Предмет исследований философии Э. Гуссерля
и проблематика информации

Шухов А.

Общий корпус проблем, предложенных вниманию читателя в важнейшем философском труде Э. Гуссерля «Логические исследования» охватывает и такие предметы, как восприятие, рефлексия, «перцепция» и «апперцепция». Если философию Э. Гуссерля как таковую видеть обобщающим анализом именно подобного комплекса проблем, то именно в данном свете она и будет представлять собой самостоятельную ни с чем не соприкасающуюся фундаментальную проблематику «отношений человека и мира». Напротив, если обратиться к постановке задачи построения объективной картины мира, то уже собственно допущение, позволяющее выделение данной группы проблем в комплекс некоей изолированной проблематики будет означать фактический запрет на какой бы то ни было анализ проблематики «рефлексии» и «апперцепции» со стороны условно возможного генезиса подобных сущностей. В смысле именно подобной постановки вопроса тот же философский материализм в силу самого отличающего его как вполне определенное философское течение посыла характерно обнаружит тяготение к углублению данного анализа именно в направлении выделения истоков собственно таких конкреций как восприятие, рефлексия, «перцепция» и «апперцепция». Или - материализм вряд ли позволит себе мыслить такую задачу отдельной от задачи внесения определенности в представление о тех типах феноменов, которые собственно и рассматриваются философией Э. Гуссерля.

Отсюда и стоящую перед нами задачу мы позволим себе видеть именно задачей определения источника, позволяющего его понимание своего рода «предметным началом» названных здесь и бывших предметом рассмотрения великого философа объектов и зависимостей. Непосредственно же наше исследование рассуждений Э. Гуссерля мы построим не посредством прямой критики предложенных им формулировок, но посредством критики существа тех идей, что извлечены из формулируемых им концепций именно некоторыми читателями-философами. Казалось бы, саму подобную избранную нами методологию способна отличать очевидная зыбкость, однако критерии характеризующей какой бы то ни было алгоритм «достаточности» во многом заявляют себя как производные той позиции, что позволяет придание определенной окрашенности непосредственно существу условия «пригодности». С точки зрения именно историко-философского анализа само собой учения Э. Гуссерля наш подход явно не позволяет его признание предполагающим должную адекватность. Однако с точки зрения анализа решений, посредством которых Э. Гуссерлю собственно и удалось расширить общий объем философского опыта, избранный нами подход следует понимать более чем очевидным. Ведь обращение читателей-философов к предложенной Э. Гуссерлем интерпретации ставит целью отнюдь не поиск представляющих историю развития философской мысли фактов, но обретение в образцах мышления выдающегося философа неких именно самодостаточно ценных философских идей. Отсюда и начинаемый нами анализ характерного некоторой группе философов видения подхода Э. Гуссерля вселяет в нас надежду понять и саму его философию на положении источника пополнения багажа философских идей как таковых.

Начнет же мы наше исследование концепции Э. Гуссерля анализ предмета предложенного им принципа очевидности, привлекающего внимание далеко не единственного читателя его философских работ (и здесь, в частности, И.Н. Шкуратова). Тогда следует задаться вопросом, что именно в «гуссерлевской традиции» позволяет его определение на положении «содержательной полноты» философского понятия «очевидность». Правомерна ли в отношении условия «очевидность» такая именно постановка проблемы, в силу которой очевидность позволяла бы ее рассмотрение вне связи с собственно и реализующим определяемое в данном рассмотрении «очевидное представление» субъектом? Ответ материалистической философии на поставленный вопрос недвусмысленно отрицателен. Но данное специфическое понимание предмета «очевидности» нуждается в некотором пояснении, которые мы сейчас и намерены представить.

Если следовать материалистической традиции, то «очевидность» представляет собой способность, отличающую именно нечто «очевидца», некое располагающее определенной природой существо либо объект. Потому для материалистического понимания и центр тяжести проблемы как верификационизма, так и идентификации переносится именно на успешность деятельности, посылками которой выступают результаты познания. Таким образом, без переадресации воздействия «мира на субъект» в направлении воздействия уже «субъекта на мир» и образования «дуги» (сейчас, в практической психологии уже и «кольца») подобная проблема, с точки зрения материалистического понимания, просто не допускает своего разрешения. «Очевидность» для человека безусловно укоренена и, с одной стороны, в широком смысле в отличающем его биологизме, в частности, в самой биологии ему рецепторных способностей, и, с другой, – в культурных отличиях как в найденных социальным развитием средствах расширения представлений о мире.

Однако философия, если исходить из выраженной Б. Смитом в работе «Отображение мира в семантике» позиции, не снимает этим принимаемым ею решением остроту проблемы семантической идентификации. Тем не менее, дуалистическая природа «очевидности» принуждает к определению проблематики семантической значимости как принадлежащей именно группе проблем «структурирования данных», анализируемых именно посредством инструментов, предлагаемых концепцией или теорией «разделения типов представлений».

«Очевидность» в условиях названных нами ограничений будет допускать ее понимание на положении «чувственно прямой» и одновременно «культурно зависимой» практики регистрации информации, захватываемой (фиксируемой) когнитивной деятельностью в некоей области ее порождения, где именно подобная информация и несет на себе признак полного разотождествления с процессом абстрагирования. Другое дело, что непрекращающееся развитие социализации заставляет человека все в большей степени практиковать использование именно «теоретической» (обобщенной) информации и все более сокращать объем активности в сфере деятельности прямого наблюдения.

Если, все же, согласиться с правомерностью предложенной нами оценки, то автоматически следует отказать в праве на существование и провозглашаемому Э. Гуссерлем «принципу всех принципов». Так, даже в начальной форме социальности (в условиях существования, положим, еще «стайной» животности) уже и здесь ощущение необходимости в поддержании «культурной» (поведенческой) традиции обретает права господствующей над «прямой биологией» доминанты. Выдвигающий же тезис о «независимости» принципа «очевидности» Э. Гуссерль выставляет себя в подобном свете на положении отрицающего специфику человеческой субъективности как таковой, по существу - отрицающего объективную природу субъективной предрасположенности. Возможно, однако, что подход, видимый нами в качестве альтернативы решениям Э. Гуссерля, просто не позволяет его реализации вне осознания в статусе своего рода «субъективности» всей культурной среды в целом (социума), но данный предмет, увы, практически не осмыслен ни философией, ни какой бы то ни было предметной наукой.

Более того, выясняется, что Э. Гуссерля отличает склонность, что и проявляется в перенесении принципа «очевидности» и на «познание как восприятие и суждение». И вновь тогда появляется возможность констатации конфликта разделяемых им воззрений с уже накопленным наукой опытом, в частности, опытом антропологии. Примитивное сознание (а, тем более, искаженное) отличает ошибка объединения достоверного восприятия и всегда сопровождающей подобное восприятие иллюзии (как сенсорной, так и когнитивной), объединения, в частности, воспринятого во внешнем мире и осознанного благодаря внутренней активности сознания (тому же сну). Если, как утверждает Э. Гуссерль, некая теория отрицает возможность очевидности, то она «тем самым уничтожает то, что отличает ее самое от произвольного, ничем не оправдываемого утверждения». Очевидный недостаток подобной интерпретации именно и следует видеть непосредственно в непонимании особого предмета многообразия видов констатации, располагающего хотя бы такими видами как констатация «смысловой связи» и констатация «наделения значением».

Далее, ничто не мешает и принятию предположения, допускающего существование различных способов оценки результатов как теории, так и эксперимента. Результаты эксперимента, действительно, допускают оценку посредством именно очевидности, употребления субъективных оснований для вынесения заключения об успешном завершении опыта. Но уже уровень теоретического обобщения не допускает сопоставления всего лишь с успешным опытом вообще (обобщения, распространяющегося на любые виды опыта от наивного до изощренного), позволяя сравнивать только с одним определенным видом опыта – выделяющим значение посредством сопоставления действующих в опыте сущностей. «Теоретическое» представление и вынуждает нас судить о «быстроте Ахиллеса и черепахи» не по данным визуальной регистрации совершаемого ими перемещения, но на основании отображаемых измерительной аппаратурой показаний продолжительности преодоления Ахиллесом и черепахой фиксированного отрезка пути. Очевидность в таком случае позволяет разве что формирование грубых чувственных фиксаций, когда построенные, конечно, не без участия и системы восприятия те же специфические фиксации будут представлять собой некие заключения, реализуемые через представление в формате значений соотнесения непосредственно самих сущностей мира.

Предлагаемый Э. Гуссерлем принцип «очевидности» представляет собой безусловную альтернативу объективно наличествующей синтетичности комплекса возможностей сознательной активности. Для материализма, согласно которому формирование сознания из более примитивной психики и есть обретение последней в ее наиболее изощренной форме организации, собственно сознание будет представлять собой лишь совместно действующий комплекс условностей различной природы – от безусловных рефлексов до культурного багажа человека. В понимании же идеализма сознание дано как таковое, нераздельным в присущем ему феноменологическом единстве и представляющим собой солидарно действующую систему.

Теоретическая рефлексия в материалистическом понимании представляет собой не более чем определенный способ организации опыта, участие в котором, опять-таки, принимают средства, доступные сознанию как определенной системе. Теория в оценке данного философского направления предстает семантически определенным выражением неких присутствующих в мире отношений, фиксация которых возможна именно благодаря использованию определенных находящихся в распоряжении сознания средств. Формирующие теории понятия, формулы, классификации и ограничения вырабатываются сознанием из доступных ему и действующих в нем благодаря длительному эволюционному совершенствованию интерпретирующих представлений. При этом не существует безусловной единственной определенности в способе получения семантической единицы из единицы представления, – сущности допускают их выделение как посредством эмпирического поиска, так и теоретического предсказания.

Теория, конечно, не закрыта для ее видоизменения посредством феноменологической редукции, но ее фактическое приравнивание Э. Гуссерлем к феноменологической монаде если и не полностью неправомерно, то, хотя бы, требует представления соответствующего обоснования.

Далее мы можем обратить внимание и на используемый Э. Гуссерлем критерий «данного нам из первоисточника» и «предлагаемого нам в интуиции из первоисточника», – и то, и другое позволяет его отнесение к одному и тому же – нечто, наделенному простым способом предъявления. Почему одно нечто позволяет допустить его объявление «конечной» сущностью, притом, что другое – лишь спецификой «ссылки» на представленное вне его «конечное»? Данная проблема, хотя она и пересекается с (пока что признаваемой) фундаментальной проблемой разделения «вещи-сама-по-себе» и «вещи для нас», в действительности охватывает более широкий круг условий, нежели допускает подобный «кажущийся вечным» кантовский вопрос. Один выделяемый нами признак вещи мы почему-то объявляем «не конечным», когда другой – обязательно мыслим «конечным», но, в данном случае, что же именно мы принимаем в качестве используемых нами оснований? Предположим, некую определенную «крышу» мы мыслим неконечной сущностью потому, что она «двускатная», а отдельно лежащее бревно – «конечной». Не вмешивается ли тогда в высказываемое нами суждение тот же самый отличающий нас опыт?

Безусловно, «конечным» следует понимать именно нечто, воспринимаемое нами не обладающим структурностью – атом перед глазами Демокрита представлял собой именно нечто «неделимое», однако будущее время позволило себе отождествить со структурой материи возможность предельно глубокой или даже бесконечной делимости. Потому и так сложно представить себе любой возможный простой способ предъявления интерпретации подлежащей осознанию сущности, но следует допустить лишь существование нечто, воспринимаемого агентом познания на положении предела диссоциации. Осуществляющий интерпретацию субъект познания, приступает к совершению акта познания, располагая своей же собственной диссоциативно-ассоциативной моделью, и именно потому и идею любых простых способов предъявления чего-либо для интерпретации вряд ли следует признавать правомерным предположением.

Оценив в целом отличающий Э. Гуссерля негативизм в отношении неустранимой синтетичности оператора познания, мы позволим себе перейти уже к непосредственному анализу проблем действий оператора познания в отношении уже условных порций конкретной информации. Э. Гуссерль предлагает следующую модель (как воспринимают его читатели) когнитивного акта:

В обсуждаемом нами месте из § 2 Гуссерль СНАЧАЛА говорит об убежденности, которая переживается как мотивация («причем сама мотивация остается непроясненной»), и только потом («говоря яснее...») разворачивает эту непосредственно зафиксированную связь в структуру актов суждения, коррелятами которых являются уже различённые положения дел.

Как мы видим, в модели Э. Гуссерля его читатели выделяют указание на существование бинарной структуры когнитивного акта. Вначале некое особенное, положим, в виде нечто тождественного определяемой в психологии специфике под именем «стимульный паттерн», выражается как «убежденность, которая переживается как мотивация» (наподобие «уверенности в моей способности созерцать камень»), что далее и обращается в нечто, позволяющее его понимание в качестве именно источника порождения непосредственно впечатления («мотивация»), а далее приходит и время семантического анализа подобного особенного («разворачивание такой непосредственно зафиксированной связи в структуру актов суждения»). Следовательно, когнитивный акт невозможен вне его суммирования именно на положении комплекса двух особенных процессов – неупорядоченной фиксации информации и, далее, последующей организации данных с целью приспособления к хранению (передаче). Лишнее в данном случае напоминать о том представлении, что характерно вовсе уже не Гуссерлевским методам анализа когнитивного акта, что и показывает последний лишь процессом переработки получаемых данных с их последующей переквалификацией. Когнитивная деятельность как таковая требует ее рассмотрения на положении процесса обработки уже поступивших данных, и, следовательно, представления человека (или его сознания или мозга) в рамках подобной задачи в качестве именно системы, позволяющей «регистрацию и видоизменение» информации.

Однако углубление в мысль Э. Гуссерля знакомит нас уже с идеей контрпродуктивности сопровождающей когнитивный акт операции «захвата» информации. Подобное решение и вынуждает к странному пониманию, предполагающему выделение в содержании когнитивного акта нечто, чему, скорее всего, соответствовало бы имя «когнитивной направленности»:

Вопрос в том, когда происходит различение (= корреляту актов суждения – А.Ш.) и в какой мере оно является конструированием. Мне кажется, что при простой убежденности в чем-то это различение еще не имеет места, и это не означает, что тогда мое поведение задается чисто бихевиористски. Это означает скорее, что мои «акты» (скорее акты, чем реакции) устроены иначе, чем я могу схватить задним числом в рефлексивной установке. Я могу только очень отдаленно схватить в ней саму моментальность знака (чисто ментальную моментальность), с этой точки зрение мое поведение мне предшествует, но не является чисто реактивным, напротив, «актам» поведения присуща особая, дорефлексивная ментальность, она же моментальность (при условии, если это поведение не бессмысленно).

Материалистически подобное представление допускает его признание наделенным следующим содержанием: поведение как таковое следует понимать результатом некоей, обязательно вырабатываемой организации. Когнитивный акт само собой некоторым образом предварительно настроен в силу того, что возможности нашего организма определенным образом мобилизованы под ожидаемое исполнение определенных поступков, в том числе и под регистрацию стимульных паттернов. При этом феноменология формулирует весьма дискуссионную идею того, что «мне невозможно ухватить в своей рефлексивной установке характер моей когнитивной активности». Возможность пусть осуществляемого не в «плотном» варианте режима реального времени контроля когнитивной активности зависит от непосредственно используемого варианта реализации рефлексии, и нам известны соответствующие обыденному опыту примеры фиксации человеком отличающих его собственные когнитивные акты черт «рассеянности», «сосредоточенности», «подверженности догматической установке» и т.п. О чем же тогда говорят феноменологи, если позволить себе осмыслить проблему когнитивной предзаданности именно с позиций философского материализма? В центре внимания их анализа находятся две проблемы – нежесткой структуры процедуры обработки информации вкупе с возможностями ведущего подобную обработку оператора задним числом контролировать собственную активность. Проблемы, если оценивать их качество, вполне соответствующие уровню рядовых задач теории информации. Хотя следует отметить, что затронутая проблема ограниченности контроля человеком собственной когнитивной активности действительно в настоящий момент изучена еще не с должной степенью тщательности.

«Расправившись» с когнитивным актом, Э. Гуссерль и его читатели обращаются к анализу проблемы, как бы мы предпочли ее определить «широты картины мира, заданной одним актом наблюдения». В когнитивных результатах опыта выделяется не только одна лишь «стимулирующая» часть, но и какая-то иная воздействующая на содержание образованного представления часть. Здесь внимание философских аналитиков фокусируется на «примере со звонком», когда данный исходно нейтральный звук ассоциируется с уведомлением о «приходе гостей». Если жестко не погружать себя в контекст именно философии Э. Гуссерля, то следует сказать, что подобный круг проблем требует его рассмотрения в теоретической модели взаимных нормирующих отношений «кода и символа» – кода как некоей физической начальности, обеспечивающей восприятие некоего символического значения, и символа – некоей ассоциативной условности, наделенной готовностью к ее употреблению в операции соотнесения с неким «кодовым средством трансляции». Но мы вернемся в контекст прочтения философии Э. Гуссерля и посмотрим, как же феноменология и ее сторонники определяют связанное с когнитивной активностью «сверхпричинное» расширение:

Мне кажется, ВАЖНЫМ ДОСТИЖЕНИЕМ Гуссерля (если я правильно его толкую) стала демонстрация того, что опыт не сводится к причинности, а последняя выступает только частным случаем мотивации как принципа интенциональной связи вообще. Причинность - это связь, характерная для объектов природы, т.е. только для определенного региона сущего (она характеризуется переносом вещества, энергии, информации), тогда как мотивация – принцип связи, распространяющийся на все интенциональные корреляты и, следовательно, на все регионы; причем это не психическая, а именно онтологическая связь, поскольку она – в качестве ассоциации – формирует отношения между теми или иными сущими в мире объектами и положениями дел. (Вот, кстати, и «конститутивная» проблематика налицо!)

Например: в восприятии данный аспект объекта указывает на другие его аспекты (см. далее § 4: «Одно указывает в явлении на другое в определенном порядке и связи»). Неужели любую такую связь можно назвать причинной в смысле физической причинности? Ваш пример со звонком также обнаруживает, мне кажется, другой род необходимости, чем необходимость физического действия: здесь мы имеем дело с интегральной ситуацией, в которой играет роль широкий спектр контекстного знания – того знания, в котором выстраивается мое существование в данной ситуации. Мотивация моего действия определяется этим контекстным знанием, а не физической необходимостью.

Пусть тогда символическое истолкование вовсе исключит его определение «причинным» в смысле именно физического плана причинности, однако оно вполне позволит его понимание «причинным» в смысле ранее установленной конвенции или намеренно заданной идентичности, выделивших именно данную реализацию связи символьного назначения и его кодового (и – расширяющего его паракодового!) обеспечения. Но кодо-символьная зависимость – это еще не всё в теории казуса обеспечиваемого интерпретацией расширения выделяемой значимости.

Кроме названных двух - конвенциональной и исследовательской символьной «подверженности реконструкции» следует указать и на отличающее всякую науку свойство ее обращения еще и источником прогностической реконструкции. Теория способна утверждать: вслед за событием А наступает событие Б, в системе, содержащей внешние признаки В непременно присутствуют внутренние свойства Г и т.п. Поэтому не только можно, но и обязательно следует говорить об умножении образующей содержание когнитивного акта воспринятой из внешнего мира стимуляции на способность отличающего субъекта интеллектуального способа отношения к подобной стимуляции. Но тогда основу данной модели будет составлять именно информационный посыл – существование интерпретатора, выделяющего кодограммы, стереотипы или нормы вида «условие задачи». Или - здесь будет рассматриваться именно существование интерпретатора, для которого стимуляция со стороны мира представляет собой не только то, чем она способна явиться в конвенционально первообразной «простой» символической фиксации.

Следующая тема, прочитываемая в философских представлениях Э. Гуссерля или, скорее всего, именно в адресованной его философии «оценке» – это проблема неустойчивости семантики. Причем приведенный пример, которого мы не будем касаться в силу его специфичности («деление треугольника перевернутым треугольником на четыре равные части») явно говорит об ограниченности семантики самой способностью представить. Да, действительно семантическое отношение следует понимать зависимым от способности его построителя обращаться к использованию той или иной допускающей именно такого рода детализацию картины. Но и, с другой стороны, и ограничения в форме «потолка активности» обращают семантические конструкции именно такого рода средством отражения мира, что отражает и собственно сознание построителя подобных отражений. Семантика такой, какой она и рождается человеческой головой – это явно не картина, наблюдаемая посредством «идеального зеркала» (абсолютной интерпретации); подобную проблему явно и следует определять как особенную ситуацию «избирательного извлечения» данных неким конкретным построителем интерпретации. Неспособность подобного агента к захвату его полем зрения всего полотна некоей семантической картины и порождает раздробленность подобного полотна, разделение картин и образование «комбинации проекций» и, опять-таки, реально обращается банальной проблематикой информационных преобразований.

Далее, к числу проблем «неустойчивости семантики» появляется возможность отнесения и указываемой М. Мерло-Понти проблематики потребности в «расширении символьного поля» и выхода за пределы области «конвенционального указания». На материале языка последнее находит себе следующее выражение:

« … Но из этого нужно было бы сделать вывод, что язык не в состоянии ничему нас научить и что он может в лучшем случае лишь разбудить в нас новые комбинации уже имеющихся в нашем распоряжении значений. Как раз против этого и выступает опыт языка. Верно, что общение предполагает систему соответствий вроде той, которая дана в словаре, но ведь оно выходит за ее пределы, и именно фраза наделяет смыслом каждое слово, и именно благодаря употреблению в различных контекстах слово мало-помалу приобретает смысл, который невозможно зафиксировать совершенно определенно. Какое-то важное высказывание или хорошая книга заставляют принять свой смысл. Следовательно, они определенным образом несут его в себе. Что же касается субъекта речи, то акт выражения, безусловно, позволяет ему самому выйти за пределы того, что он мыслил прежде; безусловно, что он находит в своих собственных словах что-то сверх того, что он собирался в них вложить, без чего ни одна мысль не стала бы искать с такой настойчивостью средств выражения. Стало быть, речь — это парадоксальная операция, в которой мы пытаемся достичь с помощью слов, смысл которых известен, и уже имеющихся в наличии значений некоей интенции, которая из принципа выходит за положенные пределы и сама видоизменяет, фиксирует в конечном счете смысл тех слов, посредством которых она себя передает». (Феноменология восприятия, с. 492–93)

Приведенное утверждение вряд ли способно открыть что-либо удивительное, просто обнаруживая очевидный факт отрыва философии от достижений психологии и языкознания (или представляя собой факт, указывающий на параллельный порядок прохождение данными формами познания каждая собственного пути развития). Языкознание, мы воспользуемся далеко уже не новым, но ярким его воплощением в виде работ Э. Сепира, мыслившего язык именно конструированием смыслов, и только во вторую очередь – конструированием средств выражения, напрямую исходит именно из смысла высказываемого. Семантический анализ структур языка, только осуществляемых посредством слов, обуславливает необходимость использования тезаурусного метода анализа высказываний, – определения границ и применимости отдельных словоупотреблений. В тезаурусном представлении глагол, в частности, глагол «летать» одного существующего языка, способен исключать его соответствие глаголу «летать» другого существующего языка. Два языка вполне могут допускать различия в смысловом наполнении, казалось бы, описывающих одинаковый предмет глаголов, выделяя, в частности, одушевленность и неодушевленность действующего агента (агенса) и тот способ, посредством которого агенс собственно и исполняет подобное действие. То, что «речь парадоксальная операция» очевидно понимает всякий лингвист, в частности, разработчик систем машинного перевода.

Аналогично и предшествующим ситуациям, и материал приведенного выше примера показывает нам вариант обычной информационной задачи, раскрывая специфику оторванности философии от той конкретной науки (в данном случае – структурной лингвистики), что именно и обращается к практическому разрешению данной группы проблем.

Философия Э. Гуссерля, опять-таки, в лице ее читателей, рассматривает и предмет особой проблемы субъективной актуальности материала восприятия. Источником подобного рода «актуальности» она видит именно ценностную реконструкцию тех представлений, что и выделяют важное и устраняют недействительное по отношению определенного круга проблем. Более того, цитируемый в переписке читателей Э. Гуссерля М. Мерло-Понти исключает для любой очевидности возможность не быть именно атрибутом случая. Информационные данные, хотя бы один раз использованные в качестве «данных очевидности» уже обращаются «продуктом рефлексии» (использование памяти – это именно рефлективная активность) и не позволяют их рассмотрение на положении «простых» свидетельств. (Мы несколько изменяем здесь смысл цитаты, поскольку говорить об очевидности как о «продукте речи» для нас неприемлемо.) В оригинале же рассматриваемое нами рассуждение представлено именно в следующей форме:

Очевидность – это впервые достигнутая очевидность, как представляет дело Мерло-Понти, нечто совершенно новое, орудием достижения чего может быть только речь. Гуссерль же на основе своих тривиальных примеров сводит речь к исполнению пустых подразумеваний.

Следует думать, что намерение философов по приведению речи к модели придания ей лишь единственной функции фактически лишено смысла. Речь в любом случае есть многофункциональная общность, и попытка редукции характерного ей множества функций к обслуживанию лишь единственной задачи никоим образом не выглядит правомерной. Существуют такие философы как Г. Фреге и В. Кюнне, поясняющие подобную специфику и с философской стороны (развивающие принцип «комбинационной природы» имени).

Далее модель «читателей философии» описывает картину вовлечения отдельных данных в общий поток деятельности, преследующей определенную цель работы с данными. Здесь выделяется тезис о роли «переживания», позволяющего превращение «всех элементов выраженного в одушевленное целое». Опуская не вполне уместный в рациональном знании прием метафоры («живая данность», «одушевленное целое») мы позволим себе увидеть здесь использование рассуждающими феномена представления, способного само собой формировать направленность своего развития, или, равно же, активности (пример подобного рода «живой», но по существу лишь мыслимой структуры представляет собой, в частности, вполне обыденная вещь – ряд натуральных чисел). Позволим себе тогда представить подобную последовательность рассуждений, именно обращающихся к предмету «особой синтезирующей силы»:

Для дополнения можно сослаться и на опыт Дильтея, для которого исполняющую функцию при работе с различными «выражениями» всегда исполняло переживание, как некая особенная синтезирующая сила, благодаря которой мертвые выражения приобретают очертания жизненной целостности. Если у Гуссерля этот интуитивный аспект исполнения сводится к отдельным чувственным созерцаниям или созерцаниям фантазии, каждое из которых приводит нечто к «живой» данности, то у Дильтея переживание оживляет всё сразу, все элементы выраженного организуются в одушевленное целое, а исследователь в науках о духе становится подобен гению, пробуждающему великие исторические энергии. (В случае Дильтея различие подразумевания и исполнения, на первый взгляд, работает: прежде чем суметь «вжиться» в какую эпоху или даже биографию отдельной личности, исследователь должен заниматься кропотливым изучением материала, когда все сначала выступает для него скорее в плане подразумевания. Хотя здесь же герменевтический круг, и все гораздо сложнее…)

«Особую синтезирующую силу» можно в таком случае понимать соответствующей такой специфике, как логическая незавершенность классификационного ряда модели. (Хотя трудно определенно утверждать, о чем именно судили Гуссерль и Дильтей, вовлекая читателя в разговор именно на языке метафор.) Идею «жизненной целостности» можно понимать только на положении порядка, способного чередовать определенный «случайный» ряд, не меняя при этом своей собственной характерности. В таком случае данные рассуждения позволяют их прочтение в качестве именно той интерпретации сложных моделей, что и наделена таким логическим основанием, из которого очевидно не следует логика развития его вторичных форм. Во всяком случае, мы имеем дело с некоей неопределенной попыткой придания специфики комплексам данных, попытки, несмотря на всю ее фантастичность и «незаземленность», не предполагающей отрыва от последней ее «земной» точки опоры – неустранимой необходимости работы именно с данными. Тем более теория связи данных и контекста («герменевтический круг») наводит на мысль о существовании логически определяемых связей между возможностями и исходящими из подобных возможностей реализациями, как это и имеет место в анализе любых – будь то биологические или социальные – экологически связанных ситуаций. В подобных интерпретациях непосредственно данные рассматриваются на положении сущности, стремящейся к некоей реализации – «живой данности» или «жизненной целостности» – относительно которых исследователю и требуется обращение уже к пониманию характера воедино соединяющей подобные данные «силы».

И завершим мы наше исследование проблемы прочтения философской концепции Э. Гуссерля на «оптимистической ноте» той ситуации, когда подобное чтение наконец наводит его философских читателей на мысль о необходимости использования для анализа данной философской концепции определения собственно «гуссерлевских оснований дескрипции». Почему появляется подобная проблема? Один из участников обсуждения усомнился в одном из тезисов Э. Гуссерля, а именно – в идее бинарной структуры когнитивного акта. По его словам, «сомнительно само основополагающее различие между подразумевающими и исполняющими актами», то есть сомнительно выделение в составе когнитивного акта досемантического и семантического уровней. Сама подобная проблема допускает несколько решений, связанных именно с тем, в какой именно мере подобное развертывание прибегает к продлению связей и расследованию контекстов когнитивного акта. Если когнитивное действие рассматривается не более чем как локальный акт вне развития непосредственно самого познающего агента, то да, конечно, для подобной модели очевидным следует понимать именно свойство бинарности отличающей ей структуры. Если же мы рассматриваем когнитивный акт как одну из стадий постоянно протекающего процесса наработки составляющих культурный багаж сознания стереотипов, то при таком наложении любая когнитивная идентификация всегда приобретает характер семантической. Не семантической способна явиться лишь такая форма, как когнитивная идентификация, что именно и позволяет соотнесение с ней характеристики ее однозначного «замыкания» на безусловный рефлекс.

И вновь здесь обнаруживается потребность в использовании для разрешения философских проблем некоторого «третейского судейства»; так, без определения порядка, фиксирующего завершение синтеза «интенций значения и интенций исполнения значения» исключена и собственно возможность непосредственно анализа когнитивной процедуры. Напрасным следует понимать даже непосредственно предположение, допускающее образование «прямой» связи «интенции значения» и «интенции исполнения значения» с «мышлением» и «созерцанием» именно вне точного определения элементарного состава, позволим себе прибегнуть здесь к следующему определению, составляющих подобные операции «микродействий». Непосредственно же рассматриваемая здесь проблема явно будет вынуждать наше обращение именно к исследованию восприятия стимула и кода и истолкованию (на онтологическом уровне включающем и феномены второй природы и техники, собственно и позволяющие реализовать функцию идентификации) подобных воздействий посредством использования таблиц соответствия.

Итак, мы видим, что предмет философских исканий Э. Гуссерля и составили в широком понимании процесс преобразования воздействия мира на оператора познания в выражающую результаты подобного познания структуру данных. Проблематика подобного рода трансформации позволяет в общей форме понимать ее именно проблематикой информационного процесса. Прочие поднимаемые читателями Гуссерля проблемы затрагивают предмет членения информации на признаковые и классификационные группы.

Конечно, можно лишь приветствовать стремление к обретению феноменологического решения не вполне ясной и пока слабо исследованной научной психологией проблемы членения потока сознания на последовательности пакетов данных, но при этом не следует забывать, что феноменологическое описание некоей сущности ни в коей мере не обращается ее структурным описанием. А без структурного описания невозможно мыслить и понимание природы объекта или нечто «осуществляемой деятельности». Именно подобная причина и заставляет философов лишь наблюдать, но не классифицировать возможные открытые оператору познания уровни свободы в деятельности познания, наличие которых, даже в отсутствие их использования, можно предполагать всего лишь из знания самой определяющей их структуры. Потому в отношении философии Э. Гуссерля правильно говорить, что она представляет собой именно апостериорный метод исследования.

Если позволить себе прибегнуть здесь к образному сравнению, то Э. Гуссерль по отношению к когнитивной деятельности выступает в роли своего рода «Лукреция», образовавшего определенное отношение с «природой вещей». Феноменологическое, немеханизмическое исследование когнитивной деятельности представляет собой исследование данной проблематики вне структуры реализующего когнитивные операции механизма и потому и выводит подобную деятельность в сферу трансцендентно базированной активности. В тоже время конкретная наука нейрофизиология вполне определенно устанавливает источник базирования когнитивной активности, и, более того, предлагает и тот ее собственный вариант описания начал синтеза нейрофизиологических, психологических и социокультурных составляющих, что обеспечивает достаточно полное представление о когнитивной функции в целом. Феноменологический анализ когнитивной способности представляет собой, конечно же, определенную ценность, но при этом его отличает ценность не более чем эксперимента по исследованию способности познания, постановка которого явно предполагает его фундирование недостаточным как теоретическим, так и инструментальным подкреплением.

05.2005 - 05.2013 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru