и она, в понимании критики, «не знает склонения».)

Проделанный здесь анализ предмета приоритетов, агрегирующих повествовательно организованные массивы данных - шаг в направлении структурирования подобных объемистых сообщений, сжатия посредством выделения прямо не раскрываемых «мотиваций» объемистых рассказов до «схем» размером, фактически, в «несколько эпизодов». Приведение же к подобного рода «упрощенной схеме» - это уже метод определения «болевых точек» непосредственно замысла повествования.

 

Следующая часть:
Речевые средства «закрепления» иллюстративности

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru