Сущность информации

Шухов А.

Всякую попытку современного философа обрести желаемое им понимание природы и специфики предмета информации непременно пресекает такая преграда как нечеткость контура подлежащего рассмотрению предмета. Существующий культурный стандарт равно приемлет как многозначность плана содержания понятия «информация», как он же приемлет и смешение в этом понятии материальных, идеальных, психических и технических составляющих содержания. Само собой странность такой ситуации и подобает расценивать как причину закрепления за проблемой природы информации характеристики «не знающей возможности решения», признания за ней качества отвергающей любое типологическое упорядочение. И по сей день со стороны науки и философии так и не предлагается определений, достаточных для отождествления той или иной специфики или условности как проявлений информационной природы. Равно от них не исходит и предложений на предмет задания неких квантификаторов, достаточных для аттестации некоторой реальности как принадлежащей числу форм информационной природы. Пока что неизвестна и более или менее состоятельная мера, достаточная для признания чего-либо как всяким образом информационного явления. Причем такую ситуацию вряд ли дано разрешить и приему использования косвенных признаков. В частности, и на сегодняшний день неизвестны какие-либо предложения по приведению к общему знаменателю визуальной и вербальной практик извлечения или предоставления информации.

Отсюда философский анализ предмета «природы информации» и подобает построить не в порядке критики известных концепций, но открыть его выбором в многообразии принадлежащих миру явлений и неких возможностей его проведения. В этом случае первое, что само собой способно оправдать исследование предмета информации равно как некоего особенного предмета - составляющая наличия у него особенной методологической природы или принадлежности. Само отнесение предмета информации к особенному «методологическому началу» и позволит нам рассмотрение ряда явлений или феноменов как обнаруживающих специфику их воспроизводства уже непременно как «информационных». Тогда такой анализ и подобает начать с попытки определения как такового предмета природы информационного действия (или, иными словами, информационно управляемого действия), после чего, используя полученное решение, оценить и такую сущность, как код, принадлежащую арсеналу возможностей такого рода природы. А далее реальности такой формы как «код» доведется предстать отправной точкой и для построения «определения информации».

А потому и подобает начать с совершения такого шага, как вывод нашего анализа на предваряющую его «начальную позицию». То есть - в нашем воображении тогда нам подобает построить картину, посредством которой и отобразить возможность придания действиям определенного оператора (агента) специфики быть вызванными (вынужденными) направленным на него управлением со стороны источника информации. А равно в целях ограничения нашего анализа всяким образом проблемой лишь фундаментальной специфики двух противопоставляемых нами видов природы, физической и информационной, нам подобает ограничиться исследованием не более чем предмета, позволяющего отождествление под именем элементарного информационного действия. В таком случае, чему же именно, по нашему предположению и доводится заключать собой такого рода эмпирический материал или характерную ситуацию? Конечно же, это не те сферы, где информационный обмен сопряжен с огромной возлагаемой на него функциональной нагрузкой, но равно же и те обстоятельства, где на информационное взаимодействие возложено исполнение некоей несложной и очевидной функции.

Тогда сложно будет представить лучший образ события элементарного действия передачи информации, нежели тот, что отчего-то можно обнаружить и в таком непритязательном месте как … рядовой огород. Попытаемся в таком случае предложить наш ответ на вопрос, какую именно функцию и исполняет вечно торжествующее над рядами овощных грядок огородное пугало? (В этом рассуждении мы все же абстрагируемся от реального функционала пугала как особенного источника порождения страха у животного.) Здесь пугалу, как бы то ни было, но не дано совершать действий, не грозить животному какой-либо реальной опасностью, но, тем не менее, отпугивать животных и само собой своей бытностью. То есть - здесь тогда и возможно то предположение, что пугало, неспособное к физическому воздействию и есть не иначе, как источник информации, каким-то образом ассоциируемой у ее получателя с признаками внешней угрозы.

Причем в своем качестве источника информации пугалу дано представлять собой источник далеко не истинной, но ложной информации, чье предназначение - введение в заблуждение получателя, воспринимающего такую информацию. Тогда не помешает определиться и в том, что далеко не каждый получатель этой информации способен разделить такое заблуждение как признание пугала за источник угрозы. Здесь одним живым существам доводится оставаться на таком уровне примитивности, что вообще не расценивать эту информацию и с какой угодно точки зрения, другим, напротив, с развитым пониманием дано обманываться заложенной в пугале ложной символикой.

Сама реальность картины воздействия пугала и позволяет нам предположение, определяющее связь информационного воздействия равно и с неким спектром придаваемых ему возможностей. Здесь первое - факт замены в информационном воздействии прямого физического воздействия косвенным (в данном случае - замены прямой агрессии мнимой угрозой агрессии). Второе - самому воздействию информации как сообщению неких сведений дано совершаться лишь в случае присутствия некоего наделенного развитым пониманием субъекта, что уже в состоянии обусловить распознание внешне выстроенного символизма еще и как основы для задания поведению некоей установки.

Этому выполненному нами несложному анализу уже дано дополнить наши представления идеей и двух существенных условий информационного воздействия. А далее возможно совершение и такого шага, как отдельный анализ каждого из этих условий. Тогда первому из них, характеристике косвенного или «заместительного» механизма и дано обозначить собой возникновение такой специфической ситуации, когда взамен или в отсутствие прямой возможности «физического» воздействия будет осуществлено некое «аналогичное по результатам», но совсем иное воздействие.

Второе из обнаруженных нам условий - условие эффективной дешифровки (распознания) конкретного символизма неким специфическим пониманием - мы и позволим себе расценивать как условие адаптации воспринимающей (приемной) стороны к некоему специфическому формату реализации символической формы.

А далее в дополнение к этим двум возможно введение и третьего условия, которое можно характеризовать как «условие востребования», или - условие актуальности для поведенческих установок приемной стороны нечто вполне определенного символизма. Возможной иллюстрацией в этом случае возможно признание того обстоятельства, что для крупных животных, скажем, медведя, символизму пугала скорее дано означать собой не символизм устрашения, но, напротив, символизм привлекающего внимание характерно любопытного.

Теперь, когда нам удалось подведение под начатый нами анализ пусть и характерно грубого и весьма условного теоретического базиса, нам равно не помешает и обращение тогда уже к расширенному осмыслению каждого из выделенных нами условий. Рассмотрим их в том порядке, в каком они и предполагали введение. В этом случае первый предмет нашего углубленного осмысления дано составить и нечто условию «возможности влияния». Способ же углубленного раскрытия такого условия, насколько нам дано судить - это рассмотрение приема замены некоторыми участниками взаимодействия порядка их взаимодействия с физического на информационный.

Предположим, что на физическом уровне наше взаимодействие с яблоней носит название «сбор яблок». И предположим далее, что нам сложно дотянуться до верхней ветки, но наш приятель, влезая на яблоню, дотягивается до ее вершины; тогда мы, физически не прикасаясь к отдельным яблокам, просим приятеля «сорви нам яблоко, висящее на верхней ветке». Если приятель срывает яблоко по нашей просьбе, то в смысле завладения яблоком нам и открывается возможность его получения без совершения физического действия съема с дерева. Но что можно сказать о такой схеме завладения яблоком, когда физическую операцию его съема совершает кто-либо, а мы даем всего лишь «информационный повод» для совершения действия?

Ясно, что физически здесь мы не проявляли формы активности, неизбежно обязательной в обретении некоего вполне определенного результата. Тем не менее, мы как-то иначе могли использовать некие равно же физические возможности, чтобы располагать необходимым нам результатом, но теперь уже информационным способом. В таком случае нам и подобает определиться, к каким именно средствам нам и довелось здесь прибегнуть? Здесь очевидно, что нам, так или иначе, довелось использовать некую «вторую» способность действия, а именно ту, что приводит в действие физиологические органы стороннего исполнителя, выполняющего за нас требуемое физическое действие.

Развитию такого анализа также дано предполагать оценку возможностей, открывающихся субъекту при оказании им воздействия на субъекта, собственно и совершающего действия, необходимые этому первому. Действительно, и первому субъекту дано оказывать не иначе, как некое физическое воздействие в виде издания звука, но, в данном случае, звука лишь такого рода, что допускает обращение и в воспринимаемый его адресатом «сигнал». Подобной специфики, насколько нам дано судить, вполне достаточно для того, что, пока лишь в контурной форме, предложить здесь формулировку и некоего определения информационного действия, которое мы позволим себе расценивать как «действие побуждения» некоего исполнителя к совершению такого необходимого запрашивающей стороне действия, которое она сама не в состоянии совершить. В таком случае информационное действие это способ реализации на физических же носителях запроса на исполнение действия, адресуемого получателем выгоды от совершения некоего действия агенту, физически способному выполнить запрашиваемое действие, что и обеспечивает наличие физической среды, в которой запрашивающий и исполнитель наделены возможностью воздействия друг на друга.

Если продолжить, то в развитие данного определения и предмет среды, благодаря которой запрашивающий и исполнитель в состоянии обмениваться физическими действиями со смыслами сигналов, заслужит его наделения именем канала передачи, а само действие, при помощи которого запрашивающий уведомляет исполнителя, заслужит наделения именем (информационно-технического) сигнала.

Далее, поскольку в представленном здесь определении затрагивался предмет физического средства передачи сигнала, нам следует предложить и пояснение употребляемого нами порядка обращения с физическими формами. Для нас, в таком случае, имя «физическая среда» будет предполагать отнесение к любой форме материальной природы (не только вещества, но и поля).

Тогда продолжить настоящий анализ подобает оценкой, означающей, что рассмотрение деталей информационного действия позволило нам предложение достаточно внятной формулировки его определения, но пока не исключающей и неких существенных лакун. В процессе уточнения посылок к построению этого определения нам пришлось обратиться к введению категории «физическая среда», что, однако, не показательно для положения, когда физически конкретному воздействию дано миновать в своем прохождении уже не одну, но несколько сред. В частности, вполне возможно, что, начавшись в форме механического, оно обращается электрическим, далее вновь переходит в механическое, вслед переходит в химическое, из последнего излучается в форме света и т.п.

Кроме того, здесь равно существенно, что событие совершения информационного действия так же, как и физическое действие, равно совершается в физической среде, и в отношении поддерживающего развертывание последовательности действия «ложа» и то, и другое действие фактически ничем не отличаются. Однако специфику именно физического действия следует видеть в наличии у него одного принципиального условия организации – передачи из шага в шаг своего рода «энергетики» инициировавшей его активности, где следующий шаг в сравнении с предыдущим изменяет лишь объем подобной активности и динамику ее распространения. Отчасти искажаемая подобными наложениями, активность, тем не менее, транслируется как некая форма «не прерывающейся» активности.

Информационное же взаимодействие иное, ему не дано предполагать поддержания динамически непрерывного «воспроизводства активности» и вместо отличающей физическое взаимодействие схемы непрерывной трансляции активности ему дано обращаться к построению схемы консервации и последующей реновации активности. Тот приятель, которого мы просим сорвать яблоко, он сам начинает и координирует свои движения тела по доступу к запрашиваемому нами яблоку. Аналогичный порядок формирования реакции отличает и технические устройства, действие которых основано на гашении в момент фиксации получаемых команд внешней динамики и последующем включении относящегося к самим подобным устройствам механизма исполнения команды.

На настоящей стадии, принимая во внимание все уже нашедшие определение важнейшие условия информационного взаимодействия, мы позволим себе прибегнуть к такому изменению предложенного выше определения информационного действия. То есть - теперь мы будем видеть информационное действие способом реализации на физических носителях запроса на исполнение действия, адресуемого посредством физической простой либо составной среды получателем выгоды от совершения такого действия физически исполняющему запрашиваемое действие агенту, причем действием, чье обязательное условие составят консервация и последующая реновация активности на стороне исполнителя.

Выделенный в предпринятом нами анализе принцип «реновации активности» и вынуждает нас к попытке определения механизма, позволяющего сохранение или собственно активности или - нечто «пускового элемента» активности в чем-либо, не представляющем собой среды воспроизводства такого рода активности. Подобной роли вполне дано допускать ее возложение на функции формирования памяти, а равно и на прочие действия, создающие возможности сохранения признака наличия активности в неких элементах принадлежащих классу как бы «пусковых» форм. То есть образуемой в момент погашения активности условно «пассивной» структуре следует допускать и ее идентификацию как некоей структуры инициации активности и собственно в значении нечто пускового конфигуратора.

Тогда если допустить и некое упрощение принятого нами определения информационного действия, то принципиально важной спецификой подобного действия и правомерно признание некоей особенной специфики, не встречающейся ни в каких иных формах взаимодействия. А именно, тому физическому взаимодействию, что носит у нас название «создающего информационную координацию», и подобает завершаться на стороне приема воспроизводством некоей особого рода сложной реакции. Последняя - не иначе, как особенная специфика фиксации стороной приема поступившего воздействия, что и означает, что никакая проявляемая стороной приема активность не будет начинаться без обязательного выполнения операции занесения полученных данных на некий носитель. Так, тому же действующему в нашем примере приятелю дано закрепить у себя в сознании и нашу обращенную к нему просьбу. В таком случае явное следствие такого рода специфики и дано составить собой порядку, когда тогда уже востребование закрепленных неким образом данных будет инициировано лишь в следующем, отделенном промежутком времени акте «считывания», чьим обязательным признаком и правомерно признание внешнего в отношении физического процесса доставки и записи информации побуждения этого действия. Тогда и все иного рода события, тогда уже исключающие отождествление как основанные на разделении во времени принадлежащих акту достижения одной и той же цели случаев «записи» и «считывания» и подобает рассматривать равно и в значении прямого физического воздействия.

Принцип такого рода «бинарности» информационного взаимодействия, его последовательное воспроизводство в виде сложной фигуры в виде комбинации актов «записи» и «считывания» также позволит выражение и в более простой и, здесь же, в более обобщенной форме. Ради этого мы допустим здесь употребление и рекомендованного нам К.Г. Фрумкиным понятия отложенность. Условие отложенности в этом случае это некая отсрочка завершающей стадии воспроизводства определенной сложной фигуры активности, в силу которой совокупная длительность акта в целом будет превышать простую сумму длительностей образующих данную фигуру непрерывных порядков проявления активности. То есть - если нам и дано рассматривать некое воздействие как непременно целостное, но при этом и прерываемое в его выполнении, то - мы имеем дело с информационным взаимодействием; важно, что это воздействие - как бы «единый вектор», несмотря на перерыв в ходе его совершения. Хотя следует понимать, что единство такого вектора можно формировать и на декларативном уровне, как при исполнении многоактной пьесы; информационному же воздействию никоим образом не дано знать за собой какой-либо декларативности.

Далее теперь уже такое условие, как специфика реакции получателя информации предопределит необходимость в рассмотрении проблемы природы этой реакции - «непосредственной» или «откладываемой на время». Здесь существенно то, что если реакция и проявляется непосредственно, то у нас возникает иллюзия, что какой-либо «отложенности» просто и не могло бы быть. Тем не менее, и в этом случае подобному условию дано допускать образование, но в этих обстоятельствах и таким образом, что стороне приема дожидаться окончания передачи сигнала и, соответственно, его фиксации как целого и лишь затем непосредственно инициировать запрашиваемое действие. То есть - получателю информации всегда дано получать ее таким образом, что ему подобает обрести убеждение, иногда и не соответствующее реальности, что сигнал получен в полном объеме и возможен и собственно запуск механизма реакции.

Теперь если подытожить ряд пройденных нами стадий предпринятого нами анализа, то и возможна констатация, что теперь мы обладаем и искомым нами философским определением предмета информационного взаимодействия. В этом случае, теперь уже используя те возможности, что появились благодаря его принятию, мы и перейдем к исследованию неких иных форм, также допускающих отождествление, как обладающие информационной природой. В подобном отношении весьма существенна оценка природы информационных машин, чья специфика и позволяет техническим наукам предложение их собственных определений предмета информации, функционально соответствующих требованиям верификации, характерным для данных отраслей познания.

Тогда нам и подобает вообразить ситуацию, когда некая техническая наука определяет предмет информации, опираясь на характерное ей понимание устройства того объекта, который данному знанию и доводится рассматривать как нечто «информационную машину». Если это и так, то - что именно, если и последовать подобному подходу, и позволит его отождествление равно как нечто простейшая машина, воспринимаемая техникой как относящаяся к классу «информационных»? Допустим, что в качестве образца такого простейшего устройства и правомерно признание обыкновенной шарманки, расцениваемой как система, оснащенная «сменным носителем кода». Как в таком случае нам следует расценивать попытку отождествления той же шарманки уже как образца элементарной машины, действующей по принципу информационного управления?

Конструкция шарманки, чей принцип работы восходит к использованию набора кода в виде определенным образом настроенных создающих звучание пластин, как бы «фактически» несет на себе информацию в виде последовательности кода, «зашитого» в ее валике. При этом и само ее конструирование вполне возможно и без знания всех тех принципов, что были заданы посредством формулировки предложенных выше определений.

Но здесь и нашему возражению дано заключаться в следующем. Так, какой бы реальной многофункциональности и не доводилось бы достигать тем машинам, что с характерно технических позиций позволяют их отождествление как «информационные», скажем, тому же аналоговому магнитофону, по заданному нами типологическому признаку - они никак не информационные машины. В этих машинах не совершается то информационное взаимодействие, о чем шла речь в наших определениях, а потому исключены и любые основания для их признания «информационными». И главный критерий, по которому мы и отказываем им в таком праве - их неспособность к совершению такой операции, которую мы определяем как «реновация активности». То есть - если мы имеем дело с «информационной машиной», то в таком случае нам следует четко видеть, что здесь имеет место и нечто актовый разрыв единой последовательности действия на отдельные подоперации записи и считывания. Да, как таковой аналоговый магнитофон и предполагает отдельные процедуры записи и считывания, но уже сама его конструкция не предусматривает объединения таких его отдельных операций и в нечто единую последовательность трансляции активности. Наше определение не допускает признания каких бы то ни было магнитофонов операторами информационного взаимодействия уже по той простой причине, что им не свойственна и ключевая в смысле нашего определения способность самостоятельной активности, в силу которой магнитофон располагал бы возможностью самопроизвольного обращения к нанесенному на ленту коду. Хотя если обратиться к построению и такого рода системы, где подобному магнитофону и доводится исполнение лишь роли средства хранения, в чем он участвует в правах лишь части этой системы, то такая система и образует собой информационную машину.

Если же на основании данной оценки попытаться предложить и наше решение подобной задачи классификации, то функциональные средства, используемые для фиксации кодов на кодовых носителях – от пишущих машинок до забытых теперь аналоговых магнитофонов, – и следует расценивать как устройства, специфически особые в смысле теории информационного взаимодействия. Такого рода обрабатывающие коды устройства, что одновременно полностью зависимы от внешних источников возбуждения проявляемой ими активности - не иначе, как нечто параинформационные машины.

То есть - только тем формам, что соответствуют предложенной нами схеме и дано допускать признание равно как нечто информационным операторам. На практике же это возможно лишь в случае, когда отдельные, в действительности последовательно нераздельные субпроцедуры действия данной системы будут допускать разделение, исходящее из специфического порядка «фиксация записи – момент бездействия – реализация считывания». Отсюда и техническому объекту «информационная машина» и дано соответствовать подобному статусу лишь при придании ему такой специфики, как способность в силу некоего отличающего его внутреннего побуждения считывать как внешнюю, так и свою внутреннюю запись. В технике это и достигается лишь в случае, когда в конструкцию параинформационных машин вносится функциональность, обеспечивающая разделение циклов обработки, то есть, если прибегнуть к привычной технической терминологии, подобные машины реализуются посредством схем, обеспечивающих не иначе, как раздельный порядок совершения подобного рода операций.

Тем не менее, и среди элементарных технических устройств дано найтись некоему механизму, допускающему признание как нечто «истинная» информационная машина. Таковы столь привычные для недалекого прошлого механические часы-будильник.

Другое дело, что анализу конструктивных специфик информационной машины дано вознаградить нас возможностью предложения и некоей существенной оценки. Или - здесь и подобает исходить из того допущения, что как таковой разрыв во времени не всегда и не во всяком случае предполагает наделение спецификой средства разграничения форм активности. Отсюда и канал передачи информации следует понимать допускающим ту форму построения, когда событие считывания пусковых конфигураторов будет означать пока что не запуск некой активности, но не более чем воспроизводство полученной информации как пересылаемой далее. Тем не менее, современные хабы и роутеры, практикующие интерактивную форму обработку информации - это явные информационные машины.

Далее - равно и средствам фиксации информации вряд ли подобает обнаружить какую-либо особенную типологию, прямо следующую из тех особенных форм активности, что им и случается развивать по поступлении некоей информации. В том числе, здесь равно не существенно и различие по признаку первичного, уникального или повторного получения некоей информации. Отсюда и канал передачи информации - не более чем «техническая» структура, в котором субъектами информационного взаимодействия все равно продолжают быть лишь стороны приема и передачи информации. Как именно каналу передачи дано быть устроенным как технической схеме - уже никак не отражается и на как таковой природе акта информационного взаимодействия.

В том числе, любопытной иллюстрацией подобного положения равно правомерно признание и нечто реальности «прерывных» каналов трансляции информации. Например, таков процесс публикации заметки в газете, проходящий стадии написания, редактирования, верстки, макетирования и печати. Каждый этап этого процесса завершается созданием массива кодов на кодовом носителе, лишь поступающих в стадию последующей обработки. Тогда «канал передачи информации» и подобает расценивать как комплексную структуру или форму, совмещающую уже далеко не однородные сущности, числу которых дано принадлежать и тем же физически последовательным процессам, и, равно, - разделяющим их случаям переноса передаваемого сигнала в следующую формацию его кодового воплощения.

Теперь если сменить предмет обсуждения на обобщение высказанных соображений, то предложенное выше определение информационного взаимодействия следует признать в принципе исчерпывающим любые варианты его реализации, начиная ситуациями общения разумных или квазиразумных биологических объектов, относя сюда и случаи получения внеситуативной информации (например, ознакомительной или развлекательной) и заканчивая операциями информационного обмена технических комплексов.

Действительно, предложенному нами принципу дано определять все необходимые элементы информационного взаимодействия - его совершение лишь посредством канала передачи, обязательно физически исполненного, и равно и его совершение на условиях, когда сторона передачи или неспособна или не прибегает сама к совершению тех или иных действий. Тем не менее, подобному принципу дано составить собой повод и для любопытных возражений против его состоятельности, ссылающихся на возможность тех поступков потребления информации, что никак не связанны ни с какой физической реакцией, что проявляется и в сознании читателя юмористического рассказа. Скорее всего, ответ на подобный вопрос очевиден - даже и состояние веселости (а, равно, и иные состояния – радость, шок или благородный гнев), позволяющее определение как в некотором отношении условность «настроя» человека в отношении некоторого положения вещей в таком случае также будет представлять собой своего рода «физически» действительный отклик.

Тогда, если «в завершение» нашего анализа прибегнуть к некоей онтологической квалификации, то здесь равно же уместен и вывод, что благодаря исследованию всего лишь «возможности влияния» нам довелось выйти на построение схемы, отражающей нечто процедурные начала информационного обмена. Однако информационный обмен, как и любая иная форма действительного существования, наделен и присущими ему ограничениями по реализуемости. Какими именно дано обратиться подобного рода ограничениям, нам подобает понять на примере и ряда следующих аспектов информационного взаимодействия.

Тогда следует начать выделением тех ограничений, что допускают отнесение к области «символической специфики» информационного взаимодействия. Опять же, если вернуться к картине «воздействия пугала», то возможна постановка и такого вопроса, что же позволяет такому воздействию состояться в отношении одних адресатов и не состояться в отношении иных? В этом случае нам также не помешает признание действительности для данного случая и действия такого условия, как понимание процесса формирования образа в сознании живого существа как процесса синтеза паттерна. Отсюда для некоторых адресатов пугалу и дано допускать осознание как паттерн, аналогичный тому паттерну, чем дано представать совершающему некие действия человеку.

Другое дело, что следует уточнить, почему же восприятие пугала как источника угрозы присуще представителям отдельных видов птиц, и - не свойственно целому ряду иных животных? В частности, такого рода образу «источника угрозы» никоим образом не дано складываться в психике лягушки. Но здесь ответ не заставляет себя ждать - лягушка не воспринимает такого рода паттерны тогда уже в силу самой неспособности к воссозданию подобных сложных образов равно и из каких угодно паттернов.

Птицы же, с одной стороны, уже в той мере развиты, чтобы воспринимать паттерн пугала как символизм некоторого рода образа, и, с другой, им присуща и такого рода фактурная грубость такого синтеза, что не позволяет им различения живого существа и пугала. Человеку же не характерно воспринимать образ пугала как соответствующую иллюзию именно потому, что его сознание наделено и тем достаточно развитым механизм синтеза образов, где наличие детализации и позволяет различение действительного присутствия человека и состояния не более чем внешнего сходства видимой фигуры и облика человека.

Аналогичное различие в уровне способности синтеза структур интерпретации равно прослеживается и на примере реакций человеческого сознания. В частности, и взрослым дано «находить любопытным» содержание книг, адресованных юному поколению, но взрослый в этом случае лишь искатель и некоторых скрытых аллюзий, но не предметного наполнения, рассчитанного на понимание дошкольника. Равным же образом дано иметь место и различию в восприятии некоей информации профильными специалистами и широкой аудиторией.

Если все это так, то о каких теоретических определениях и могла бы идти речь на основании представленного здесь подбора примеров? Первое определение, возможное в этом случае - информации непременно дано предполагать то построение, что обращает ее соответствующей декодирующим возможностям приемного устройства. Если это соответствие отсутствует, то информации дано представлять собой или же избыточно сложную, либо же – примитивно грубую, такую, которая инициирует в принимающем ее агенте мотивацию на ее игнорирование. Информации дано состояться в подобающем ей качестве лишь при наличии хотя бы и приблизительного соответствия масштабу декодирующей способности принимающей ее системы.

Другая существенная специфика информации - ее своего рода «комплементарность» той телеологии, что и определяет собой активность стороны приема. От информации в этом случае требуется и некое подобие тому целеполаганию, что присуще «свободе действия» стороны приема. Лицо, занятое физическим трудом бесполезно посвящать в тонкости инженерных расчетов, а чистого теоретика - в приемы мускульной работы.

Далее, если от синтеза кода никак не обязательно ожидать и его осмысленного совершения именно как синтеза кода, то, напротив, прием информации возможен лишь исходя и из доступности «истолкования» его содержательного наполнения стороне приема. Причем здесь следует обратить внимание, что целый ряд направлений в технических науках склонны расценивать этот принцип как ошибочный потому, что они отдают предпочтение реконструкции ситуации трансляции кода в канале передачи, а не как таковому эффекту, реализуемому посредством получения информации. Причем для подобных представлений и как таковой структуре блока кода дано выглядеть несколько иначе, чем для заявляемых нами принципов, когда и незначащим для стороны приема элементам кода не дано утрачивать существенной специфики для картины технической реализации.

Тогда если распространить эту специфику на особенности человеческого сознания, то такой задаче дано принять и несколько более сложные формы, нежели чем подбор характеристики функционалу микросхемы. Специфическая особенность человеческого сознания - наличие развитого воображения, что и позволяет истолкование нечто непонятного равно посредством домысливания. Например, чтение неких с виду серьезных рассуждений для человека вполне достаточное основание и для понимания их шуткой.

Тогда информация, циркулирующая в комплексе человеческих представлений или в широкой коммуникации - она и в какой-то мере субъект закрепления за нею произвольных связей ассоциации. И только в неких вполне определенных случаях человеку доводится прибегать к дискриминации получаемых им сообщений тогда уже как полностью бессодержательных.

И последнее - сообщениям не только доводится допускать возможность донесения посредством различных технических или физических носителей, но - не исключать и применения в подобных целях или носителей выстроенных как пространные структуры, или не выходящих за пределы консолидированного объема. В данном отношении существенно то обстоятельство, что имени «символ», указывающему на наделение носителя содержательным наполнением равно дано допускать отнесение к широкому кругу явлений, так или иначе формирующих структуры интерпретации посредством задания ассоциации. Разновидностями подобного рода порядков ассоциации и доводится предстать тем же фонеме, букве, условному обозначению, а равно и поступку, символично выражающему низость или благородство, а также и неким более сложным формам.

А отсюда и как таковая формация «символа» - уже не иначе, как формация нечто «пакета», что бы он ни представлял собой как некое наполнение данными, позволяющими задание и некоей связи ассоциации. «Символ» - в любом случае это та форма содержательной нагрузки некоего носителя информации, чему дано определять собой функционал порождения на стороне приема некоей активности воспроизводимой этой стороной.

Далее нам следует продолжить тем, что предложенному нами концепту «информационное взаимодействие» дано заключать собой и одно пока не рассмотренное нами условие. До сих пор мы изображали информационное взаимодействие лишь посредством взаимодействия двух агентов - отправителя и получателя информации. Тем не менее, подобного рода схеме вряд ли дано исчерпывать все многообразие различного рода событий передачи информации. Так значительному числу событий получения информации не дано, грубо говоря, подразумевать какого-либо ее «отправления». Или - иной раз как таковому получателю информации благодаря его целеустремленности и дано понимать картину открывающейся его наблюдению части мира непременно и как некое «сообщение».

В подобном отношении даже составление географической карты посредством съемки местности - не иначе, как обращение физического объекта по имени ландшафт местности тогда же и нечто «сообщением о ландшафте». Подобным же образом и любое обращение наличной специфики некими «говорящими» признаками, в частности, в криминалистике - это превращение связей физической действительности в нечто условную «сторону передачи» информационного взаимодействия.

Тогда как именно с философской точки зрения и подобает расценивать те обстоятельства, когда некоему определенно настроенному восприятию дано понимать в значении «информации» и нечто специфику не телеологического происхождения? Первое, здесь важно принять во внимание, что практически любому лицу, находящемуся в сознании дано располагать и его собственным способом построения своего рода «прогнозов» внешней реакции.

Но тогда уже в этом случае важно, к какой именно типологии и подобает относить тот или иной поступок обращения некоего наблюдаемого паттерна равно же и неким информационным символизмом? Скорее всего, подобного рода преобразование и подобает расценивать как некую реконструкцию, наделяющую сознание возможностью выделения некоей имитационной телеологии. То есть, если и подобрать необходимые здесь иллюстрации, то для человеческих представлений ничто так не характерно, как идеи непредсказуемости погоды или превратностей судьбы. Но сами собой подобного рода реконструкции, как равно и более основательные реконструкции различного рода практик познания, все же это и неким образом реконструкции на той же базе задания телеологии. Отсюда наше понимание внешнего мира и есть понимание его отношений уже как нечто следующего установкам, не иначе, как некоей виртуальной внешней телеологии.

А тогда и само собой идее подобной «телеологии» и дано ожидать ее обращения нечто источником формирования условной действующей в процессе нашего познания «стороны информационного обмена». Но при этом и как таковой результативности человеческого познания дано будет зависеть не от подобной привходящей, но непременно от установки на использование получаемых представлений для организации либо коррекции поведения. Подобная телеология, как бы обретая облик извлеченной из внутренней среды человека, допустит ее условное отождествление с тем внешним, что позволяет обеспечить уже новую возможность проявления активности.

Но в любом случае наделение мира бессловесных реалий квалифицирующей характеристикой стороны информационного обмена никоим образом не следует расценивать как нарушение определяемого нами принципа информационного взаимодействия. Человек просто вводит здесь в действие некий «виртуальный источник» информации, но вводит его и в качестве адресующего ему некие «сообщения» не иначе, как в правах «источника» информации.

Еще одной важной проблемой информационной теории дано предстать проблеме «смысла и бессмысленности» информации. Положим, мы предпринимаем попытку посвящения в некие отвлеченные предметы человека, погруженного в свой бесхитростный быт, и вскоре убеждаемся, что это практически недостижимая цель. Хотя, с другой стороны, человеческому разуму дано отождествлять себя не с персональным разумом именно, но с неким обобщенным «человеческим разумом» в целом. И потому получая информацию, не касающуюся его прямой практики, человек способен сопоставлять ее с идеей какой-либо «вообще возможной» практики разумной деятельности. Именно поэтому и далекий от отвлеченных материй человек иной раз и обнаруживает готовность к постановке самое себя в положение того, для кого подобные отвлеченные материи и как бы «практически» важны.

В качестве характеристики подобного рода сугубо «отвлеченных» предметов интереса и не помешает использование особого понятия фиктивный вызов, то есть указатель такого рода специфики сообщения, чья содержательная сторона указывает на перспективу, открытую для разумной деятельности вообще, но не для некоего конкретного поступка.

К числу фиктивных вызовов правомерно отнесение не только получения информации, неприменимой по недоступности области приложения, но, например, и получения устаревшей информации. Пересказ давно известной новости следует также расценивать как подобного же рода разновидность фиктивного вызова.

Еще одна существенная проблема теории информации - проблема не всегда четкой различимости предметов кода и кодового носителя. Если мы говорим, в частности, о бумаге и буквах, магнитной ленте и образованных в ее магнитном слое доменах, то прибегаем здесь к недвусмысленному представлению о методе нанесения кода на кодовый носитель. Но, если нам не изменяет память, наш разговор был начат примером такого любопытного носителя информации как огородное пугало, - чему же в этом случае дано допускать выражение как тем же условностям «кода» и «носителя кода»?

Случай, в котором некий предмет в информационном смысле представляет собой некий вполне определенный образ, следует, на наш взгляд, рассматривать как выделение нечто единичного кодового элемента. В этом случае, скорее всего, и следует говорить о трансформации некоего образного представления в совокупности и в некий же специфический символизм, выражающий собой смысл некоей ассоциации.

Другая существенная проблема, что, скорее всего, не составляет собой предмета самой теории информации, но следует из теории - типология различного рода информационных машин. Тогда для построения требуемой нам типологии мы прибегнем к несколько необычному истолкованию самой картины действительности, ее представлению неким комплексом, охватывающим собой как статические состояния, так и некую «динамику».

Тогда мы начнем принятием допущения, что всякую систему, способную к поддержанию активности, следует рассматривать как машину. А далее, поскольку информации дано иметь место лишь там, где совершается информационное взаимодействие, мы будем исходить из того, что наиболее существенное условие воспроизводства информации это не действительность кода, а само существование информационной машины. Далее теперь уже наше понимание природы такой машины невозможно будет построить вне того, чтобы не определить действительность и нечто элементарной информационной машины. А раз мы определяем, что для случая информационного взаимодействия достаточно лишь реновации стороной приема той инициативы, чей порядок воспроизводства уже отражен в памяти стороны приема, то и образец такого рода элементарной машины - та система, где некий код заносится на некий кодовый носитель и далее считывается по инициативе самой машины. Тогда и следует напомнить, что подобный принцип работы - это и принцип работы обычного будильника.

А далее нам подобает высказать и несколько предположений на предмет, каким же образом возможно и как таковое наращивание сложности информационной машины. В частности, любого рода теперь уже не простейшей, но характерно сложной информационной машиной и правомерно признание такой машины, что располагает возможностями произведения над поступившим кодом любых иных операций сверх однократной записи и однократного считывания. А самым существенным основанием в пользу правомерности подобной оценки и правомерно признание того простого условия, что любая манипуляция над информационным кодом должна подразумевать собой, в минимальном варианте, существование хотя бы и какого-либо шаблона подобного рода манипуляции. Это уже, в свою очередь, будет подразумевать и существование модуля, воспринимающего код такого шаблона и, следовательно, и дополнение состава информационной машины элементом некоего следующего узла.

Далее мы уже откажемся от анализа типологии такого рода сложных машин, но позволим себе согласие с оценкой, что прямое основанием для построения такой типологии дано составить специфике, какие именно изменения и (или) способы переадресации кода и доступны для исполнения подобной машине.

Теперь, после завершения нашего анализа предмета информационного действия мы получаем возможность перехода к попытке предложения решения нашей главной задачи – построению определения информации. И опять же, мы не сразу обратимся к формулировке данного определения, но - построим его как ссылку на предварительное базисное определение предмета средства трансляции информации на физическом уровне, а именно, кода. Равно же наше определение предмета информации мы построим и как ссылку на определение информационного действия.

Итак, в этом случае под предметом кода мы будем понимать то произвольное воплощение символического начала в некоем объекте, которое исполнитель сторонне возбуждаемого действия способен понимать как образ исполняемого им действия, и которое может принимать форму «состояния системы хранения». Относительно данного определения лишь следует обратить внимание на не такую простую специфику самостоятельности единиц кода, когда, в частности, в написании слов отдельные буквы фактически лишаются смысла кода, но мы в рамках нашего ограниченного анализа откажемся от рассмотрения проблемы «многоуровневой структуры кода».

Отсюда и информацию подобает расценивать как нечто массив кода, обеспечивающий воспроизводство информационного воздействия в силу своего свойству доступности для символического усвоения стороной приема.

Тогда уже перед завершением предпринятого нами анализа нам осталось пояснить цель выполненного выше исследования. Этой цели и дано заключаться в попытке такого дополнения системы представлений философской онтологии, что позволило бы избежать упрощений, иной раз столь привычных ряду весьма характерных представлений. Понимание специфичности природы информации и информационного взаимодействия - важная составляющая философского осмысления таких присущих действительности форм, как сенсорные механизмы и процессы перцепции. И самое существенное здесь - возможность различения физического и информационного воздействия, главным образом, на основе понимания такой важной специфики, как условие отложенности.

А далее не помешает предложить здесь и нашу оценку теперь и как такового значения понимания природы информационного взаимодействия для построения философской онтологии. Дело в том, что информационное взаимодействие наделено той относительной независимостью от своих физических средств трансляции, что достаточно и для внесения иной реальности в то устройство мира, где это взаимодействие и реализуется. Но здесь важно следующее - философии не вполне дано сознавать, как же именно и достигается подобная независимость. А достигается она тем, что либо мы в состояние физической свободы способны привносить информационное условие несвободы, либо, напротив, в состояние физической несвободы мы способны привносить и условие информационной свободы.

Картина примера первой из названных нами возможностей - соблюдение нами правил дорожного движения на той абсолютно пустой дороге, что, тем не менее, содержит и знаки дорожной разметки. Пример второй упомянутой выше возможности - синхронные физические движения, скажем, гребцов на лодке, в случае их координации по команде.

06.2004 - 04.2021 г.

 

«18+» © 2001-2021 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.