Сущность информации

Шухов А.

Путь современного философа, ставящего задачу философского анализа предмета информации, явно преграждает такой психологический барьер как непосредственно нечеткость контура подобного предмета. Существующий культурный стандарт приемлет как многозначность плана содержания слова «информация», так и, равно, позволяет и странное смешение в подобном понятии материальных, идеальных, психических и технических истоков. Именно странность данной ситуации и следует понимать причиной закрепления за проблемой информации славы «не знающей решения», признания за ней качества не признающей за собой никакой специфической онтологии. Чуть ли не до последнего момента ни наука, ни философия так и не предоставили определений, достаточных для использования в качестве основного средства идентификации любой возможной реальности как наделенной именно информационной природой. И им же пока не удалось указать и перспективы выделения квантификаторов, позволяющих аттестацию некоторой реальности на положении наделенной именно информационной природой. Вплоть до настоящего момента так и не были определены четкие признаки той характерной специфики, что обязательно будет отличать всякое принадлежащее именно кругу информационных явлений. Справедливость подобная оценка сохраняет и в случае использования неких косвенных методов указания информационной принадлежности. В частности, человеческое познание пока не знает ни одного способа приведения к общему знаменателю тех же визуальной и вербальной практик извлечения или предоставления информации.

Отсюда и философский анализ некоторой базисной существенности, собственно и создающей возможность выделения «предмета» информации, следует начать не с критики и по сей день фактически так и не полученных решений, но с выбора наиболее соответствующего характеру данной проблемы алгоритма ее анализа. Именно поэтому мы и позволим себе, основываясь на некоторой полученной нами методом индукции оценке, выразить наше согласие с принципом, целиком и полностью относящим специфику подобного алгоритма к возможности употребления некоторой особенной методологии. Подобная методология и будет заключаться в последовательном рассмотрении ряда феноменов, что, по нашему предположению и допускают их понимание наделенными именно информационной спецификой. Тогда непосредственным началом нашего анализа мы сделаем именно попытку определения собственно предмета природы информационного действия (или, иными словами, информационно управляемого действия), после чего, используя полученный на данной стадии ответ, оценим уже такую наличествующую в составе подобной природы сущность как код. И тогда уже на подобной следующей стадии понимание предмета «код» послужит нам отправной точкой для непосредственно построения «определения» информации.

Отсюда и первым шагом нашего анализа мы изберем именно фиксацию некоей предваряющей его «начальной позиции». А именно, мы в нашем воображении построим картину, посредством которой отобразим возможность придания действиям определенного оператора (агента) специфики быть вызванными (вынужденными) приходящим к нему управлением со стороны источника информации. С целью же ограничения нашего анализа собственно проблемой фундаментальной специфики двух противопоставляемых нами видов природы, физической и информационной, мы исследуем именно предмет, который обозначим именем элементарное информационное действие. Тогда в каких же именно средах и сферах действительного мы готовы предполагать наличие требуемого нам эмпирического материала или конкретной ситуации? Конечно, определенно не там, где информационный обмен явно сопряжен с огромной возлагаемой на него функциональной нагрузкой, но именно там, где на информационное взаимодействие возложено исполнение некоей несложной и очевидной функции.

Тогда сложно будет представить лучший образ события элементарного действия передачи информации, недели тот, что отчего-то можно обнаружить именно в столь непритязательном месте как … рядовой огород. Попытаемся в таком случае ответить на вопрос, какую именно функцию исполняет вечно торжествующее над рядами овощных грядок огородное пугало? Пугало, мы позволим себе следующее огрубление нашего примера, не представляет собой источника действия, ему не свойственна возможность проявления какой бы то ни было физической активности, – от него не исходит никакой реальной опасности в отношении угрожающих урожаю пернатых, но что тогда означает сама возможность пугала некоторым образом действовать на тех, кого оно и предназначено отпугнуть? В таком случае пугало, как ни в коем случае не источник физического воздействия, будет представлять собой ни что иное, как источник информации, адресуемой тому известному получателю, что способен на извлечение некоей оценки из выражаемой пугалом символики.

Причем в смысле именно возможности его использования, пугало определенно представляет собой источник отнюдь не истинной, но ложной символики, предназначение которой заключается именно во введении в заблуждение способного воспринять подобную информацию получателя. В таком случае следует определиться, что далеко не каждый становящийся получателем информации, позволяет его введение в заблуждение картиной поднимающегося над рядами грядок пугала. (Далее для простоты рассуждения мы пренебрежем аспектом собственно эффективности действия пугала, достигаемой имитацией шевелений и воспроизводством звуковых эффектов.) Здесь появляется возможность указания как существ, что никогда не воспримут пугало нечто существенным (примитивные механизмы их восприятия не позволяют им синтеза подобного рода сложного образа), как и возможность указания тех других существ с развитым пониманием, что уже угадывают в пугале непосредственно и заложенную в него ложную символику.

Именно картина одинокого пугала и позволяет нам предположение, указывающее на связь феномена информационного действия с целым спектром необходимых для его осуществления возможностей. Первое - оказывается, что способ информационного воздействия представляет собой ситуацию замены прямого физического воздействия косвенным (у нас – ситуацию замены прямой агрессии мнимой угрозой агрессии). Второе - информация как воздействие реализуется лишь в условиях присутствия определенного наделенного развитым пониманием субъекта, что именно и обуславливает возможность совмещения выделяемого во вне символизма и определенной установки поведения.

Таким образом, уже несложный анализ помог нам обогатить наши представления идеей найденных нами двух условий информационного действия. Потому мы можем совершить и следующий шаг в виде именно анализа каждого из них в отдельности. Тогда первое наше условие, характеристика именно косвенного механизма информационного действия будет представлять собой маркер именно такой специфической ситуации, когда взамен или в отсутствие прямой возможности «физического» воздействия будет осуществлено некое «аналогичное по результатам», но совсем иное воздействие.

Второе наше условие - а именно, условие эффективной дешифровки (распознания) конкретного символизма неким специфическим пониманием мы позволим себе понимать условием адаптации воспринимающей (приемной) стороны к определенному конкретному формату реализации символической формы.

А далее мы введем и третье условие, назвав его «условием востребования», а именно условие актуальности для поведенческих установок приемной стороны некоторого вполне определенного символизма. Это можно иллюстрировать тем, что, вероятно, и в глазах медведя пугало так же успешно имитирует человека, но вряд ли приводит мишку в состояние испуга.

Теперь, поскольку мы уже смогли подвести под данный анализ пусть и в известной степени грубый и весьма условный теоретический базис, нам следует перейти уже к расширенному осмыслению каждого из определенных нами условий. Тогда рассмотрим их в том порядке, в котором они и были введены. В таком случае первым предметом нашего расширенного осмысления естественным образом окажется именно условие «возможность влияния». И способом его углубленного раскрытия, на наш взгляд, именно и послужит ситуация замены некоторыми участниками взаимодействия порядка их взаимодействия с физического на информационный.

Предположим, мы взаимодействуем с яблоней в смысле именно сбора яблок. Положим далее, что некоторые яблоки растут столь высоко, что у нас нет никакой возможности их сорвать. Но мы видим, что наш приятель залезает на яблоню, дотягиваясь до ее вершины; тогда мы и просим его «сорви и нам яблоко, висящее как раз на верхней ветке». Если приятель срывает нам яблоко по нашей просьбе, то в смысле именно срывания с ветки мы получаем яблоко способом, не требующим именно от нас прямого либо косвенного выполнения собственно физического действия срывания. Одновременно к выгоде для нас это физическое действие производит кто-то; но что тогда можно сказать о схеме реализации подобного действия, когда мы сами никак его физически не инициировали и не продляли?

Ясно - в смысле собственно действия срывания мы именно физически ни прямо, ни косвенно не обеспечивали его совершения, хотя могли бы, если, например, помогали приятелю удержаться на дереве. Но, все равно, мы каким-то образом использовали некие физические возможности, чтобы осуществить уже информационную реализацию нужного нам действия, но тогда именно какие? Что это за средства и какую они предполагают конкретную оценку? Здесь очевидно, что нам, так или иначе, пришлось воспользоваться некоторой «второй» способностью действия, а именно, той, что приводит в действие физиологические органы выполняющего за нас требуемое физическое действие стороннего исполнителя.

Но какие тогда возможности мира открываются субъекту в ситуации реализации им воздействия на другого субъекта, совершающего необходимые первому субъекту действия, неужели не именно физические? Да, действительно, подобные средства воздействия продолжают оставаться средствами воспроизводства неких физических событий, но именно уже тех, что позволяют их обращение в нечто воспринимаемые нашим адресатом «сигналы». Подобное понимание и позволяет нам, пока в контурной форме, но представить определение информационного действия, которое мы выведем в предложенном ниже определении на положении особого «действия побуждения» некоторого исполнителя к совершению такого нужного автору запроса действия, которое ему самому физически невозможно совершить. Итак, информационное действие это способ реализации на физических же носителях запроса на исполнение действия, адресуемого получателем выгоды от совершения некоего действия агенту, физически способному выполнить запрашиваемое действие, обеспечиваемый наличием физической среды, в которой запрашивающий и исполнитель имеют возможность действовать друг на друга.

Совершенно очевидно в развитие данного определения предмет среды, благодаря которой запрашивающий и исполнитель способны обмениваться друг с другом физическими действиями со смыслом сигналов, получит имя канала передачи, а само действие, с помощью которого запрашивающий уведомляет исполнителя, будет обозначено именем (информационно-технического) сигнала.

Поскольку предложенное выше определение затронуло и предмет физического средства передачи сигнала, нам необходимо представить и наше пояснение употребляемого нами здесь порядка обращения с некоторыми физическими констуитивами. Для нас, в данном случае, имя «физическая среда» будет представлять собой средство отождествления любой формы материальной природы (в том числе не только материи, но и поля).

Итак, наш анализ такого предмета, как заключающаяся в самом информационном действии возможность влияния позволил нам построить довольно неплохое определение, однако следует обратить внимание, что данное определение, все же, не заполняет некоторые весьма существенные лакуны. Для построения данного столь необходимого нам определения нам потребовалось ввести категорию «физическая среда», что, однако, не поясняет нам специфики положения, в условиях которого физически конкретное воздействие минует в своем прохождении уже не одну, но несколько сред. В частности, вполне возможно, что, начавшись в форме механического, оно обращается электрическим, далее вновь переходит в механическое, вслед переходит в химическое, из последнего излучается в форме света и т.п.

Кроме того, важно понимать, что событие совершения информационного действия, ничем в этом не отличаясь от физического действия, также совершается в некоей физической среде, и в отношении именно поддерживающего развертывание последовательности действия «ложа» и то, и другое действие ничем друг от друга фактически не отличаются. Однако специфику именно физического действия следует видеть в наличии у него одного принципиального условия организации – передачи из шага в шаг своего рода «энергетики» инициировавшей его активности, где следующий шаг в сравнении с предыдущим изменяет лишь объем подобной активности и динамику ее распространения. Отчасти искажаемая подобными наложениями, активность, тем не менее, транслируется здесь как некоторая форма «не прерывающейся» активности.

Информационное же взаимодействие не предполагает поддержания динамически непрерывного «воспроизводства активности» и вместо отличающей физическое взаимодействие схемы непрерывной трансляции активности вводит схему консервации и последующей реновации активности. Тот приятель, которого мы просим сорвать яблоко, он сам начинает и координирует свои движения тела по доступу к запрашиваемому нами яблоку. Аналогичный порядок формирования реакции отличает и технические устройства, действие которых основано на сбросе в момент фиксации получаемых команд внешней динамики и последующем включении относящегося к самим подобным устройствам механизма исполнения команды.

Тогда мы, принимая во внимание уже определенные нами важнейшие условия информационного взаимодействия, позволим себе следующим образом изменить предложенное выше определение информационного действия. Новые обстоятельства изменят некоторые важные элементы использованного нами определения. Отсюда мы и определим информационное действие способом реализации на физических же носителях запроса на исполнение действия, адресуемого посредством физической простой либо составной среды получателем выгоды от совершения такого действия физически исполняющему запрашиваемое действие агенту, причем таким, обязательным условием которого будут служить консервация и последующая реновация активности на стороне исполнителя.

Выделенный нашим анализом принцип «реновации активности» и вынуждает нас к попытке установления механизма, позволяющего сохранение или активности или - нечто «пускового элемента» активности в чем-либо, не представляющим собой собственно среды воспроизводства подобной активности. Подобная роль вполне позволяет ее возложение на функции формирования памяти, а, равно, и на прочие действия, создающие возможности сохранения признака наличия активности в принадлежащих классу «пусковых форм» элементах. То есть образуемая в момент погашения активности условно «пассивная» структура должна позволять ее идентификацию некоей структурой инициации активности именно в качестве определенного пускового конфигуратора.

В таком случае, если несколько упростить принятое нами определение информационного действия, то именно принципиально важной отличающей его особенностью следует признать некую характерную, не встречающуюся ни в каких иных формах взаимодействия специфику. А именно, то физическое взаимодействие, что носит у нас название «создающее информационную координацию», обязательно завершается воспроизводством на стороне приема особого рода сложной реакции. Последняя и представляет собой характерную специфику восприятия стороной приема поступившего воздействия, когда никакая очередная проявляемая этой стороной приема активность не будет начинаться без обязательного выполнения операции занесения полученных данных на некоторый носитель. Так, тот же наш достающий яблоко приятель будет фиксировать у себя в сознании нашу обращенную к нему просьбу. То есть, явным следствием подобной картины именно и окажется порядок, когда собственно востребование данных будет инициироваться лишь в следующем, отделенном промежутком времени акте «считывания», обязательным признаком которого и будет служить внешнее в отношении физического процесса доставки и записи информации побуждение такого действия. Все остальное, что не допускает характеризовать его подобным разделением во времени между принадлежащими акту достижения одной и той же цели случаями «записи» и «считывания» нам следует признавать образцом прямого физического воздействия.

Положение о подобного рода специфике «информационной раздвоенности» физически последовательного воспроизводства некоторой сложной фигуры активности относительно времени и позволяет его выражение и, с одной стороны, в более простой, и, с другой, в более общей форме. Ради этого мы употребим рекомендованное нам К. Фрумкиным понятие отложенность. Условие отложенности мы определим как нечто отсрочку завершающей стадии воспроизводства определенной сложной фигуры активности, в силу которой последняя будет превышать по длительности простую сумму длительностей образующих данную фигуру непрерывных порядков распространения активности. Как только мы вычленяем из реальности некое действие, в отношении фигуры собственно и отождествляемой с ним сложно организованной активности появляется возможность ее оценки как характеризуемой спецификой некоторой входящей в нее «отложенности», то мы вправе определять его именно информационным.

Далее уже практическое использование основанного на характеристике «отложенности» критерия породит необходимость рассмотрения проблемы и в некотором отношении рода «непосредственной» или «срочной» реакции на поступающую информацию. Когда мы наблюдаем именно такой порядок построения реакции, когда непосредственно вслед за формированием пускового конфигуратора он сразу же и используется для инициации действия, то здесь появляется соблазн допущения, что в данном случае не реализуется такая обязательная характеристика информационного взаимодействия как образование внутреннего промежутка бездействия по имени «отложенность». На самом же деле в подобном, условно определим его в качестве «горячего», способе передачи информации, фиксация отложенности происходит в том смысле, что сигнал формируется в любом случае в пределах продолжительности такта (или «последнего» такта) действия его отправителя; и только по прекращении им действия формирования структуры пускового конфигуратора может стартовать уже операция считывания. То есть безусловность присутствия в информационном взаимодействии специфики «отложенности» будет доказана здесь тем фактом, что формирование обязательно всех элементов структуры пускового конфигуратора непременно будет опережать момент выделения такта, определяющего завершение того события, в котором и была развернута процедура передачи запроса. В известном же случае способности торопливого исполнителя начать исполнение команды еще до ее окончательной отдачи, можно говорить о том, что он заменяет единый пусковой конфигуратор составным из нескольких промежуточных.

Подытоживая некоторые уже проделанные нами стадии анализа, мы позволим себе признать, что уже получили искомое философское определение предмета информационного взаимодействия. Именно поэтому мы и обратимся к следующей на очереди проблеме каких-либо возможных иных, на наш взгляд, не наделенных необходимой философской достаточностью, определений информационной природы тех либо других сущностей. В данном смысле нам следует обратить взгляд на проблему информационных машин, функциональное построение которых позволяет техническим наукам создавать свои определения предмета информации, функционально соответствующие имеющимся в данных видах знаний требованиям верификации.

Положим тогда, что некая техническая наука определяет предмет информации, опираясь на характерное ей понимание устройства того объекта, который данное знание могло бы обозначить в качестве «информационной машины». Что тогда, если рассуждать на основе именно подобных представлений, позволяет его понимание образцом простейшей машины, воспринимаемой техникой как принадлежащая классу «информационных»? Допустим, что образцом подобного устройства и оказывается именно обладающая таким элементом конструкции, как сменный носитель «кодов» шарманка; какой именно оценки заслуживала бы тогда попытка отождествления именно шарманки в качестве образца действующей по принципу информационного управления элементарной машины?

Конструктор шарманки, вполне отдавая себе отчет, что принцип ее работы основан на использовании определенных кодов, местом размещения которых служит специфический решающий подобную задачу модуль, как бы «фактически» отождествляет информацию именно действительностью размещенного на подобном модуле набора кодов. При этом для него в решении подобной технической задачи не существенны все предложенные выше определения, конструирование шарманки не требует пояснения, представляет ли данная конструкция простой физический или уже информационный преобразователь.

В развитие данного тезиса можно допустить, что какой бы реальной многофункциональности не достигали бы машины, что с сугубо технических позиций допускают их понимание информационными, тот же, например, аналоговый магнитофон с высоким качеством записи, они именно в их философском определении не позволяют признания их истинными построителями информационного действия. Наше философское понимание именно ту группу машин, что в техническом смысле, как бы игнорируя составляющую их технической сложности, допускают их определение как «информационных», просто откажется ассоциировать со способностью представлять собой оператора информационного взаимодействия. Как определяет лежащая в основании этой нашей позиции идея, признаком наличия подобной способности должна служить исключительно реализация в подобного рода машине того конструктивного принципа, когда построение текущей операции будет предусматривать именно порядок реновации активности. То есть в смысле нашего определения никакая работающая с информацией машина не позволяет ее понимания «информационной» вне реализации в ее конструкции схемы актового разрыва единой последовательности действия на отдельные подоперации записи и считывания. Тот же магнитофон явно предполагает отдельные процедуры записи и считывания, но уже сама его конструкция не предусматривает объединения этих его отдельных операций в единую последовательность трансляции активности. Наше определение не позволяет признания каких бы то ни было магнитофонов операторами информационного взаимодействия по той простой причине, что им не свойственна ключевая в смысле нашего определения способность самостоятельной активности, в силу которой магнитофон располагал бы возможностью самопроизвольного обращения к нанесенному на ленту коду.

Если же на основании подобной оценки предпринять попытку предложения уже нашего решения подобной задачи классификации, то функциональные средства, используемые для фиксации кодов на кодовых носителях – от пишущих машинок до магнитофонов, – следует описать как особые в смысле информационной теории устройства. Те обрабатывающие коды машины, что одновременно целиком зависят от внешне возбуждаемой в них активности, позволяют определить их как параинформационные машины.

Признание же за системой, в техническом смысле представляющей собой средство обработки информации специфики именно той характерной структуры, что именно и позволяет ее философскую идентификацию в качестве информационного оператора возможно именно в случае соответствия конструкции подобных систем предложенной нами схеме. На деле это возможно именно тогда, когда отдельные, в действительности последовательно нераздельные субпроцедуры действия данной системы будут допускать разделение, исходящее из специфического порядка «фиксация записи – момент бездействия – реализация считывания». Отсюда и технический объект «информационная машина» позволяет его понимание обращающимися в специфическую онтологически выделенную «информационную» машину исключительно в ситуации наличия у него таких конструктивных особенностей, когда он в силу именно некоторого отличающего его внутреннего побуждения обнаруживает способность считывать как внешнюю, так и свою внутреннюю запись. Фактически это происходит тогда, когда в конструкцию параинформационных машин вносится функциональность, обеспечивающая разделение циклов обработки, то есть, если воспользоваться привычной технической терминологией, подобные машины реализуются посредством схем, обеспечивающих именно дискретный порядок исполнения заданных подобным системам операций.

Тем не менее, и в мире хорошо знакомых нам простых технических устройств существует и механизм, позволяющий его определение именно в качестве «истинной» информационной машины. Это привычные нам механические часы-будильник.

Но и анализ конструктивных специфик информационной машины позволяет нам сформулировать и одну весьма важную оценку. Следует понимать, что непосредственно разрыв во времени не всегда и не во всяком случае предполагает его наделение спецификой именно средства разграничения форм активности. Отсюда и канал передачи информации следует понимать допускающим и такое его построение, когда событие считывания пусковых конфигураторов будет означать еще не запуск некоторой активности, но всего лишь воспроизводство полученной информации как пересылаемой далее.

Отсюда и собственно средства запечатления информации не будут предполагать их идентификации на основе непосредственно характера формируемой на основе обрабатываемой информации активности. В том числе, не имеющим никакого значения следует понимать здесь и различие в использовании комплекса пусковых идентификаторов как для непосредственно действия, так и для повторного образования тех же пусковых идентификаторов уже на другом носителе. Подобное понимание и позволяет вывод, что канал информации реально не сводится к специфике некоторого составного объекта, разграничивающего всего лишь две – задающую и исполняющую – физические активности. Напротив, канал информации тождественен именно обслуживающей донесение данных до места формирования реакции многоактовой последовательности, обеспечивающей фиксацию выраженного посредством кодового представления порядка для его далеко не непосредственного последующего использования.

Иллюстрировать подобное положение способны знакомые познанию схемы в некотором отношении «прерывных» каналов трансляции информации. Например, именно таков процесс публикации заметки в газете, проходящий стадии написания, редактирования, верстки, макетирования, и печати. Каждый этап подобного процесса завершается созданием массива кодов на кодовом носителе, поступающих всего лишь в стадию последующей обработки. Отсюда и «канал информации» следует определять именно комплексным понятием, совмещающим те далеко не однородные сущности, к числу которых относятся и физически последовательные процессы, и, равно, - разделяющие их случаи переноса передаваемого сигнала в следующую формацию его кодового воплощения.

Обобщая представленную здесь аргументацию, мы позволим себе утверждение, что предложенное нами определение в принципе исчерпывает любые формы реализации информационных взаимодействий, начиная ситуациями общения разумных или квазиразумных биологических объектов, относя сюда и случаи получения внеситуативной информации (например, ознакомительной или развлекательной), так и заканчивая действиями информационного обмена, характерными именно техническим применениям.

Тем не менее, представленная нами схема однозначно определяет обязательную связь любого информационного действия с направлением сигнала в канал, которым, к примеру, на уровне физического средства передачи (здесь кроме физического рода средства действует еще и лексическое) способна явиться, вкупе с речевыми нормами, и передающая звуковые колебания физическая среда, как и его обязательное завершение действием, не позволяющим его совершение непосредственно отправителем. Тем не менее, подобное представление способно обратиться источником любопытных претензий, ссылающихся на возможность неких поступков потребления информации, фактически никак не связанных ни с какой физической реакцией. Как, в частности, сочетать вводимые нашей схемой принципы с той остаточной реакцией, что проявляется в сознании читателя юмористического рассказа? Скорее всего, ответ на подобный вопрос очевиден - даже и состояние веселости (а, равно, и иные состояния – радость, шок или благородный гнев), позволяющее его определение как в некотором отношении условность «настроя» человека в отношении некоторого положения вещей в таком случае так же оказывается своего рода «физически» действительным откликом.

Если тогда, уже как бы «в завершение» нашего анализа прибегнуть к некоему онтологическому обобщению, то можно сделать вывод, что благодаря исследованию всего лишь «возможности влияния» нам удалось здесь построение схемы, отражающей процедурные начала информационного обмена. Однако и информационный обмен, как и любая иная форма действительного существования, наделена и ее собственными ограничениями по реализуемости. Какими именно могут оказаться подобные ограничения, мы попытаемся понять на примере уже ряда других аспектов информационного взаимодействия.

Попробуем тогда выделить именно те ограничения, что можно было бы понимать ограничениями в части именно характеристики «символической специфики» информационного взаимодействия. И собственно начальной позицией данного анализа мы, опять-таки, сделаем уже привычный образ пугала, поставив вопрос, почему же пугала отличает символическая функция именно в отношении одних адресатов, и не отличает в отношении других? Чтобы тогда не преодолевать явно лишние в нашем рассуждении трудности, прибегнем тогда к той помощи психологии, что рассматривает механизм распознания образов не на положении практики регистрации «готовых» образов, но именно видит его и непосредственно создающим воспринимаемые в качестве образов паттерны. Тогда и пугало в качестве определенного источника элементов паттерна представляет собой нечто, аналогичное такому источнику элементов паттерна как человек. (Не помешает еще раз напомнить, что приводимый нами пример носит условный характер, и мы несколько неточно показываем специфику пугала именно как источника элементов паттерна.)

Однако почему способность пугала символизировать «угрозу» производит нужное действие именно на пернатых, не рождая подобных иллюзий в других животных? В частности, в сознании лягушки в связи с данным любопытным имитатором не возникает никаких иллюзий просто в силу того, что ее восприятие настолько примитивно, что просто не в силах создать такие зрительные представления как «облик человека». Для лягушки пугало безразлично потому, что подобный символизм просто не допускает его воссоздания сознанием этого примитивного животного.

Птицы же способны воспринимать символизм пугала именно в силу наличия у них, с одной стороны, способности к синтезу образов, и, с другой, некоторой фактурной грубости подобных образов, не предполагающих выделения четкого различия живого существа и пугала. Человеку же не характерно воспринимать образ пугала как соответствующую иллюзию именно потому, что его сознание наделено уже достаточно развитым механизм синтеза образов, где наличие детализации позволяет различение действительного присутствия человека и состояния не более чем внешнего сходства видимой фигуры и облика человека.

Подобное же различие в уровне отношения прослеживается и на примере реакций уже человеческого сознания. В частности, и взрослый способен проявить интерес к содержанию тех же книг для дошкольников; однако фактически он обнаруживает в них лишь некоторые скрытые аллюзии, но не то предметное изложение, которое будет видеть именно дошкольник. Аналогичным образом можно указать и на различие в восприятии определенной информации профильными специалистами и широкой аудиторией.

Тогда какие именно теоретические определения и следует понимать необходимыми по результатам представленного здесь набора иллюстраций к специфике «символичности» информационного действия? Первое из них то, что информацию непременно следует видеть предполагающей то ее построение, что наделяет ее соответствием декодирующим возможностям приемного устройства. В смысле же отсутствия подобного соответствия информация способна представлять собой либо избыточно сложную, либо – примитивно грубую, такую, которая вызывает в принимающем ее агенте состояние ее игнорирования. От информации требуется наличия хотя бы приблизительного соответствия масштабу декодирующей способности принимающей ее системы.

Другой значимой характеристикой информации следует признать такую ее особенность, как возможность «наложения» на телеологию. От информации следует ожидать значимости ее содержания в отношении возможностей целеполагания, или, если взглянуть шире, возможностей поступка принимающего агента. Все свое время проводящему со стадами пастуху бесполезен рассказ о конструировании токарных станков, для не сходящего с асфальта конструктора бессмысленно знание нюансов сочности подножного корма.

Если синтез кода не в обязательном порядке представляет собой осмысленный акт именно синтеза кода, то прием информации обязательно означает определенную возможность ее «закрепления» в данной интерпретирующей структуре, и в подобном отношении информационный обмен не предполагает употребления знаков, никак не связанных для получателя ни с какой доступной ему возможностью проявления активности. Подобный вводимый нами принцип несколько противоречит используемому в языке описания технических систем понятию «информация». Для языка технических описаний понятие «информация» нередко идентифицирует любые пересылаемые данные. Например, такова отдача команды микросхеме на запись во все ее ячейки кода «FF», то есть заполнения всех ячеек одними единицами. Если подобный код представляет собой то, что микросхема никоим образом не может использовать, тогда с нашей точки зрения подобные наборы символов можно понимать лишь в качестве символьного «балласта». Также и в сигналах, посылаемых в канал связи аппаратурой засекречивания, некоторая часть посылок, а именно отбрасываемая на приемной стороне, также представляет собой все тот же балласт.

Распространение подобной аналогии уже на присущие сознанию человека возможности – это уже несколько более трудная задача, нежели систематизация функций микросхемы. Особенностью человека оказывается, в частности, то же развитое воображение, позволяющее ему толковать непонятные предметы методом домысливания. Читая, например, иногда совершенно бессмысленные для него газетные заметки человек интерпретирует их как анекдот или забавную историю, вплоть до пересказа содержания данных сообщений очередным собеседникам.

Отсюда уже сугубо человеческую информацию и отличает такая столь любопытная специфика ее востребованности, как адресация к некоторой фактически произвольной ассоциации. И только исключительно в случае понимания данной информации на положении лишь обременяющей его память, человек уже будет стараться каким-то образом от нее избавиться.

И последнее - информация способна представлять собой как нечто «пакет» данных, так и выражаться в виде консолидированного символа. Тогда какая именно специфика и будет определять различие двух данных видов структуры информации? Не стоит забывать, что собственно имя «символ» допускает его отнесение к достаточно широкому кругу явлений, связанных с любой возможностью унификации построения интерпретации посредством введения типической ассоциации. Видами подобной унификации могут стать и фонема, и буква, и условное обозначение, и даже, некий символично выражающий низость или благородство поступок.

Подобная специфика и позволяет понимание «символа» не более чем некоторым информационным «пакетом», что бы он ни представлял собой в качестве некоего наполнения данными, позволяющим введение в его отношении некоторой унификации, отличающей определенную интерпретацию или идентификацию. Символ в любом случае представляет собой пакет или элемент данных, вызывающих в своем получателе интерпретацию посредством порождения какой-либо активности.

Но далее нам следует указать и на то, что выстроенный нами концепт «информационное действие» содержит в себе, как ни странно, и некоторое не объявленное здесь условие. В нашем изображении информационное действие предстает взаимодействием лишь двух агентов – отправителя и получателя информации. Но подобного рода схема не исчерпывает все многообразие возможных ситуаций передачи информации. Огромное число случаев наличия в составе действительности специфики информации не подразумевает, грубо говоря, никакого ее «отправления». Здесь именно получатель информации благодаря собственной целеустремленности понимает картину открывающейся его наблюдению части мира именно в качестве «информации».

Если подкрепить данное утверждение примерами, то можно вспомнить о целом ряде профессий, в практике которых собственно действия носителей таких профессий представляют собой воспроизводство неких отличающих мир паттернов именно как «информации». Классическая фигура подобного рода человека специфической профессии - картограф. Ну а лучший художественный образ подобного виртуозного искусства декодирования картины реальности в картину фактов - это знаменитый «дедуктивный метод» великого Шерлока Холмса.

В таком случае, какой именно философской оценки и заслуживает та способность, что именно и позволяет некоторому определенно настроенному восприятию понимать в качестве информации именно специфику не телеологического происхождения? Первое, важно понять, что практически каждого отличает его индивидуальный своего рода «дедуктивный метод», если ему хотя бы раз приходилось, например, определять прогноз погоды на ближайшие несколько часов.

Но какая именно онтологическая специфика будет тогда отличать поступок обращения некоторого наблюдаемого паттерна уже в информационный символизм? Подобное обращение, скорее всего, следует понимать некоей реконструкцией, наделяющей сознание возможностью выделения некоей имитационной телеологии. Именно подобную специфику и следует понимать источником столь близкой идентичности представлений человека о «погоде» свойственным ему же представлениям о «судьбе». Но сами собой подобные реконструкции, в частности, то же самое воссоздание детективом картины преступления, обращаются реконструкциями не событийной канвы, но именно реконструкциями восходящих к определенным мотивам форматов поступка. Отсюда и источником того виртуального кода, что наше сознание и пытается выделять во внешней среде, оказывается нечто виртуальная внешняя телеология, раскрывающая перед нашим сознанием ту или иную картину нашей причастности к подобной действительности.

В таком случае, если мы готовы признать существование подобной телеологии, то именно подобное признание и позволяет нам признание же наличия своего рода внутреннего познавательного информационного «обмена». Поведение познающего субъекта будет характеризовать тогда именно такого рода сложность, когда ему будет свойственно понимание его же собственного любопытства плодотворным именно в том смысле, что познание потенциально будет отличать возможность использования получаемых представлений для организации либо коррекции поведения. Подобная телеология, как бы оказываясь извлеченной из внутренней среды человека, допустит ее условное отождествление с тем внешним, что позволяет обеспечить уже новую возможность проявления активности.

В любом случае подобный реэкспорт не следует видеть нарушением предложенной нами схемы информационного взаимодействия. Человек просто вводит здесь в действительность нечто «виртуальный источник» информации, но вводит его в качестве именно адресующего ему определенные «сообщения» именно «источника» же информации.

Следующий весьма существенный аспект информационной теории следует видеть в проблеме «смысла и бессмысленности» информации. Если мы «простому огороднику», как удачно определил этот способ бытования Джон Локк, рассказываем о пыльных бурях на Марсе, то позволяет ли подобная, фактически полностью бессмысленная в его практике информация, обратиться хотя бы каким-либо предметом его интереса? Ответ на подобный вопрос может быть дан лишь благодаря пониманию, что человеческий разум отождествляет себя не со своим персональным разумом именно, но с неким обобщенным «человеческим разумом» в целом. И потому получая информацию, не касающуюся его прямой практики, человек способен сопоставлять ее с идеей какой-либо «вообще возможной» практики разумной деятельности. Именно поэтому и далекий от отвлеченных материй человек вполне готов к постановке самое себя в положение того, для кого подобные отвлеченные материи как бы уже и «практически» важны.

В отношении подобного рода «отвлеченных» схем нам хотелось бы предложить использовать особое понятие фиктивный вызов, то есть указатель именно такого рода специфики сообщения, содержательная сторона которого указывает на перспективу, открытую для разумной деятельности вообще, но не для некоторого конкретного поступка.

К числу фиктивных вызовов следует относить не только возможность получения информации, неприменимой по недоступности области ее приложения, но и, например, получения устаревшей информации. Пересказ давно известной новости следует также понимать подобным же образцом фиктивного вызова.

Следующий требующий пояснения аспект теории информации – не всегда четкая различимость предметов кода и кодового носителя. Если мы говорим, в частности, о бумаге и буквах, магнитной ленте и образованных в ее магнитном слое доменах, то пользуемся здесь явно недвусмысленным представлением о методе нанесения кода на кодовый носитель. Но, если нам не изменяет память, наш разговор был начат примером такого любопытного носителя информации как огородное пугало: что именно позволяет тогда выделить в пугале объекты специфики «код» и «носитель кода»?

Случай, в котором некий предмет в информационном смысле представляет собой некоторый определенный образ, следует, на наш взгляд, рассматривать именно в качестве выделения единичного кодового элемента. То есть значение символизма, употребляемого именно на положении целостного образа, и следует отождествлять как единицу кода, сформированную всеми в совокупности доступными опознаванию признаками подобного предмета.

Еще одна существенная проблема, а именно та, что заставила нас затронуть здесь и специфику информационных машин, требует определиться в отношении возможного понимания начал классификации подобных машин. Для этого мы воспользуемся несколько необычным методом представления предмета действительности, представив ее своего рода «двоякой» средой – с одной стороны, статических состояний, с другой – динамической «активности».

Чем именно статические формы способны отличаться от структур активности? Именно тем, что формы отличает специфика пригодности для предъявления, когда именно активность не позволяет ее обращения каким бы то ни было «субъектом предъявления». Но любопытно в данном отношении то, что и активность, если обозначить ее как определенный последовательный набор статических форм, также допускает ее регистрацию посредством некоей множественной фиксации. А еще лучше активность позволяет ее определение в случае создания стандартной процедуры воспроизводства подобной активности. Воспроизводящей активность систему и оказывается ни что иное, как машина.

Поскольку отсюда следует, что и базовой сущностью для всего построения информационной сферы действительности оказывается не код, а процедура информационного действия, то и определителем характеристики «информационное» будет выступать у нас конфигурация информационной машины. Вторую часть данной проблемы мы будем понимать заключающейся в том, что, поскольку здесь было представлено определение элементарного информационного действия, то, соответственно, должна быть представлена и модель элементарной информационной машины. А раз уж мы определяем, что для случая информационного взаимодействия достаточно всего лишь реновации инициативы, то и образцом элементарной информационной машины нам следует избрать модель, в которой некий код заносится на некий кодовый носитель, и далее по инициативе самой же машины считывается. Напомним, что именно таков принцип работы обычного будильника.

Далее нам следует определить, каким же мы способны видеть дальнейшее усложнение механизма информационной машины. И здесь наше предложение будет заключаться в том, что любая не простейшая информационная машина (сократим ее название до аббревиатуры – ПИМ), определенно требует ее понимания уже как сложной информационной машины. А именно, под сложной информационной машиной (СИМ) мы понимаем всякую такую информационную машину, что способна производить над поступившим кодом любые иные операции сверх однократной записи и однократного считывания. Оправданием принимаемого здесь нами определения СИМ может служить то, что любая манипуляция над информационным кодом должна подразумевать собой, в минимальном варианте, существование хотя бы какого-нибудь шаблона самой манипуляции. Это уже, в свою очередь, будет подразумевать и существование воспринимающего код шаблона модуля, и, следовательно, дополнение состава СИМ элементом некоторого второго узла.

Мы не будем уже здесь касаться предмета сложных машин, но для нас очевидно, что классификация СИМ должна быть построена на основании того, какие именно изменения и (или) переадресации кодов она и позволяет выполнять.

Завершив, наконец, наше рассуждение о предмете информационного действия, мы можем приступить к выполнению нашей главной задачи – определению информации. Это определение, опять-таки, будет дано нами не сразу, но будет адресовано другому, базовому для него определению – определению того, что транслирует информацию именно на физическом уровне, а конкретно - кода, как, конечно, будет содержать и ссылку на приведенное выше определение информационного действия.

Код – это тот произвольный способ организации символизма, который исполнитель сторонне возбуждаемого действия способен понимать как образ исполняемого им действия, и который может принимать форму «состояния системы хранения». В рамках данного определения можно, конечно же, рассматривать проблему самостоятельности единиц кода, связанную, например, с тем, что в написании слов отдельные буквы фактически лишаются смысла кода, но мы в рамках нашего ограниченного анализа откажемся от рассмотрения проблемы «многоуровневой структуры кода».

Информация, в таком случае, позволит ее определение как массив кода, делающий реальным информационное воздействие благодаря свойству доступности кода для усвоения приемной стороной.

Целью предпринятого нами исследования явилось, естественно, внесение таких дополнений в онтологическую картину действительности, которые позволяли бы избегать упрощений, иногда столь привычных ряду весьма характерных представлений. Понимание заключающегося в предмете информации существа весьма важно для онтологической реконструкции такого неотъемлемого содержания действительности как сенсорные механизмы и понимания действительности биологической жизни вообще. Самое важное для нас решение из всех, которые были здесь найдены, это критерий, позволяющий выделять в картине физической действительности прямые физические и информационные действия, и который принял у нас вид понятия отложенность.

Принцип же диссоциации физической картины действительности на два вида действий весьма важен для понимания всей сложности реальности, определения непосредственно существа имеющего место действия либо как физически развертывающегося воздействия, либо – как употребляющего уже информационную организацию.

06.2004 - 03.2013 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru