Бытование понимания в среде
потоковой общности данных

§9. Речевые средства «закрепления» иллюстративности

Шухов А.

Позволим себе следующий способ выражения отличающего нас понимания, собственно и обращающего речевой акт условным «активным» началом (условно наделяющего подобную сущность или объект некоторыми возможностями субъекта), как употребление метафоры и потому вознаградим речевую деятельность еще и правом отождествления «именем собственным». Далее среди воображаемых «корректных» моделей поведения подобного фиктивного «деятеля» допустим тогда выделение двух вариантов: или – характерную особенность речи составляет специфика «пассивного» исполнения возложенных на нее обязанностей, или – «облик» речи формируют «предпринимаемые» непосредственно речевыми фигурами попытки провокации мышления слушателя. «Пассивное поведение» речи вряд ли следует понимать источником хоть сколько-нибудь существенного интереса - это деятельность, ориентированная на использование такого вида развертки, как афоризм с характерной ему шаблонностью – «вера учит», «наука определяет» и т.п. Другое дело – непосредственно порождаемая нестабильностью речевой конструкции нацеленность на провокацию новой мыслительной активности с ее качеством способности порождения и характерной специфики смыслового синтеза. «Провоцирующая» речевая практика удивительным образом позволяет ее обращение средством как прямой, так и косвенной активизации сознания. Наиболее существенный порождаемый подобной «провоцирующей» практикой эффект - задание ориентиров для поиска новых комбинаций передачи смысла, например, комбинаций, позволяющих устранение нечеткости содержания посредством развертывания заменяющих краткие теперь подробных проекций.

Тогда и представим себе случай преподнесения повествованием приводящей слушателя в растерянность максимы, перекрывающей ему возможность отождествления подобного утверждения с любой допустимой мотивирующей подобное представление видимостью. Положим, мы обсуждаем слушателя, вне поясняющего контекста слышащего лозунг Троцкого «ни войны, ни мира». Положим, уже не применительно к данному примеру, но и специфику подобного сообщения составляет та же характерная структура, в отношении которой даже тщательный анализ не обнаруживает никакого существенного содержания, помимо собственно характеристики алогичности. Если высказывание напоминает явно бессмысленное, то оно и допускает, и подобный прием и позволяет его признание единственно возможным решением, его квалификацию в качестве нечто «временной» структуры с последующей реконструкцией на предмет выделения содержания посредством коррекции собственно построения высказывания. Но здесь следует предполагать и объективно необходимый порядок проведения такой реконструкции. Всякая реконструкция, решающая задачу «определения смысла бессмысленного» необходимым началом непременно понимает именно принцип доминирования стабильной формации. По отношению приведенного нами примера, в частности, перед лицом «войны», «мир» предпочтительнее в силу его значения «позитивной» ценности. Хотя подобная реконструкция вряд ли позволяет и ее проведение без выделения полного спектра альтернатив, что единственно и обеспечивает возможность введения принадлежащих данной «ротации» условий приоритета. (Заметим: с философски общей точки зрения участие значений в «ротации» приоритетов невозможно подчинить никаким ограничениям – и взаимно далекие «математика» и «иллюзия» сходятся в ситуации порождения удивительного современного достижения «компьютерная анимация».)

Помимо указанных нами условий следует принять во внимание и такое свойство нахождения утверждения в «неопределенной» фразе его существования, как устранение отличающего его содержание свойства продолжательности (мир, – а надолго, и кто именно установил мир?), и в таком случае и реконструкцию подобного рода смыслов разумно понимать начинающейся стадией своего рода проверки «присоединений». Какие тогда исследования или тесты можно понимать определяющими «уместность» тех или иных присоединений? Скорее всего, здесь необходимо указание как возможности обобщающего развития исследуемого значения, так и - возможности его конкретизации. Ту же «войну» можно понимать и конфликтом с определенным противником и - представляющей собой определенный тип военного конфликта; так «война» и позволит ее отождествление или «преходящим событием», или, вполне вероятно, - следствием деления «мировой арены» на сильные и слабые общества. Причем если либо непосредственно автор, либо размышляющий о предмете некоторого высказывания читатель пожелают сопоставить словам высказывания некие фиксирующие их «категорические» формулировки, вводя своего рода «функциональную онтологию», то и искомую ими условность приоритета им следует согласовывать с уже знакомыми данной области познания принципами. В случае стремления к противоположной цели, повышению эмоционального воздействия, напротив, повествование следует понимать местом укоренения именно контрастных пар.

Но если своей задачей мы понимаем именно задачу исследования составляющих массив некоторого повествования «незрелых» выражений, то нам следует проникнуть и во «внутренний» (скрытый) мотив автора. Понимание внутреннего мотива наверняка упростит нам обретение представления о непосредственно цели создания автором данного сообщения. Между тем, искомые нами признаки «склонности» к определенным творческим решениям позволяют обнаружение и на стадии предварительного просмотра текста. Например, автор, чьи творческие задачи концентрируются на практиках «ремесленного» написания текстов, конечно, в большей степени предпочитает применение именно «тривиальных» выразительных конструкций. Творец, преследующий другие цели, ставящий своему повествованию задачу лишь обслуживания мысли, фактически в определенных местах позволяет себе даже игнорировать речевой стандарт. Если, как определяет показанная нами схема, речь фактически вторична, то какие именно квалификации можно использовать для описания явления именно литературного «ремесленничества»? Конечно, следует понимать, что поставленный вопрос вряд ли предполагает простой ответ, но он, тем не менее, возможен, но возможен лишь в случае несколько более тщательного определения собственно условий задачи. Попробуем тогда определить такие условия, поначалу уточнив собственно аспект «именной» классификации слов, начав с определения принципов включения в число возможных форм словесных имен слов следующих типов: начальных, полностью производных (старшеклассник, железнодорожник), и, наконец, интегральных.

Слова, которые мы относим к «интегральному» типу (например, устанавливая понятие «демократ», мы обнаруживаем существенное несходство либерального и социального демократов), фиксируют значения, чья специфика не предполагает воплощения в них окончательной определенности. Слова, принадлежащие типу «интегральных» лишь создают возможность расширенной унификации ряда сходных используемых в их базовых началах определяющих характеристик. Действие «интегрального» слова непременно унитарно – назвав подобное слово, говорящий условно «подводит черту» под стадией именно строительства пространства смысла. С одной стороны, «интегральные» слова придают выражениям некоторую неопределенность, с другой - обеспечивают отсечение определенных «несоответствий» (что и исключает «тоталитариста» из круга «демократов»). Отсюда и одним из возможных вариантов употребления интегрального слова следует понимать блокирование избыточного, как видит говорящий, рассредоточения внимания на второстепенных предметах. Другое дело, что использование интегральных слов вряд ли особо востребовано при написании узкоспециальных текстов. Специальные тексты направлены на заведомо известный предмет, и здесь не столь актуально противодействие избыточности.

Если же проблеме построения повествования придать уже более общий контур, то следовало бы принять во внимание и непосредственно способность мышления мотивировать его и таким источником побуждения, как нечто специфическая «психология». И тогда помимо такого предопределяющего содержательное наполнение высказывания мотива как приписывание говорящим специфики «творца» им же и воображаемой собственной субъективности, говорящий обнаружит в этом и такой вариант самореализации, как положение «потребителя» услуг некоего словаря. Другими словами, специфику подобного говорящего и составит понимание собственного сознания поддерживающим такого рода стабильность значений, результатом наличия которой и явится ситуация своего рода «ступора» речи. Основой подобного «ступора» и явится именно эффект фиксации содержательной адресации на словах того определенного вида, что располагают возможностью исполнения своего рода «объединяющей функции». Подобными словами-интеграторами и следует признать слова «бог», «природа» (напротив, неопределенную «физическую среду» в некотором отношении можно понимать своего рода средством «разрыхления» смыслового слоя). Все та же самая функциональность «ступора» отличает и слова-строгости - закон, метод, диалектика, учение. Но тогда закономерен вопрос - вытекает ли из понимания как бы «естественной» функциональности смысла некоего слова возможность определения, пусть и в пределах своего рода «инструментального» аспекта, существа такого феномена как «литературное ремесленничество»? Скорее всего, да, и - именно потому, что «ремесленнически» построенное повествование обнаруживает в себе качество воплощенного беседы, отличающейся непременно однотипным подбором слов. Особенность «ремесленнического» текста - определенный лексический выбор, недвусмысленно очевидное предпочтение или интегральной лексики, или лексики, вносящей гипертрофию, или - исключительно конкретных понятий. Отсюда и специфическое построение повествования, заведомо исключающее порождение допускающего диссонансные конфигурации поступка осознания, любыми средствами уходящее от ситуации конфликта «бога и соблазна», – оно и обращается разновидностью «гладкой», не инициирующей читательский скепсис речи. Но, с другой стороны, и повествование, отличительная особенность которого именно и заключается в намеренном исключении «позитивного тренда», никоим образом не допускающее устранение конфликта «поэта и толпы», также следует понимать своего рода источником «деструктивного влияния» на способность мышления.

