Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?

Шухов А.

Содержание

В наше время практически отсутствует предметная наука, не располагающая собственными запрещающими нормативами. Физика не приемлет ни первого, ни второго рода вечных двигателей, химия исключает не валентные пропорции соединений, математика запрещает деление на ноль, лингвистика исключает склонение не в стандарте определенного падежа, биология определяет межвидовое скрещивание в качестве аномалии и т.п. Отсюда и возможен вывод, что отношения некоей области конкретной практики и следует понимать формой направленных, изотропных отношений, где отклонение от порядка построения отношений и означает получение невозможной или «запрещенной» комбинации.

Тем не менее, ничто не препятствует действительности и таких форм познания, что явно не предполагают признания «предметными», и принадлежащей числу подобных форм и следует понимать философию. Более того, философию отличает и такая особенность, как приемлемость в качестве рассматриваемого предмета буквально «всего», что и не позволяет обустройства философской сферы познания посредством задания ей некоторого изотропного порядка, и поэтому, можно думать, для философии недопустима и возможность установления запрещающих нормативов. Подобный момент даже предполагает усиление посредством указания той характерной философии особенности, в силу которой любые представления, располагай или не обладай они адекватностью, и позволяют в философском смысле отождествление на положении нечто «подхода», - пускай подобный «подход» и обнаруживает абсурдность, но в качестве подхода непременно позволяет понимание «соответствующим подходу». Принцип выделения условности «подход» и следует видеть неизменным фундаментальным принципом философии, и тогда если некоторый «подход» предполагает введение некоторого запрета, то альтернативному «подходу» доступны все возможности отклонения подобной нормы как противоречащей ему в качестве характерного «подхода». Подобная универсальность, связанная не только с предметом, но и с выбором специфической методологии, и обращает философию полем интерпретации, исключающим установление определяющих порядок моделирования запретов. Мы позволим себе усомниться в фатализме подобной оценки и предпримем здесь попытку выделения оснований, что и в отношении философии определят возможность введения распространяемых на весь корпус философских представлений запрещающих нормативов.

Огл. Функциональность, разделяющая рассуждение и изложение

Идея выделения и по отношению корпуса философских представлений неких предопределяющих его построение запрещающих нормативов все же предполагает и определение некоторых существенных посылок подобного решения. И тогда лишь предваряя решение задачи определения справедливых в границах корпуса философии запрещающих нормативов, мы и определим здесь еще не подобные «внутренние», но направленные на собственно корпус философии запрещающие нормативы. В таком случае, в пределах настоящего рассуждения и непосредственно под «философией» мы намерены понимать построение, что в обязательном порядке не ограничивается пересказом, но представляет собой рассуждение - последовательность спекуляции над некоторым содержанием, посредством которой определенные посылки понимаются фиксирующими некоторую в обязательном порядке не простую, но расширенную систему последствий. В чем именно и следует видеть отличие подобного представления от простого «приведения» или перечисления отдельных свидетельств или аргументов, мы и постараемся пояснить.

Как и подсказывает присущее нам понимание, собственно образом философа и следует понимать образ рассуждающего, но никоим образом не только лишь повествующего лица. И тогда своего рода «классическими образцами» подобной «фигуры философа» и следует понимать нечто образное представительство «мыслящей личности», имеющее в своей основе интеллектуальные портреты таких известных в философии фигур, как Э. Гуссерль, Э. Мах, К. Поппер, Л. Витгенштейн, Д. Серл. Иными словами, очевидными примерами «фигуры философа» мы и предполагаем понимать образ условного автора «мыслящего текста», в чьем понимании и представление казуса, тезиса или постулата способно означать не более чем повод, побуждающий к рассмотрению наполняющего такие казус, тезис и постулат комплекса непосредственного и сопряженного содержания. В таком случае и непосредственно отсылка к подобному «образному ряду» обратит отличающее нас понимание предмета изложения некоторой мысли «в порядке рассуждения» никоим образом не свободой перехода от одного представляемого предмета к другому, но, непременно, заданием определенной последовательности ведения рассуждения. Обязательным для подобной последовательности и следует понимать тот определенный порядок, согласно которому начальным этапом рассуждения и следует видеть определение некоторых рамок, вслед чему следует ожидать наложения на подобные рамки утверждаемого или описываемого, и, наконец, завершающим подобную последовательность следует понимать выделение соответствующих подобному положению условий существования. Отсюда и собственно рассуждение будет предполагать понимание именно нечто «актом фиксации» некоторой интерпретации, последствием которой непременно и следует определять исследование предмета ее правомерности, не обязательно раскрывающей подобную интерпретацию как истинную или ложную, но и указывающей на определенные пределы ее состоятельности, собственно и задаваемые благодаря дополнению некоторым «подкреплением». Присутствие во всяком возможном формате рассуждения определяемой выше специфики и позволяет квалификацию подобного рассуждения актом сравнительного тестирования некоторого комплекса аргументов, тождественного либо построению классификации, либо предложению нормы или наделению некоторой исходной семантики возможностью удаление в «теневую» зону или проективного представления. Рассматриваемые здесь особенности рассуждения, собственно и позволяющие его понимание актом фиксации некоторой интерпретации, даже в случае, если посредством рассуждения представляется некая классификация, делают его никогда не перечислительным, но обязательно центрированным, востребующим определенную доминанту или «начало», к чему рассуждение прямо или косвенно фактически и возвращается на всем своем протяжении. Отсюда и в части собственно «технологии изложения» философское рассуждение явно исключит его представление каким-либо «рассказом», но определенно будет предполагать отождествление своего рода «извлекающим» или «комбинирующим» перечислением, когда в соответствии с определенной методологией некий предмет позволяет его раскрытие в картине характерных ему особенностей. Отсюда рассуждение непременно и следует понимать такого рода комплексом содержания, что никоим образом не переносит фокус внимания с одного места события на другое. Даже притом, что рассуждение распадается на элементы сюжета, значение подобных элементов будет заключаться не в перенесении, а именно в возвращении позиции притяжения интереса к одному и тому же месту протекания события. Именно поэтому рассуждение и предполагает определение именно как нечто недистантное представление некоторого содержания; или - рассуждение и следует понимать объемом содержания, размещаемым в «координатах онтологии» на той вполне определенной позиции, от которой ему явно позволено отходить, но никак не позволено сниматься с подобного рода «якоря».

Настоящее понимание предмета рассуждения мы и намерены понимать и основанием для задания квалифицирующей характеристики и противопоставляемого нами рассуждению предмету тривиального изложения, которое мы сугубо формально отождествим в качестве альтернативы рассуждению. Если рассуждение пусть прямым, пусть приведенным образом обязательно недистантно, то изложение непременно дистантно, явно и приобретая в координатах онтологии некие «начальную» и «завершающую» позиции, соединяемые посредством нечто «траектории», непременно же наделенной и характеристикой «последовательности соединения позиций». Изложение невозможно без введения статусных условностей «было» и «стало», а потому оно как бы a priori опрокинуто в немыслимую вне темпорального упорядочения физическую действительность. Если даже изложение повествует о некоем эйдетизме, оно повествует не о нем самом, но именно о придаваемой эйдетизму способности позволять внесение в физическую действительность, представляя собой объект манипуляции для населяющих эту действительность агентов. Изложение и следует видеть именно той формой распространенной интерпретации, что никогда не допускает сосредоточения на сущности, но непременно позволяет обозрение круга тех событий, что при выборе некоторой позиции на его основе, уже предполагает возможность возвращения к порядку, который мы и обозначили как «рассуждение». Пример подобного возвращения и обнаруживает литературная критика, намеренно забывающая присущий литературе непременно вводящий «было» и «стало» порядок, и определяя уже относительно представленного литературой героя отличающий его «круг событий», тем самым и прикрепляя героя определенной «позиции».

Если непременной особенностью философии и признавать ту существенную специфику, что и препятствует ее обращению каким-либо изложением, но непременно принуждает философское мышление к обращению рассуждением, то в ее отношении и следует констатировать наличие некоторой обязательности, что «в качестве обязательности» уже наделяет философию спецификой определенной избирательной реакции, а, следовательно, и специфическим отторжением.

Огл. Предмет «специфического отторжения» рассуждения

Благодаря полученным ранее выводам нам уже доступна возможность применения некоей «формулы», определяющей собой некоторый же носящий имя «рассуждения» сложно построенный порядок интерпретации, относительно которого, как относительно специфически требовательного, нам и открывается возможность исследования отличающих его особенностей отторжения. Или, иначе, предполагаемому ныне рассмотрению и будет подлежать предмет «рассуждения», собственно и квалифицируемый в качестве того специфически требовательного построения, что приемлет не всякое подключение семантики, но некоторое лишь вполне определенное, вносимое лишь исключительно «в унисон» с задаваемым рассуждением порядком. Подобное понимание и обуславливает постановку вопроса о том, какова специфика семантических форм и элементов, позволяющих их интеграцию в объем аргументации и, тем самым, фактически обеспечивающих ход рассуждения, и каковы, напротив, особенности блокирующих ход рассуждения семантических форм? Другими словами, вопрос заключается о том, отличает ли некоторую семантику способность пониматься относительно некоторой семантической среды именно «падающей на почву» подобной среды, и возможно ли существование семантики, приводящей к разрушению подобной среды и, следовательно, предполагающей ее отторжение на основании семантической «несовместимости»?

Как нам удалось ранее определить, разрушающей семантическую почву рассуждения и следует понимать семантическую организацию «изложения», собственно и лишающую рассуждение уникальности задающего его начала, и задающей рассуждению, но никоим образом не вообще, но непременно относительно начальной позиции рассуждения условие «дистантности» позиционирования расширяющего изначальное дополняющего содержания. Для понимания существа подобной проблемы обратимся к некоторой иллюстрации. Положим, мы располагаем тремя характеристиками, из которых третья по отношению двух первых представляет собой характеристику типа, это характеристики: «животные», «растения» и «живые организмы». Если мы обращаемся к рассуждению о существе характеристики «животные», и дополняем подобное рассуждение данными о «растениях» и «живых организмах» лишь в той части, в которой последние и позволяют дополнение именно «животных», то здесь мы, в соответствие с нашими определениями, строим именно рассуждение. Напротив, если наше построение вводит в данный рассказ уже представление о «растениях» как об альтернативном самоопределяющемся начале, и обращается к тем его свойствам, что никак не уточняют свойства животных, то подобное дополнение и вводит в наше построение нечто, допускающее его отождествление как «ответвление». Подобного рода «ответвление» мы и предлагаем назвать постановкой в «координатах онтологии» уже другой особенной позиции, переход к которой определяют уже не потребности ведения рассуждения, но находящиеся вне рассуждения посылки, отчего он и представляет собой семантический скачок, обуславливаемый происходящим в нас или в чем-то еще «темпоральным смещением». Другими словами, подобное «темпоральное смещение» и следует понимать обуславливаемым не атрибутивными, но именно модальными особенностями изначально обсуждавшегося предмета, что непосредственно и следует рассматривать как условие, задающее построению рассказа именно формат изложения. Иными словами, стоит в некоей философской «распространенной интерпретации» (мы откажемся здесь от употребления понятий «текста» или «нарратива») обнаружиться не просто распаду на не воссоединяемые в обобщающем их предмете специфики, но и наложению на них упорядочения посредством «темпорального смещения», то и форматом подобного рассказа следует понимать именно изложение.

Если указать тогда некоторые теперь «не существенные» особенности рассуждения, то за ним и следует признавать возможность сохранения целостности, даже несмотря ни на какие вкрапления в его литературную схему каких бы то ни было «лирических отступлений». С другой стороны, если подобного рода модальное включение не предполагает его подкрепления ни «логикой», ни «схемой» рассуждения, ни возможными для него типизирующими сопоставлениями, просто означая введение связи «расширения ради расширения», то в смысле рассуждения оно будет представлять собой именно избыточное развитие рассуждения. Соответственно подобное включение будет требовать изоляции от порядка рассуждения, и реорганизации непосредственно рассуждения на условиях его вычленения в качестве некоторой комбинации «блока рассуждения» в составе в литературном отношении целостного, но лишенного упорядоченности именно в смысле отличающего его построения полотна рассказа. Позволяющим же подобное вычленение критерием мы и предлагаем понимать обнаружение именно той характерной изложению протяженности, когда некоторое включение явно позволяет отождествление в качестве привносимого в некое рассуждение неуместного для последнего компонента изложения.

Огл. «Предметные» основания рационализации рассуждения

Выполненный выше анализ и следует понимать основанием для отождествления рассуждения именно нечто «порядково специфической» структурой; хотя нам и не посчастливилось с приданием подобному порядку некоей безусловной строгости, но и подобная форма задания явно позволяет ее понимание внесением известной определенности. При этом даже и такого рода наличие всего лишь подобной существенно ограниченной, на деле не более чем «контурной» формализации явно позволяет конституирование рассуждения на положении особенного предмета. То есть - даже и не обязательно обуславливающее образование каких-либо строго определенных последствий философское рассуждение уже будет позволять его отождествление непременно в качестве в некотором отношении операции, предполагающей и нечто недвусмысленный порядок ее совершения при сохранении свободы в отношении разного рода особенностей, определяющих собой результаты выполнения такой операции. Отсюда и непосредственно рассуждение, даже, фактически, безрезультатное, будет позволять отождествление в качестве нечто, определяемого посредством принадлежащего ему «подлежащего рассуждению», а, кроме того, и отождествление посредством характерного ему порядка выполнения, но - не определения посредством тех или иных характеристик результатов рассуждения. И тогда мы и позволим себе смелость утверждать, что даже подобные условия вполне достаточны для обращения рассуждения - как «рассуждения» - некоторой определенной спецификой или конкрецией, по отношению которой и появляется возможность определения определенных требований вхождения и подключения.

Чем же тогда следует понимать рассуждение, если не рассматривать его процессинговую специфику уже в качестве рекрутирующей вполне определенное содержание или порядки организации? Рассуждение явно позволяет признание позволяющим совершение, как это и установлено выше, непременно только относительно предмета или, в нашей системе понятий, относительно позиции в «координатах онтологии», то есть относительно нечто, что в определенном смысле наделено «четким» набором признаков. Напротив, изложение не требует соблюдения подобного условия, явно не испытывая необходимости в подкреплении обязательным порядком выделения задающего ему ту или иную позицию «предмета». Изложение явно приемлет любые элементы содержания, никоим образом не доводимые до кондиций нормативности «предмет», поскольку решаемые им задачи и допускают возможность такой ограниченности как, в частности, представление свойства на положении предмета: «издали слышен шум дороги» или «теплые угли подтверждают, что костер погас только недавно». Отсюда изложение и занимает нишу позволяющего привнесение в него любых свидетельств, собственно и позволяющих понимание готовыми к занятию места предмета в выстраиваемой повествованием картине, но не обязательно предмета как обладателя того непременного набора признаков, что собственно и фиксирует его в качестве предмета. Характерным для изложения явно не следует понимать свойство допускать дискриминацию собственного автора по мотивам неполного владения спецификой замещающих место предмета характеристик, ему достаточно, чтобы понимание излагающего некую тему автора строилось посредством выделения условия «место предмета замещено». То есть для изложения присутствие предмета допускает практически произвольное задание, в том числе, и косвенную форму задания, и изложению не столь существенно, каким именно образом оно вводит и как оперирует представленным в нем содержанием. В противовес изложению, рассуждению не дано обходиться без введения предмета именно в той специфической представленности, в которой «помещаемое как предмет» и обнаруживает себя посредством свойственных предметной целостности реакций: оно объемно, наделено некоторой стойкостью, как и наделено неким сродством к среде распространения. Если же некоторое используемое рассуждением представление не будет позволять создания подобного впечатления, то в нем и не происходит развертывания предмета в пространстве рассуждения, но имеет место лишь использование репрезентативности или - имеет место случай образования лакуны. Отсюда рассуждение обязательно и предполагает понимание ограниченным тем, чему при построении неких значимых элементов картины действительности недостаточно упоминания, но непременно необходимо достижение развернутого включения подобной представленности в пространство повествования. Если относительно принадлежащих ему существенных позиций рассуждение так и не обретает качества подобного «развернутого включения», то оно, на наш взгляд, и не допускает понимания в качестве «содержательной среды рассуждения».

Вторая составляющая действительности рассуждения - невозможность для представленных в нем предметов допускать обретение на положении оторванных от мира, что вполне допустимо для изложения, позволяющего себе любое излагаемое видеть существующим «само собой», например, представляющим собой некоторое «само собой высказанное». Изложение вполне приемлет знаменитый «Авторхановский трансформизм», когда в устах Сталина вполне определенные члены Политбюро позволяли придание гласности выражаемой ими точки зрения не более чем посредством ссылки на неких анонимных «говорят». Изложение явно не настаивает на квалификации «недостаточным» того же «разбросанного» порядка отражения мира, когда рассуждение и следует понимать невозможным вне некоторого «собранного» порядка представления мира. Спецификой рассуждения и следует понимать принцип обязательной предметной «привязки» - понимания точки непременно «геометрической», тела «физическим», величины - «абстрактной», что и позволяет задание любому его включению обязательного для него отличия «характера принадлежности», без чего, собственно, рассуждение исключает и непосредственно возможность воспроизводства. Тогда две определенные здесь особенности рассуждения - условие «развернутого включения» элементов содержания и требование «предметной привязки», - и позволяют их обращение условием, собственно и позволяющим осознание философии приемлющей исключительно рассуждение сферой интерпретации.

Огл. Пределы, заданные функции построения рассуждения

Фактически принятая нами «по умолчанию» квалификация философии непременно «рассуждающей», но не «повествующей», определяемая, вдобавок, еще в условиях задания отличающих собственно функцию рассуждения предметных пределов и позволяет нам определение принципов, фиксирующих положение, условно недопустимое для философского способа синтеза смысла. По существу, подобного рода никоим образом «недопустимой» спецификой и следует понимать приведенные к формализованному состоянию определенные выше условности «невозможного для рассуждения».

Но и непосредственно образование подобной «формализованной» квалификации явно требует введения некоего нормативного ограничителя, выражающего собой равно и предметную, и специфику ассоциации, чем, собственно, и следует понимать принцип указателя. Тогда мы и позволим себе предложение следующего толкования нормативного условия «указатель»: указателем следует называть любого рода форму именования, не обязательно фиксируемую вербальными средствами (допускающую фиксацию и жестом и т.п.), равно как и любой фиксируемый сознанием образ, аналогичный складывающемуся в сознании в момент произнесения «я помню, как это выглядело». Именно на основании использования подобной нормативной возможности мы и предпримем попытку построения предполагаемой нами модели включений, невозможных для практики философского синтеза смысла.

Предметом подобного рода «невозможных» включений, в действительности обобщающих ранее предложенные выводы, и следует понимать включения, нарушающие два следующих условия, определяющие природу достаточных для ведения рассуждения включений:

1. Для указателя недопустима возможность придания ему качества «полного отсутствия содержания».

2. Для указателя исключена возможность отождествления им такого предмета, где подобный отождествляемый предмет будет позволять определение и позволяющим сопоставление с ним такого предмета, в отношении которого у первого предмета полностью отсутствует возможность образования какого-либо отношения.

Если тогда позволить некоторое расширенное осмысление первого сформулированного здесь тезиса, то рассуждение непременно не позволит его ведения в отношении такого «предмета рассуждения», что, собственно, и признается не допускающим наделения таким отличием, как отводимое ему «место закрепления» в условных онтологических «координатах». Таким образом, всякий обращаемый содержанием рассуждения предмет непременно будет предполагать возможность определения его положения в условных онтологических «координатах» хотя бы в силу той же специфики «принадлежности миру» и потому позволять образование отношения с любым другим определенным в тех же «онтологических координатах» предметом. Тем не менее, собственно существо представленных нами тезисов явно следует признать выходящим за рамки выполненных ранее рассуждений, и мы позволим себе пояснение настоящего решения в следующем комментарии.

В нашем понимании лучшим вариантом первоначальной картины подобного пояснения и следует понимать рассмотрение такого известного лингвистического и литературного «трюка», как образование бессмысленного имени, например, имени «сепулька». Если подобное имя никоим образом не позволяет признание указывающим то определенное, что, по мысли создателей такого имени, оно могло или «могло, как не позволяет» обозначать, то это не означает, что подобное имя в принципе позволяет его понимание указателем, определяющим нечто «равное нулю» (отсутствующее) содержание. В частности, подобный указатель, не предполагая использования в роли прямого и адресного указателя, непременно допускает исполнение функции косвенного и частного указателя, позволяя использование в подобном качестве именно по причине его отождествления определенной семантической среде или семантической конкреции.

Иллюстрацией второго предложенного нами тезиса следует понимать уже анализ интенционального фундамента известной поговорки «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Собственно интенциональный посыл такой поговорки и составляет собой именно прагматическая, а не какая-либо иная установка. Предложенный же нами принцип непременно отвергает задаваемую подобной поговоркой «логику», предлагая рассмотрение обстоятельственной среды именно в отличающей ее «расширенной» модальности. Идеей подобного принципа и следует понимать установку, согласно которой варианты образования отношений, чьи основания и составляют собой прагматическое либо когнитивное востребование, никоим образом не предполагают отождествления тому исчерпывающему порядку, что и будет предполагать определение именно принципиальной возможности установления отношения.

Если такие запреты нарушаются, и если философия начинает вести речь о лишенном предметного наполнения референте или о таком определенном отношении, что «как отношение» и видится принимающим форму только некоторого определенного отношения, то она, тем самым фактически придает своему рассуждению характер абсурдного. Собственно предложенные здесь запреты и определяют положение, согласно которому философское высказывание, несмотря на характерную ему безграничную эластичность, все же состоятельно лишь при условии четкой фиксации определенного предмета и, второе, понимания предмета принадлежащим миру, но - не возникающим в силу того или иного автогенезиса. Если же рассуждение и обращается выходом за пределы задаваемых такими запретами ограничений, то уже в силу одного этого философское рассуждение и утрачивает специфическую ассоциирующую способность и обращается неким не более чем изложением безразлично чего, рациональных идей или иллюзий, уже никоим образом не скрепленных единым порядком состояния интеграции в рассуждение.

Огл. Классическая картина «беспредметного предмета»

Полученные в предыдущем разделе выводы и позволяют нам понимание нашей основной задачи уже получившей требуемое решение. Однако и собственно определенные выше запреты явно следует понимать наделенными свойством приемлемости и для наложения на ту определенную практику, что достаточно долго и вполне продуктивно оперирует сущностями, казалось бы, никак не подчиняющимися таким запретам. В частности, таковым и следует понимать математический формализм ноль, который в некотором смысле и следует определять именно «указателем на ничто». Хотя, конечно же, если придерживаться принципов непременно строгого метода квалификации, то представление о «ноле» следует понимать предметом определенной омонимии, объединяющей определенно разные понятия счетного ноля и ноля в качестве принадлежащей числовой оси позиции, где последний позволяет его отождествление «большей в сравнении с отрицательным числом величине». Однако мы позволим себе допустить, что подобная точность явно не существенна в смысле предпринятого нами анализа, и ограничимся отождествлением математического формализма «ноль» лишь в качестве условного указателя «эмпирического ничто». Для не принимающего в расчет никаких строгостей эмпиризма «ноль представляет собой ничто», и его употребление, пусть и в пределах задаваемой эмпиризмом модели и следует понимать допущением не признаваемого нами «беспредметного указателя».

Какие же аргументы будут позволять их приведение в случае той исходящей из установок эмпиризма попытки указания тому же эмпиризму на его очевидное заблуждение в отношении «содержательной пустоты» ноля? Конечно же, развертывание подобной аргументации и следует начать констатацией того очевидного положения, что специфика онтологических форм отнюдь не «исчерпывается состояниями». Спецификой всякой «конструкции» онтологии и следует понимать, - здесь уже не столь важно выделение в точности подобной формы, - наличие и таких позиций, как «ссылки» и «трансформации». Тогда, если исходить из отождествления нолю именно квалификации «числа», то при попытке его представления именно посредством такого инструмента, как счетные палочки, лучше прибегнуть к такому их количеству, как шесть штук, размещаемых по одной сверху и снизу, и по две - справа и слева. Ноль, явно и понимаемый отсюда не располагающим возможностью идентификации посредством установления «понятия о ноле» какого бы то ни было состояния, явно воспрепятствует его рассмотрению уже в том отношении, что он же на положении субъекта упоминания не исполняет никакой другой указательной функции. Ноль, не представляя собой указателя состояния, продолжает оставаться указателем той совершаемой нами операции извлечения некоторого содержания, результат которой означает достижение совершенного неуспеха. Если ограничиваться классом состояний, то «ноль» и следует видеть указателем «недействительности наличия», то есть - именно ничему не адресующимся указателем. Но в силу действия установки, уже не позволяющей ограничения нашего рассмотрения лишь частью мира или каким-либо одним онтологическим классом, но определяющей его обращающейся именно к действительности в целом, то и «констатирующие возможности» ноля невозможно понимать выделяющими лишь нечто принадлежащее одному определенному классу. В смысле онтологии в целом ноль обязательно будет представлять собой указатель некоторой неудачной попытки выделения определенного содержания, откуда он и будет предполагать ту его специфическую состоятельность, что уже относится к определенным условиям наложения ассоциации.

Ноль и следует понимать тем очевидным примером характерной условности, когда действие некоторой несомненной причины ее введения, чем и следует понимать отображение состояния «неспособности что-либо указать» и обращается свидетельством подобной неспособности лишь по отношению определенного онтологического класса, но не онтологии в целом. И здесь и собственно указательную «контрпродуктивность» ноля и следует видеть не контрпродуктивностью как таковой, но контрпродуктивностью только «в определенном разрезе».

Огл. Выведение модального «за скобки»

Непосредственно отличающее мир многообразие и наделяет элементы содержания мира не только спецификой принадлежащих им атрибутивных признаков, но и, соответственно, спецификой модальных признаков. Например, понимание некоей лежащей у нас в кошельке купюры именно «нашей» и следует определять наделением такого рано или поздно отдаваемого в оплату инструмента неким модальным признаком «наш». Подобным же образом мы склонны определять некоторый полюбившийся нам и часто посещаемый уголок отведенного в общественное пользование парка как «наш», хотя нам явно никто не делегировал прав на его присвоение. Какой же смысл в подобных иллюстрациях следует видеть собственно философскому пониманию?

Тогда позволим себе формулировку следующей идеи: в какой-то момент успехи познания простираются столь далеко, что наконец-то удается и выделение двух таких принадлежащих миру объектов, что и позволяют признание не располагающими возможностью образования связывающего их отношения. Причем подобный успех познания обеспечивает и такой предыдущий результат, как преодоление ограничений, определяемых всякого рода парадоксами Рассела, по условиям которых и способность быть не наделенным отношением также следует рассматривать в качестве специфического отношения. Неважно, каким образом, но познание наконец-то преуспевает в обретении двух подобных объектов. Но если это и так, то как для данных объектов, так и для объектов как таковых невозможно исключение возможности обращения на них некоторого модального отличия, задаваемого им некоторым никак не связанным с ними агентом на основании наделения этого агента некими установками, определяемыми обстоятельствами, относящимися лишь к действительности подобного агента. Положим условие невозможности образования отношения и следует понимать характерным неким двум объектам, где каждый из них в понимании некоторого оператора познания будет предполагать определение именно как «непонятного». Тогда и те объекты, что, согласно заданному нами условию, не предполагают связывания никаким взаимным отношением уже в качестве осознаваемых некоторым и вовсе им безразличным оператором познания странным образом позволят помещение в общий обоим класс. Тогда наш второй запрет на отношенческую изоляцию утрачивает смысл, поскольку практически любой объект и следует рассматривать именно в качестве открытого для отождествления с ним практически бесконечного числа модальных специфик.

В силу действия подобного обязательного условия, мы и понимаем обязательным представление пояснения, собственно и определяющего выделенный нами второй запрет нормирующим исключительно атрибутивные характеристики объектов. То есть именно по отношению той квалификации, что и означает собой такую отличающую нечто специфику его состоятельности, что и обращает подобное нечто «объектом», и следует понимать необходимой формулировку принципа, устанавливающего способность установления отношения с любым другим принадлежащим миру объектом. То же, что в дополнение к подобной возможности, подобное же находящееся в мире допускает наложение на него того рода отношения, которое им самим далеко не предопределено, данный принцип практически не рассматривает.

Огл. Заключение

Философия, сколько она не прилагай старания в части придания себе универсальности как направлению или сфере познания, вынуждена в известном отношении «скатываться» к форме, тем не менее, специфической деятельности, во всяком случае, если понимать подобную деятельность деятельностью формирования специфической семантики. В подобном отношении философию и следует определять не собственно «собирателем фактов», но определять некоторой практикой упорядочения заведомо известных фактов, включая сюда и когнитивные факты, где подпадающие под подобное упорядочение факты и будут подлежать либо классификации, либо преобразованию в метаданные. Что, собственно и предопределяет для философии необходимость избирательного подхода к ее практике извлечению данных или даже выделения среза представления, допустимого в процессе совершения подобной спекуляции. Именно данные особенности, как мы надеемся, и получили отражение в представленной нами концепции двух существенных для собственно ведения философского рассуждения запретов: запрете на беспредметное выделение и запрете на изолирующий способ выделения объекта из мира.

07.2011 - 10.2012 г.

 

Литература

1. Шухов, А., Идентичность свойства "формальности" и логическая невозможность "формальной теории", 2009.
2. Б. Смит, Отображение мира в семантике, 1990.
3. Шухов, А., Проблема добротности средств философского категориального аппарата, 2010.
4. Шухов, А., Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя, 2011.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru