Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Под сенью феноменологической «простоты»


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?

Шухов А.

Содержание

В наше время практически невозможно указание предметной науки, что не определяла бы неких запретов. Положим, физика прямо исключает любую форму вечного двигателя что первого, что второго рода, химия - исключает не валентные пропорции соединений, математика - исключает возможность деления на ноль, лингвистика исключает склонение не в стандарте заданного падежа, для биологии межвидовое скрещивание есть аномалия и т.п. Отсюда и возможен вывод, что нечто отношения области конкретной практики уже позволят признание формой направленных, изотропных отношений, где отклонению от порядка построения дано означать и образование нечто невозможной или «запрещенной» комбинации.

Тем не менее, действительности присущи и практики познания, что не предполагают признания «предметными», и числу этих форм дано принадлежать философии. Более того, философию дано отличать той же специфике приемлемости в значении подлежащего рассмотрению предмета буквально «всего», что прямо исключает возможность обустройства ее сферы познания посредством задания изотропной организации, и потому, можно думать, для философии недопустима и сама возможность установления запрета. Подобный момент даже позволит усиление посредством указания того непременного начала философии, в силу чего всякому представлению, что адекватному, что просто иллюзорному, в философском смысле дано ожидать отождествления как нечто «подходу», - пусть такому «подходу» и дано обнаружить абсурдность, но как подходу любым образом дано предполагать и обустройство «как подходу». Принцип выделения «подхода» собственно и образует неизменное начало философии, и тогда если некий «подход» и предполагает установление запрета, то альтернативный «подход» располагает и полнотой возможности отклонения этой нормы как противоречащей ему теперь «как подходу». Подобная универсальность, не столько связанная с предметом, но с особенностями методологии, и обращает философию полем интерпретации, прямо исключающим установление запрета, уже как-либо ограничивающего порядок моделирования. Мы же позволим себе усомниться в фатализме этой оценки и предпримем попытку выделения оснований, что и по отношению философии позволят задание неких запретов, распространяемых на корпус философских представлений в целом.

Огл. Функциональность, разделяющая рассуждение и изложение

Идея выделения и по отношению корпуса философских представлений неких предопределяющих его построение запретов предполагает определение и существенных посылок такого решения. И тогда лишь предваряя решение задачи определения справедливых в границах корпуса философии запрещающих нормативов, мы и определим здесь еще не такие «внутренние», но - пока что нечто направленные на собственно корпус философии запрещающие ограничения. Тогда в пределах настоящего рассуждения как собственно «философии» мы и позволим себе отождествление лишь построений, что в обязательном порядке не ограничены пересказом, но представляют собой рассуждение - последовательность спекуляции над неким содержанием, посредством чего неким посылкам и дано ожидать признания как фиксирующим нечто же не простую, но - расширенную систему последствий. В чем именно и дано заключаться отличию такого представления от представления «просто» или - тривиального перечисления свидетельств или аргументов, тогда уже следует пояснить.

Итак, как «фигуру философа» мы и позволим себе отождествление нечто образа рассуждающего, но - никоим образом не лица, представляющего собой тогда и просто повествователя. Отсюда и как нечто «классический образец» подобной «фигуры философа» и возможно признание теперь и нечто образной картины «мыслящей личности», располагающей в ее основе и теми же интеллектуальными портретами известных в философии фигур, подобных Э. Гуссерлю, Э. Маху, К. Попперу, Л. Витгенштейну или Д. Серлу. Иными словами, очевидными примерами «фигуры философа» и возможно признание здесь же и нечто образа условного автора «мыслящего» текста, в чьем понимании и представлению казуса, тезиса или постулата дано означать и не более чем повод, побуждающий к рассмотрению наполняющего такие казус, тезис и постулат комплекса непосредственного и сопряженного содержания. В таком случае и как таковая отсылка к подобному «образному ряду» и обратит характерное нам понимание предмета изложения некоей мысли «в порядке рассуждения» тогда и никоим образом не свободой перехода от одного представленного предмета к другому, но, непременно, заданием и нечто «последовательности ведения» рассуждения. Обязательным для данной последовательности и возможно признание теперь и порядка, согласно которому начальным этапом рассуждения и возможно указание неких рамок, вслед чему возможно наложение на эти рамки и утверждаемого или описываемого, и, наконец, завершением данной последовательности возможно признание и выделения нечто отвечающих этому положению условий существования. Отсюда собственно рассуждение и позволит признание как нечто любым образом «акт фиксации» некоей интерпретации, последствием чего и дано послужить тому же исследованию предмета ее правомерности, не обязательно раскрывающей данную интерпретацию как истинную или ложную, но - уже указывающую и пределы ее состоятельности, собственно и задаваемые благодаря дополнению неким «подкреплением». Присутствие во всяком возможном формате рассуждения определяемой выше специфики и позволяет квалификацию подобного рода рассуждений уже как акта сопоставительного тестирования нечто комплекса аргументов, либо тождественного построению классификации, либо предложению нормы или - и наделению исходной семантики здесь же и возможностью удаления в «теневую» область или - в область проективного представления. Такая специфика рассуждения, собственно и позволяющая его признание актом фиксации некоей интерпретации, даже в случае, если задачу рассуждения и составляет представление классификации, и обращает его никогда не перечислительным, но непременно центрированным, востребующим некую доминанту или «начало», к чему рассуждение прямо или косвенно фактически и возвращается на всем своем протяжении. Отсюда и в части «порядка изложения» философскому рассуждению дано исключать представление и как не более чем «рассказ», но ему определенно дано предполагать и отождествление как своего рода акт «извлечения» или акт «комбинации», когда в соответствии с некоей методологией некий предмет и позволит раскрытие в картине присущей ему специфики. Отсюда рассуждение непременно и позволит признание тогда и такого рода комплексом содержания, что никоим образом не переносит фокус внимания с одного места события на другое. Даже притом, что рассуждение и не отчуждает свободы распада на элементы сюжета, и собственно значению таких элементов дано состоять не в переносе, но - непременно и в возвращении позиции притяжения интереса к одному и тому же месту развертывания «события». Собственно потому рассуждение и предполагает определение как нечто недистантное представление некоего содержания; или - рассуждение и следует определять как нечто объем содержания, размещаемый в «координатах онтологии» на той определенной позиции, от которой если ему и позволено как-то отходить, но - никоим образом и не сниматься с этого «якоря».

Настоящее понимание предмета рассуждения и позволит отождествление теперь и как очевидное основание для задания квалифицирующей характеристики и нечто противопоставляемого рассуждению тривиального предмета изложения, которое мы сугубо формально и отождествим как нечто прямая альтернатива рассуждению. Если рассуждение пусть прямым, пусть приведенным образом уже непременно недистантно, то изложение тогда и непременно дистантно, обретая в координатах онтологии и нечто позиции «начала» и «завершения», соединяемые и посредством нечто же «траектории», тогда обнаруживающей и свойство «последовательности» порядка соединения. Изложение невозможно без задания ему структурных определителей «было» и «стало», и потому оно как бы a priori и опрокинуто в физическую действительность, немыслимую без упорядочения посредством протекания во времени. Даже если изложение и повествует о некотором эйдетизме, то - оно повествует не о нем собственно, но - повествует и о придаваемой ему способности позволять внесение в физическую действительность, обращения здесь объектом манипуляции для населяющих такую действительность агентов. Изложение и следует видеть той формой распространенной интерпретации, что никогда не допускает сосредоточения на сущности, но непременно будет предполагать и возможность обозрения круга событий, что при выборе некоей позиции на его основе и будет предполагать возвращение к порядку, что и обозначен нами как «рассуждение». Пример подобного возвращения и дано обнаружить литературной критике, уже намеренно забывающей о непременном для литературы наличии «начала» и «завершения», а потому и определяющей относительно литературного героя и тот же присущий ему «круг событий», тем самым и прикрепляя его к нечто определенной «позиции».

Тогда если как непременную специфику философии и предполагать саму невозможность ее прямого обращения изложением, как равно и обязательность для нее непременного обращения рассуждением, то в ее отношении возможна и констатация той привходящей, что как нечто «обязательное» и придает философии возможность избирательной реакции, а, следовательно, и специфическое отторжение.

Огл. Предмет «специфического отторжения» рассуждения

Собственно выводы, прямо следующие из предшествующего анализа, и следует положить в основу теперь определения и нечто «формулы», собственно и фиксирующей предмет именуемого «рассуждением» сложно устроенного порядка интерпретации, относительно чего, как относительно специфически требовательной формы упорядочения, мы будем располагать и возможностью рассмотрения присущих ему качеств отторжения. Или, иначе, предметом нашего анализа и правомерно избрание нечто предмета «рассуждения», так прямо и квалифицируемого как специфически требовательное построение, чему дано допускать и не какое угодно подключение семантики, но лишь вполне определенное, вносимое лишь непременно «в унисон» с приемлемым рассуждению порядком. Подобное понимание и обуславливает постановку вопроса, какова специфика тех семантических элементов и форм, что уместны для включения в объем аргументации и, тем самым, фактически обеспечат и собственно ведение рассуждения, и, напротив, какова специфика и нечто семантических форм, уже могущих блокировать ход рассуждения? Другими словами, вопрос следует видеть в том, обнаруживает ли некая семантика тогда и качество адаптации к некоей семантической среде как «падающая на почву» такой среды, и, помимо того, имеют ли место и семантические формы, чему дано разрушать такую среду и, следовательно, ожидать и отторжения в силу той же семантической «несовместимости»?

Как и определено выше, средством разрушения семантической основы рассуждения и возможно признание семантической организации «изложение», собственно и лишающей рассуждение уникальности задающего начала, и вместо этого и задающей рассуждению, но никоим образом не вообще, но относительно начальной позиции рассуждения условие «дистантного» позиционирования и нечто дополняющего содержания, уже расширяющего изначальный объем содержания. Здесь лучшей возможностью понимания подобной сложной абстракции и правомерно представление некоей иллюстрации. Положим, мы располагаем тремя характеристиками, из которых третья по отношению первых двух представляет собой и характеристику типа, это характеристики: «животные», «растения» и «живые организмы». Если мы обращаемся к рассуждению о существе характеристики «животные», и дополняем это рассуждение данными о «растениях» и «живых организмах» лишь в части, в чем последние и позволят дополнение собственно «животных», то здесь, в соответствие с нашими определениями, нам дано строить лишь непременно рассуждение. Напротив, если наше построение и вводит в такой рассказ еще и представление о «растениях» как о нечто альтернативном самоопределяющемся начале, и, в силу этого, и обращается к тем его свойствам, что никак не уточняют свойства животных, то подобное дополнение и вводит в наше построение нечто допускающее отождествление как «ответвление». Подобного рода «ответвление» мы и предлагаем определять как постановку в «координатах онтологии» уже иной особенной позиции, занятие которой определяют не потребности ведения рассуждения, но - нечто посылки, лежащие вне рассуждения, отчего оно и обращается нечто семантическим скачком, обуславливаемым происходящим в нас или в чем-либо смещением, теперь совершаемым во времени. Другими словами, подобное «совершаемое во времени» смещение и позволяет признание как обусловленное не содержательной, но, непременно, и привносимой спецификой по отношению предмета, изначального заданного в значении предмета рассуждения, что и следует рассматривать как условие, задающее построению рассказа как таковой формат изложения. Иными словами, стоит в некоей философской «распространенной интерпретации» (мы откажемся здесь от употребления имен «текст» или «нарратив») и обнаружиться не просто распаду на специфики, не воссоединяемые в обобщающем предмете, но и наложению на них упорядочения посредством совершаемого во времени смещения, то форматом подобного рассказа и возможно признание собственно изложения.

Если указать теперь и нечто как бы «не существенные» стороны рассуждения, то за ним тогда и возможно признание качества сохранения целостности, несмотря даже на какие-либо вкрапления в его литературную схему и каких-нибудь «лирических отступлений». С другой стороны, если подобного рода сугубо «налагаемое» включение не предполагает подкрепления ни «логикой», ни «схемой» рассуждения, ни возможными для него типизирующими сопоставлениями, просто означая введение связи «расширения ради расширения», то в смысле рассуждения оно будет представлять собой избыточное развитие рассуждения. Соответственно подобное включение будет требовать изоляции от порядка рассуждения, и реорганизации и как такового рассуждения на условиях его вычленения в качестве некоей комбинации «блока рассуждения» в составе рассказа в литературном отношении целостного, но лишенного упорядоченности в смысле присущего ему строения полотна. Позволяющим же подобное вычленение критерием мы и предлагаем понимать констатацию собственно присущей изложению протяженности, когда некое включение явно позволяет отождествление и в качестве привносимого в некое рассуждение неуместного для последнего компонента изложения.

Огл. «Предметные» основания рационализации рассуждения

Нашему предшествующему анализу уже дано предоставить нам и нечто средство определения оснований теперь и для отождествления рассуждения как нечто «порядково специфической» структуры; хотя нам все еще не посчастливилось с приданием такому порядку и безусловной строгости, но подобной форме задания все же дано обеспечить задание и некоей определенности. При этом даже и такого рода характерно ограниченная и не более чем «контурная» формализация обнаружит достаточность и для конституирования рассуждения теперь и как нечто характерного предмета. То есть - теперь философское рассуждение, даже и не приводящее к образованию каких-либо строго определенных квалификаций уже позволит отождествление и непременно как в известном смысле акт, предполагающий и нечто недвусмысленный порядок совершения при сохранении свободы в отношении различного рода особенностей, определяющих собой результаты совершения этого акта. Отсюда и само собой рассуждение, фактически, даже безрезультатное, равно будет предполагать и отождествление как нечто, определяемое посредством принадлежащего ему «подлежащего рассуждению», а, кроме того, и отождествление посредством присущего ему порядка выполнения, но - не определения посредством характера результата. И потому мы и позволим себе смелость заявления того утверждения, что и всего лишь названных условий достаточно для обращения рассуждения - как «рассуждения» - и нечто определенной спецификой или конкрецией, по отношению чего дано иметь место и возможности определения неких требований вхождения в него и внесения данных.

Тогда, если и пренебречь принятием во внимание того же порядка совершения рассуждения, то чем именно и возможно его признание теперь и как предполагающего заполнение лишь вполне определенным содержанием или как удерживаемого в рамках же вполне определенного порядка организации? Собственно с обозначенных здесь позиций рассуждение и позволит становление «как рассуждения», лишь непременно в силу задания и относительно предмета или, в предложенной нами системе понятий, и относительно позиции в «координатах онтологии», то есть относительно нечто, что в определенном отношении и дано отличать теперь и нечто же «четкому» набору признаков. Напротив, тому же изложению никак не обязательно соблюдение таких требований, то есть изложение как бы и никак не связано каким-либо порядком выделения вполне определенного «предмета». Изложению дано допускать в свой корпус едва ли не любые формы содержания, уже без какой-либо доводки до качества «предмета», поскольку само собой его произвольности вполне приемлема и такая ограниченность как, положим, представление свойства в значении предмета: «вдалеке слышен шум дороги» или «теплые угли говорят, что костер недавно погас». Отсюда изложению и дано предполагать привнесение в него любого рода свидетельств, собственно и позволяющих признание как готовые к занятию места предмета в выстраиваемой повествованием картине, но не обязательно предмета как обладателя того специфического объема признаков, что уже позволят его закрепление в том же значении предмета. Изложение же равно дано отличать и свойству предполагать дискриминацию его автора уже по мотивам неполного владения спецификой замещающих место предмета характеристик, ему достаточно, чтобы понимание автора излагающего некую тему, и предполагало бы лишь построение посредством задания условия «место предмета замещено». То есть для изложения собственно присутствию предмета и дано допускать любой произвольный порядок задания, в том числе, привечая и косвенную форму задания, и ему не столь существенно, каким именно образом оно вводит и как оперирует сообщаемым в нем содержанием. В противовес изложению, рассуждению не дано обходиться без введения предмета тогда и посредством такого особенного порядка представления, когда «помещаемое как предмет» и обнаруживает себя посредством присущих предметной целостности реакций: оно объемно, наделено некоей стойкостью, как наделено и сродством к среде распространения. Если же некое используемое рассуждением представление уже не позволяет порождения такого впечатления, то в нем и не происходит развертывания предмета в пространстве рассуждения, но имеет место лишь использование репрезентативности или - имеет место лишь случай образования «латентной лакуны». Отсюда рассуждению и дано обнаружить ограниченность в том, что при построении неких значимых элементов картины действительности ему недостаточно упоминания, но непременно необходимо и достижение нечто развернутого включения нечто же формы представительства в собственно пространство повествования. Если относительно принадлежащих ему существенных позиций рассуждению так и не обзавестись таким качеством «развернутого включения», то, на наш взгляд, оно и не позволит признания и как нечто «содержательная среда» рассуждения.

Вторая составляющая действительности рассуждения - невозможность для представленных там предметов допускать обретение и как оторванные от мира, что вполне допустимо для изложения, позволяющего себе любое излагаемое и определять как существующее «само собой», например, как представляющее собой и нечто «само собой» высказанное. Изложение дано вполне допускать и ту же подмеченную А. Авторхановым специфику лишь «косвенной» явности, когда в тексте Сталина те же вполне конкретные члены Политбюро уже обретали облик и не более чем анонимных «говорят». Изложение - явно не тот ментор, чему равно дано настаивать и на квалификации «недостаточным» того же «разбросанного» порядка отражения мира, где, напротив, рассуждение и невозможно тогда и вне того же «концентрического» порядка представления мира. Спецификой рассуждения и возможно признание принципа непременной предметной «привязки» - понимания точки непременно «геометрической», тела «физическим», величины - «абстрактной», что и позволяет задание любому его включению тогда и обязательного здесь «характера принадлежности», вне чего собственно рассуждение и исключает как таковую возможность воспроизводства. Тогда два определенных здесь начала рассуждения - условие «развернутого включения» элементов содержания и требование «предметной привязки», - и позволяют их обращение тем общим условием, чему дано определять и осознание философии теперь и сферой интерпретации, приемлющей лишь исключительно рассуждение.

Огл. Пределы, заданные функции построения рассуждения

Фактически принятая нами «по умолчанию» квалификация философии как непременно «рассуждающей, но не повествующей», и, вдобавок, и определяемая по условиям отличающих функцию рассуждения предметных пределов, и позволяет предложение принципов, чему дано отличать положение, теперь и характерно неприемлемое любому из числа «философских» способов синтеза смысла. По существу, такого рода «недопустимой» спецификой и возможно признание тех же приведенных к формализованному состоянию определенных выше форм «невозможного для рассуждения».

Но как таковое собственно построение такой «формализованной» квалификации равно потребует введения и некоей нормативной формы, выражающего собой равно и предметную специфику, и - равно специфику и порядка ассоциации, чем, собственно, и возможно признание принципа указателя. Тогда мы позволим себе и следующее толкование норматива «указатель»: указателем и возможно признание любого рода формы именования, не обязательно фиксируемой посредством вербальных инструментов (допускающей и фиксацию жестом и т.п.), равно как и любого фиксируемого сознанием образа, аналогичного присутствующему в сознании в момент произнесения «помню, как это выглядело». Тогда посредством построения рассуждения посредством задания такого рода нормативного начала мы и предпримем попытку построения той предполагаемой нами схемы усвоения содержания, что не позволяет использование в философском синтезе смысла.

Предметом подобного рода содержания, явно неуместного в практике философского синтеза смысла, и возможно признание такого рода форм и структур содержания, что чреваты нарушением двух условий, собственно определяющих природу содержания, достаточного для ведения рассуждения:

1. Указатель есть форма, что прямо исключает и само собой возможность придания ей качества «полного отсутствия» содержания.

2. Указатель прямо исключает возможность отождествления с его помощью и того предмета, где подобный предмет отождествления равно будет предполагать определение и как позволяющий сопоставление с ним некоего другого предмета, в отношении чего первый предмет уже полностью лишен возможности выстраивания некоего отношения.

Тогда если и позволить себе расширенное осмысление первого предложенного нами тезиса, то рассуждение непременно не позволит ведения и в отношении «предмета рассуждения», что, собственно, и признается не допускающим наделения такой спецификой, как отводимая ему «позиция размещения» в условных онтологических «координатах». Таким образом, всякому обращаемому в рассуждении предмету непременно дано предполагать и возможность задания теперь и положения в условных онтологических «координатах», - пусть и всего лишь в силу специфики «принадлежности миру» - и потому и позволять образование отношения и с любым другим предметом, определяемым в тех же «онтологических координатах». Тем не менее, существо представленных нами тезисов явно следует признать выходящим за рамки выполненных ранее рассуждений, и мы позволим себе пояснение такого решения и посредством следующего комментария.

В нашем понимании наилучшей возможностью предложения требуемой иллюстрации и дано послужить анализу известного лингвистического и литературного «трюка» в виде образования бессмысленного имени, положим, той же «сепульки». Если подобное имя никоим образом и не позволит признание указывающим нечто определенное, что, по мысли его создателей, оно могло или «могло, как не позволяет» обозначить, то это не означает, что подобное имя и в принципе позволит понимание как указатель, определяющий и нечто «равное нулю» (отсутствующее) содержание. В частности, данный указатель, не предполагая использования как прямой и адресный указатель, непременно позволит исполнение функции и косвенного и частного указателя, находя использование в таком качестве собственно в силу отождествления семантической среде или семантической конкреции.

Иллюстрацией второго предложенного нами тезиса следует понимать анализ интенционального фундамента той же поговорки «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Собственно интенциональный посыл данной поговорки и дано составить непременно прагматической, но - не какой-либо иной установке. Предложенный же нами принцип непременно отвергает определяемую подобным посылом «логику», предлагая рассмотрение обстоятельственной среды именно в присущей ей «расширенной» модальности. Идеей подобного принципа и возможно признание установки, согласно которой варианты образования отношений, чьи основания и составляют собой прагматическое либо когнитивное востребование, никоим образом не предполагают отождествления тому исчерпывающему порядку, что и позволит отождествление как нечто формация открытости теперь и нечто принципиальной возможности установления отношения.

Если же имеет место тогда и некое нарушение определяемых нами запретов, и если философия и заводит речь о лишенном предметного наполнения референте или о таком определенном отношении, что «как отношение» и видится принимающим лишь форму некоего определенного отношения, то, тем самым она фактически придает ее рассуждению и характер абсурдного. Собственно предложенные здесь запреты и определяют положение, согласно которому философское высказывание, несмотря на присущую ему безграничную эластичность, все же состоятельно лишь при условии четкой фиксации определенного предмета и, второе, и при условии понимания предмета как принадлежащего миру, но - не как возникающего в силу автогенезиса. Если же философское рассуждение и обращается неким нарушением определяемых здесь запретов, то в силу этого ему и дано утратить ту же специфическую способность ассоциации, откуда обратиться и нечто не более чем изложением безразлично чего, рациональных идей или иллюзий, никак не скрепленных и единым порядком интеграции в рассуждение.

Огл. Классическая картина «беспредметного предмета»

Собственно только что полученные выводы и позволят признание нашей главной задачи как получившей искомое решение. Однако и само собой заданным здесь запретам дано обнаружить и ту же достаточность для наложения на практику, что долго и продуктивно оперирует сущностями, казалось бы, никак не подчиняющимися таким запретам. В частности, одной из числа таких практик и возможно признание математического формализма ноль, что в известном смысле и позволит отождествление как собственно указатель «действительности ничто». Хотя, если держаться и нечто принципов любым образом строгой квалификации, то представление о «ноле» и позволит признание предметом омонимии, объединяющей собой явно разные понятия что счетного ноля, что - и ноля в значении позиции числовой оси, где ноль и позволит отождествление как величина «большая в сравнении с отрицательным числом». Однако мы позволим себе и то допущение, что подобная точность не существенна в смысле предпринятого нами анализа, и ограничимся отождествлением математического формализма «ноль» лишь в значении условного указателя того же «эмпирического ничто». Для эмпиризма, не принимающего во внимание каких-либо строгостей, нулю и дано представлять собой «лишь ничто», и его употребление, пусть и в пределах задаваемой эмпиризмом модели уже позволит признание тогда и допущением прямо исключаемого нами «беспредметного» указателя.

В таком случае, какая аргументация и позволит избрание теперь и для нечто пусть и исходящей из установок эмпиризма попытки указания как таковому эмпиризму на его очевидное заблуждение в части содержательной «пустоты» ноля? Конечно, подбор такой аргументации и следует начать констатацией очевидного положения, что специфика онтологических форм отнюдь не «исчерпывается состояниями». Спецификой всякой «конструкции» онтологии и возможно признание, - здесь тогда и не столь важно выделение в точности той или иной формы, - и наличия таких позиций, как «ссылки» и «трансформации». Тогда, если исходить из отождествления нолю собственно квалификации «числа», то при попытке его представления посредством такого инструмента, как счетные палочки, лучше прибегнуть к такому их количеству, как шесть штук, размещаемых по одной сверху и снизу, и по две в ряд слева и справа. Ноль, если и принять логику этой иронии, и понимаемый как совершенно не располагающий возможностью идентификации посредством образования понятия «ноль объема» некоего состояния, явно воспрепятствует его рассмотрению уже в отношении, что он же на положении субъекта упоминания не исполняет никакой другой указательной функции. Ноль, не представляя собой указателя состояния, сохраняет действительность теперь и как указатель той совершаемой нами операции извлечения некоего содержания, чей результат означает достижение совершенного неуспеха. Если ограничиваться классом состояний, то «ноль» и следует видеть указателем «недействительности наличия», то есть - так ничему и не адресующимся указателем. Но в силу действия установки, не позволяющей ограничения нашего рассмотрения лишь частью мира или каким-либо одним онтологическим классом, но определяющей его обращающейся к действительности в целом, то и «констатирующие возможности» ноля невозможно понимать как выделяющие лишь нечто принадлежащее одному определенному классу. В смысле онтологии в целом нолю непременно дано представлять собой тогда же и указатель нечто неудачной попытки выделения некоего содержания, откуда ему дано предполагать и специфическую состоятельность, что он характеризует и нечто условия наложения ассоциации.

Отсюда ноль и позволит признание теперь уже очевидным примером характерной условности, когда действие некоей несомненной причины ее введения, чем и следует понимать отображение состояния «неспособности что-либо указать» и обращается свидетельством подобной неспособности лишь по отношению определенного онтологического класса, но не онтологии в целом. И здесь и как таковую указательную «ничтожность» ноля и следует видеть не ничтожностью как таковой, но - и ничтожностью лишь «в некоем разрезе».

Огл. Выведение модального «за скобки»

Собственно присущее миру многообразие и наделяет его элементы не только спецификой принадлежащих им атрибутивных признаков, но и, соответственно, модальной спецификой. Например, понимание некоей лежащей у нас в кошельке купюры именно «нашей» и следует определять наделением такого рано или поздно отдаваемого в оплату инструмента неким модальным признаком «наш». Подобным же образом мы склонны определять и некий полюбившийся нам и часто посещаемый уголок отведенного в общественное пользование парка как «наш», хотя нам никто не делегировал и прав на его присвоение. Какой же смысл в подобных иллюстрациях следует видеть собственно философскому пониманию?

В развитие данного рассуждения нам следует предложить здесь и такую идею: в какой-то момент успехам познания дано простираться уже и столь далеко, что наконец-то удается выделение и двух таких принадлежащих миру объектов, что и позволяют признание как не располагающие возможностью образования связывающего их отношения. Причем подобный успех познания обеспечивает и такой предыдущий результат, как преодоление ограничений, определяемых всякого рода парадоксами Рассела, по условиям которых и способность быть не наделенным отношением также следует рассматривать в качестве специфического отношения. Неважно, каким образом, но познание наконец-то преуспевает в обретении двух такого рода объектов. Но если это и так, то - что и для названных объектов, что - и для объектов как таковых невозможно исключение возможности обращения на них уже модального отличия, задаваемого им неким никак не связанным с ними агентом на основании наделения этого агента некими установками, определяемыми обстоятельствами, относящимися лишь к действительности данного агента. Положим, условие невозможности образования отношения позволит признание тогда же и как характерное двум объектам, где каждый из них в понимании некоего оператора познания будет предполагать определение именно как «непонятный». Тогда и те объекты, что, согласно заданному нами условию, прямо исключают ту же возможность связывания каким-либо взаимным отношением теперь уже как открытые осознанию некоего и вовсе им безразличного оператора познания странным образом и позволят помещение в общий обоим класс. Тогда и наш второй запрет, собственно и исключающий ту же полную возможность установления всякого отношения тогда и утрачивает смысл, поскольку практически любой объект тогда и позволит признание уже как открытый для отождествления с ним практически бесконечного числа модальных специфик.

В силу действия такого непременно существенного условия, и следует признать обязательным тогда и представление пояснения, что и определяет выделенный нами второй запрет как нормирующий лишь атрибутивные характеристики объектов. То есть именно по отношению той квалификации, что и означает собой такую отличающую нечто специфику его состоятельности, что и обращает подобное в нечто «объект», и следует понимать необходимой формулировку принципа, устанавливающего способность установления отношения с любым другим принадлежащим миру объектом. Тогда и то условие, что в дополнение к подобной возможности, такое находящееся в мире допускает наложение на него и того рода отношения, что им самим и далеко не предопределено, данный принцип практически не рассматривает.

Огл. Заключение

Философия, сколько она не прилагай старания в части придания себе универсальности как направлению или области познания, тем не менее, все же вынуждена в известном отношении каким-то образом «скатываться» к форме нечто «специфической» когнитивной деятельности, во всяком случае, если понимать такую деятельность деятельностью формирования особенной семантики. В подобном отношении философия и позволит признание не собственно «собирателем фактов», но - тогда и нечто практикой упорядочения заведомо известных фактов, включая сюда и факты, касающиеся когнитивных актов, где подпадающим под подобное упорядочение фактам и дано подлежать либо классификации, либо преобразованию в метаданные. Что, собственно и предопределяет для философии необходимость избирательного подхода к ее процедурам извлечения данных или даже выделения среза представления, допустимого в процессе совершения такой спекуляции. Собственно подобные особенности, как мы надеемся, и получили отражение в представленной нами концепции двух существенных для ведения философского рассуждения запретов: запрета на беспредметное выделение и запрета на изолирующий способ выделения объекта из мира.

07.2011 - 05.2019 г.

 

Литература

1. Шухов, А., Идентичность свойства "формальности" и логическая невозможность "формальной теории", 2009.
2. Б. Смит, Отображение мира в семантике, 1990.
3. Шухов, А., Проблема добротности средств философского категориального аппарата, 2010.
4. Шухов, А., Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя, 2011.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.