Более того, мы позволим себе адресовать упрек и самим себе в явной недостаточности наших решений в случае нашей неспособности исследования и такого явления как «регрессия смысла». Одновременно следует подчеркнуть, что из рассуждения о «ремесленническом» способе построения текста с той же самой очевидностью, что и проблема «смысловой регрессии», следует еще и проблема природы любой интенсифицирующей активность понимания «смысловой экспрессии». В нашем понимании, задачу определения создающих «смысловую экспрессию» средств следует понимать задачей выделения таких особенностей структурирования потока данных, что позволяют понимать их предназначенными для достижения определенного коммуникативного эффекта. В частности, подобный функционал явно следует признать очевидной особенностью манеры построения потока, практически исключающей его замыкание, например, ограниченно единственной «технологией» либо манерой рассказа. В таком случае, если «естественной» спецификой некоторого рассказа именно и оказывается невозможность усреднения речевой конструкции (или - «схемы»), то подобная особенность и обуславливает появление некоего, вполне вероятно, и «антиномического» порядка построения высказывания. В данном отношении просто невозможно не вспомнить превосходную идею Григория Паламы, определявшего «слова» бога равно понятными каждому, как примитивно мыслящему, так и умудренному опытом (при важности одной лишь склонности человека к принятию иллюзорного и допустимости введения соответствующего маркера, привязанного к неким условно «строгим» началам отождествления).

Фактически, этим своим утверждением Палама и формулирует тезис о возможности построения пусть и условной, но модели, воссоздающей порядок нечто «идеальной» речевой конструкции. От всякого идеального утверждения, как мы позволим себе расшифровать предложенную им концепцию, следует ожидать наличие качества не просто не препятствующей, но и полностью исключающей фиксацию высказанных с ее помощью положений как некоторых «завершенных» состояний. Тогда и подобная, несколько впадающая в гипертрофию модель «полицентровой ориентации» и позволит построение конструкции более совершенного способа представления, нежели простой формат «слова-мотор». (Литературная специфика библейского текста, на деле, именно подобное качество, приверженность «умножению насыщенности», и свидетельствует: он пошел, поспал, поел, поговорил, послушал и – череда событий не позволяет ожидать от нее ничего другого, кроме никогда не останавливающегося или завершающегося «нанизывания».) Однако мы позволим себе несколько отклониться от темы, оставить в стороне предмет «идеальной повествовательной мотивации» и рассмотреть здесь более простую функцию по имени «слово-мотор». Идея существования подобной наделенной способностью активации сознания читателя конструкции и позволяет нам выделить подобного рода имена, способные к присоединению ко всякой конституции значения еще и некоторой специфики «уточняющей неопределенности». В частности, излюбленное философией понятие «сознание», оно и образует собой то непременно «размытое» понимание, характер которого обязательно и оставляет в содержании любого описываемого им положения лазейку своего рода «свободного» выхода. («Слово-мотор» подобным же образом влияет и на формирование представлений, как и влияют на подобный процесс и принципы бесконечности времени и пространства в физике.) Хотя следует оговориться: здесь мы рассуждаем не о слове «сознание» в общепринятом понимании, но подразумеваем именно его философское использование, отличающее, например, и непосредственно автора. В последнем смысле «сознание», по существу представляет собой указатель не просто наличия некоторого объема опыта или непосредственно возможности сенсорно-моторной координации, но и указание на присутствие так организованной «библиотеки» сообщений, что позволяет реализацию на ее базе уже своего рода системы предупреждения или оповещения.

Тогда в некотором уже обобщенном состоянии рассмотренные здесь квалификации и позволяют образование двух основных классов, предопределяющих возможную функциональность структуры «слово-мотор»:

а. диссонансы («свинцовый дирижабль» или «нерабочий инструмент»);

б. притягательные слова (справедливость, качественность, доказуемость).

 

Следующая часть:
Начала идентичности содержания – «не-тяготения»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru