Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало,
исходящее из самой «оценки оценки»

Шухов А.

Настоящее рассуждение мы начнем историей происхождения определения философии как специфического способа ведения познания. Авторство этого определения приписывают Пифагору, не предложившего свое определение непосредственно «в виде определения», но одарившего мир идеей философии посредством включения в лексический корпус до того неизвестного слова «философ». Под «философом» Пифагор подразумевал человека, не вовлеченного в кипение страстей, но занятого сторонним наблюдением; и при этом, несмотря на непременную «стороннюю» природу подобного наблюдения, его предметом и предполагалось избрание именно «жизни», а более точно - сферы явлений. Тогда если, на наш взгляд, позволить некоторое очевидное осмысление предложенной Пифагором квалификации, то философ никоим образом не предполагал понимания устраняемым от жизни пропастью «отстранения» исполняемого им наблюдения, поскольку определяющим наблюдение «фокусом» или «сценой» и понималась жизнь, но никоим образом не ее имитация, пусть и позволяющая представление «что есть» жизнь. Но в дальнейшем, как позволяет судить существующее положение, понятие «философия» испытало судьбу изъятия из ведения приверженцев отстраненного наблюдения жизни приверженцами иной модели организации опыта, и мы предпримем попытку исследования предмета некоторой действительности, собственно и порождаемой подобным «изъятием», понимая, в том числе, задачей данного исследования и оценку результатов подобного развития событий. То есть - задачей настоящего исследования мы и видим воссоздание картины последствий, неизбежно наступающих в результате отождествления именем «любовь к мудрости» не любви к видению в первую очередь жизни, но видения нечто уже иного предмета.

Отсюда и важнейшим содержанием предполагаемых в результате настоящего анализа оценок мы и склонны понимать предмет бессмысленности любой мыслимой модели философствования «в отрыве от жизни», однако собственно открыть наше исследование мы позволим себе такой проблемой, как проблема собственно фигуры «реквизитора» философии. Причем подобным «реквизитором» мы видим не «простого грабителя», а некоторого бессмысленного «стяжателя». Пояснением данной мысли и следует видеть следующее рассуждение. Необходимо понимать, что одним из существенных оснований любого развитого состояния человеческой культуры и следует видеть умение повествования. В любом случае, человека высокой культуры, так или иначе, но следует понимать «человеком нарративным», подтверждением чему и следует признать столь характерную наивному сознанию сентенцию «кто ясно мыслит, тот и ясно излагает», явно исходящую из опоры на некоторое в значительной мере произвольное допущение. В действительности вряд ли следует предполагать полное тождество аналитического и изяснительного качеств ума, и, хотя, главным образом, хороший аналитик это еще и хороший рассказчик, а хороший художник - и хороший поэт и музыкант, но подобный «букет достоинств» не обязательно следует квалифицировать именно в качестве некоторого «регулярного» признака. И тогда принцип пусть не абсолютной, но достаточно значительной свободы сочетания различных видов интеллектуальных способностей и позволит нам объяснение истоков странного события «реквизиции» направления познания, а, вслед за ним, и понятия «философия» у его подлинного владельца. Здесь и следует предложить формулу, согласно которой именно «гении изъяснения» фактически похитили лишь слово у «гениев прозрения», но дело не столько в самом факте, сколько в собственно мотивах подобного поступка.

Существом столь странного события «реквизиции» целого направления познания и следует понимать обстоятельство, что изложение, привлекающее совершенством своих выразительных достоинств, явно утрачивает хоть сколько-нибудь существенную («результирующую») привлекательность, пусть даже непродолжительное время допусти оно квалификацию в качестве изъяснения нелепого. Эстетически совершенное изъяснение только тогда и позволяет утверждение в качестве «средоточия интереса», когда оно же позволяет признание и изъяснением нечто разумного, но вне утверждения за ним репутации «источника разумного», подобное изъяснение и обретает скорбную славу «изящной безделицы умственного мусора». Чтобы проверить подобную элементарную мысль достаточно и такого простого опыта, как попытка попенять изъясняющему религиозную догматику, что же он, чего греха таить, изъясняет неясное (что в просторечии и именуется «туманным мудрствованием»). Тогда и очевидным следствием подобного положения следует видеть необходимость в подкреплении сугубо «изъяснительных искусств» теми или иными средствами создания впечатления еще и «познавательной убедительности». Изъяснение и следует понимать никак не предполагающим отказа от «убедительности» изъяснения в силу вполне очевидной причины - неизбежности выбора в противном случае той непременной альтернативы подобному решению, как явно ожидающая его жалкая в понимании как такового изъяснения выпадающая на его долю участь не более чем «музыки слога». При этом, увы, и «гениям миросозерцания» не удалось воспротивиться «гениям изъяснения», и в результате непосредственно казус наблюдения мира и устранился из философии, что и следует понимать совершенно неприемлемым вариантом развития событий.

В чем именно и заключается результат подобной «реквизиции», подробно об этом мы предпочтем рассказать в завершении, однако сейчас не откажем в удовольствии предложить некоторый «эскиз» ожидаемого нами финала. Результатом подобной «реквизиции» и следует понимать становление любопытного явления регрессионной формы построения интерпретации, обращенной уже не ко всему возможно связанному с изначально осознаваемым предметом, но обращенной уже на содержание, замкнутое внутрь того, что и позволяет квалификацию нечто «традицией» подобной интерпретации. Использование подобной схемы и следует понимать вполне естественной тому же богословию, поскольку оно и преследует цель обращения всех возможных средств на продление возможности матрицирования своей исходной догмы, но ее вряд ли следует определять как естественную уже для предметного познания, в первую очередь обращенного на содержание явления. Собственно основанием для наделения некоторых наших представлений о явлении той или иной характеристикой «степени познания» и следует понимать критерии своего рода уровня контроля его отношений или «уровня полноты регистрации» его проявлений, но никак не признаки собственно отношений, обращаемых теперь на подобное явление некоторым познающим.

Однако и специфику философии следует видеть в том, что ее по настоящее время все еще продолжают «писать», а не дополнять корпус философских представлений посредством расширения новым опытом или новыми решениями; более того, особенность современных философов иной раз и составляет собой неспособность понимания философской проблемы как допускающей постановку в виде задачи. Собственно и развивая себя как своего рода «письменную традицию», философия и предпочитает «обращение к письменному источнику», хотя сложно себе даже представить, что именно этого и ожидал Пифагор! Однако уже для всякого понимающего себя «гением изъяснения» существенно, чтобы его изъяснение как исходило, так и ожидало продолжения в изъяснении, и потому он и задает и себе, и возможному читателю установку именно на «прочтение», заменяя ею единственно и уместную в философском опыте установку на своего рода «принуждение к воззрению».

Тогда и мы, поскольку, все же, видим себя «рассматривающими явление», понимаем себя обязанными к предложению и нашего ответа на вопрос, что именно мы понимаем подлежащей настоящему анализу эмпирикой. Но, что наиболее любопытно, нам вряд ли потребуется указание некоторой вполне определенной эмпирики. Какое именно здесь можно взять философское направление, характерное отличающей его цельностью «как направления», это вряд ли уже следует понимать в такой мере существенным; подобным примерам явно «несть числа», и именно поэтому мы и намерены понимать их излишними. Однако нам уже обязательно следует уточнить ту обобщенную формулу, что, собственно, и построена на основании некоторой отличающей нас интуиции, дополнившей собой ту принятую нами исходную посылку, что и утверждает «абсолютную неприемлемость» какой бы то ни было «регрессионной природы» представления. Мы позволим себе помыслить то идеальное «отношение регрессии», что и позволяет зарождение именно в силу ориентации анализа на «исследование традиции как инструмента продолжения традиции», что, на наш взгляд, и следует рассматривать как абсолютно недопустимое.

Итак, если понимание «обращается к пониманию, видя в нем нечто стороны понимания, как они и заданы неким предшествующим пониманием», то именно подобную форму обращения и следует определять как регрессию. Но и подобное понимание, по нашей оценке, вряд ли позволит его прямое принятие теми же теперь «практиками регрессии» в силу наличия в их арсенале аргумента, построенного на тезисе о «не идентичности» сторонней картины понимания непосредственно пониманию, если подобная картина предъявляет хотя бы что-либо вторгающееся в рисуемый ею «вид» понимания. Однако реально данный тезис следует понимать ложным - вторжение и следует происходить не в понимание, но в собственно явление, от которого и следует требовать образования той карты, на которую и возможно нанесение нечто «высоты» понимания. Отсюда рисующую не более чем понимание картину мы и предлагаем видеть картой с нанесенным на нее единственным объектом, который потому и несостоятелен «как объект», поскольку отсутствуют и те обязательные для карты «детали рельефа», на фоне которых и некий объект получает возможность становления «в качестве объекта».

Предложенный выше принцип и позволяет то следствие, из условий которого и следует, что как ни изощряйся философская традиция в ее попытках интернализации «понимания вида понимания», она, тем не менее, не приобретает этим способности взятия на себя «функции топографа». Подобную традицию в подобной характерной ей практике и следует понимать не более чем образом обычного путешествующего, нагруженного впечатлениями «вида местности», но не тем наблюдателем, что, по идее Пифагора, должен был именно благодаря качеству отстраненности наблюдения связывать в единое целое многочисленные наблюдаемые детали. Философия, вернее нечто, стянувшее на себя одеяло имени «философия», любуясь пониманием, позволяет себе любование «деталью именно в качестве особенной детали», не обращая подобную деталь явлением, то есть, не делая ее принадлежностью ряда, в котором определенное нечто получает возможность обретения себя в виде раскрывающегося в выявлении.

Собственно говоря, непонимание предъявляемого к предмету познания требования «быть схваченным» именно «раскрывающимся в выявлении» и следует понимать «основной ошибкой Канта», и полагавшего возможность такого предела взаимодействия, как нечто приписываемое им взаимодействию «завершение на самом взаимодействии». Или, иначе, именно некоторые результаты философии Канта мы и позволим себе избрать в качестве нашего основного и единственного примера, показывающего пагубность исследования «традиции не более чем в качестве традиции».

Нашу идею мы и склонны понимать идеей рассмотрения такого любопытного казуса, как «способность субъекта обратить свой взгляд в сторону мира», построенного посредством противопоставления двух: условной «Кантовской» и другой - безусловной «открытой» картины. Конечно, безусловность всякой «безусловной картины» отнюдь не безусловна, но мы предпочтем ее понимание «безусловной» в том отношении, что запретим определение того дополнения, которое «как дополнение подобной картины» ставит точку в ее написании. Итак, воззрим на И. Канта не в его ипостаси столпа современной философии, но рискнем оценить его способности мыслителя, предложившего для изображения картины некоего особенного такой именно принцип перспективы, где подобное особенное будет предполагать отражение именно посредством присущего подобной картине ее «неотъемлемо двустороннего» начала.

В таком случае, если каким-то образом перед субъектом раскрывается мир, какую бы он не использовал функцию репрезентации, будь то посредством идеи «вещи», будь то посредством идеи бытия как интеграла населенности «мира», всегда здесь будет иметь место соприкосновение фронтов: фронта, следующего от субъекта, и - некоторой «презентирующей проекции» собственно наполнения мира. Подобный никоим образом не «точечный», но именно фронтальный характер организации контакта и следует понимать находящим продолжение в той специфической особенности непосредственно функции «взгляда на мир», что не знает другой возможности воплощения, кроме как построения некоторой развертки. Отсюда и мир ни в одном возможном для него представительстве не следует понимать позволяющим представление посредством какого-либо иного средства репрезентации, помимо возможности «протяженного раскрытия». Напротив, всякий образ «точечного» представительства мира и следует рассматривать в качестве парадоксальной формы «существенности, остающейся существенностью, несмотря на ничтожность», что, фактически и не позволяет осведомления о такой существенности, поскольку она «одинока как существенность и не притягивает связей». Подобным образом и то же созерцание мира, хотя бы соответствующее Гуссерлевской «непременной данности настоящего в его отсыле к прошлому» («Феноменология внутреннего сознания времени»), не позволяет его воспроизводства вне развернутой формы представления.

Итак, если принять предложенную выше аргументацию, то соприкосновение субъекта и мира неизбежно и следует квалифицировать именно как «сшибку фронтов», такой вид схождения, для которого непосредственно и отличающий подобное схождение порядок и предполагает его определение именно «последовательностью соприкосновения частей». Следовательно, и вещь допускает ее восприятие в несомненной частичной репрезентации, что также непременно и обращается ее фрагментированным представительством. Уже одного этого достаточно для отказа от противопоставления «вещи-самой-по-себе» и «вещи-для-нас». Но мы пойдем дальше и потопим Канта более основательно.

Справедливо ли утверждение, что вещь в совершенно любой какой угодно репрезентации способна оставлять в нас след именно «вещи-для-нас»? Или, можно ли сказать так, что вещь, какой бы ее частный аспект мы не выделили, всегда будет сохранять в этом аспекте некое «двойное дно», которое и будет заставлять нас прилагать к нашему познанию данного аспекта непременно статус «неконечного»? Если рассуждать непременно «только об аспекте», то подбор опровергающего примера, по существу, элементарен. Положим, объектом познания служит то, что часто наполняет практически всякий текст - «вода». И аспект, который мы выделяем в отношении «воды» есть аспект «мокрости». В таком случае, возможно ли хотя бы «относительно только одной» конфигурации случая познания утверждать, что «вода не мокрая»? Возможно, они легко воспроизводятся, существуют и такого рода случаи познания, в которых банально самого «количества воды» недостаточно для возбуждения в нас ощущения «намокшести». Но отрицать по данной причине «мокрость воды» нет оснований - тот небольшой предмет, которому и такого мизера достаточно для намокания, он и позволит обнаружение требуемой «мокрости». Поэтому мы и отважимся на рискованное утверждение: не существует такой возможности познания, в которой воде будет отказано в «мокрости».

Тогда и наше представление «вода мокрая» будет исчерпывать всю специфику отношений аспекта «способность воды быть мокрой». Следовательно, и формируемая нами интерпретация явно заслуживает признания в качестве нечто перекрывающего весь объем предъявляемых водой возможностей «быть мокрой».

Но что тогда происходит в случае, когда анализ фигуры случая познания, выраженного Кантовской альтернативой «вещи-самой-по-себе» и «вещи-для-нас» предпринимает уже стойкий кантианец? Специфику видения случая познания кантианцем не то, чтобы составляет собой попытка поиска альтернативы используемой им схеме, но здесь приходит в действие даже ограничение «всей широты фронта» случая познания той протяженностью, что, собственно, и определяет принятый им за «исходный» порядок совмещения. Схема И. Канта может обладать в видимой подобным кантианцем проекции собственными нюансами, которые не могут не следовать из непосредственно содержания схемы, но она никак не предполагает не только внешнего фальсифицирующего основания, но и непосредственно проверки на только возможность введения подобного основания в отношении столь «принципиально важного» начала непосредственно схемы. Хотя, конечно, ту же проверку возможности введения фальсифицирующего основания уже в отношении принципа «невозможности вечного двигателя» вряд ли следует признавать и хотя бы чем-либо допускающей оправдание.

Но если мышление открывает для себя своего рода «абсолютную свободу», то оно и не знает препятствий для игнорирования вердикта Парижской академии, когда, напротив, та манера постановки вопроса, что и предполагает «брать за первичное» именно оценку, уже вовсе не допускает хотя бы какой-либо постановки вопроса о сомнении в подобных вердиктах.

Но и наши размышления мы видим адресованными именно философии, которая, как бы то ни было, но, в общем и целом, продолжает развитие именно в качестве некоторого рода литературы. Но, не представляя собой естествознания ни в отношении предмета, ни в отношении методологии, философия, тем не менее, знает и философские способы представления достижений естествознания, которые, как ни печально, встречают полное забвение в культуре, может быть, не в каждом из регионов современного мира. Возможно, литературный процесс, частью которого, увы, пока продолжает оставаться и философский процесс, отбрасывает подобные достижения именно потому, что сам подобный процесс, к сожалению, жив именно «внутренней» логикой, но никак не логикой познания мира. Нам, однако, представляется важным построение такой схемы, как «эпистемологический портрет общественного сознания», в том числе, обуславливаемой и действительностью «подпитки» общественного сознания именно плодами литературного процесса. Литературный же процесс, следует напомнить, отличает и такая непременная особенность, как полное забвение философских достижений Эрнста Маха.

Тем не менее, быть может, подобное отсутствие интереса и не следует определять в такой уж мере существенным? Но дело в том, что и по сей день подавляющая часть человеческого общества странным образом предпочитает осознавать существо физической реальности все еще в категориях Аристотелевой физики! Но какое дело собственно философии до ходячих заблуждений населения - население обременено собственными житейскими заботами и никак, фактически, не воспринимает прогресса философского познания?! Но дело в том, что и подавляющее большинство философствующих это, по существу, то же самое «население» именно в силу и отличающего подобное большинство неприятия принципа Галилеевой инерции. Но здесь можно оставить в стороне философов, но дело и в том, что и преобладающая часть физиков тоже не понимает принципа Галилеевой инерции … Но что тогда и следует понимать источником или «природой» подобного неведения? Понятное дело, «литературную традицию», которая в своей роли «традиции» и исключает саму возможность ее утраты, следуя все тем же традиционным «античным началам» философии… Поэтому мы и позволим себе завершить наше рассуждение просто великолепной цитатой из Э. Маха, настолько бесподобной, что единственной оценкой данной максимы «как оценки» и следует понимать недопустимость приложения к ней хотя бы какой-либо оценки:

Вам приходилось уже, вероятно, видеть кинематографическую картину, как поезд приходит, как некоторые пассажиры оставляют его, направляются в буфет и т.д. Совсем нетрудно представить эту картину в обратном порядке. Вы тогда увидите поразительные вещи, которые вам никогда не приходилось еще видеть. Пассажиры приставляют ко рту пустые стаканы, которые там наполняются, как будто они, подобно муравьям, обладают социальным желудком для общего пользования. Далее, они получают от лакеев деньги за свою работу. Лакеи держат в одной руке стакан, а в другой, повыше - бутылку, и пиво подымается вверх из стакана в бутылку, выброшенные пробки услужливо вскакивают вверх и закрывают бутылки, а пассажиры, превратившись в акробатов, задом наперед вскакивают в вагоны и занимают места. Но какая мелочь все эти фокусы сравнительно с теми техническими чудесами, которые вы при достаточном внимании увидите на идущем назад поезде. Длинный столб дыма собирается, становится заметно гуще и охотно влезает - при более высоком давлении - в узкое отверстие трубы. Там все начисто разделяется, что принадлежит котлу и что печи. Несмотря на гораздо более высокое давление, пар входит в паровой цилиндр и здесь, еще более сжимаясь, вдавливается в котел, отдающий свою теплоту более горячей печи; здесь, несмотря на высокую температуру, дым превращается обратно в уголь, охлаждается при этих странных условиях, кусками прыгает в лопату кочегара и оттуда на тендер. Несмотря на то, что для всего этого нужна колоссальная работа, источник которой совсем не виден, и нет никакой работы для приведения поезда в движение, этот последний тем не менее движется назад. Для полного представления всей картины следовало бы еще представить, что сила удара поезда о рельсы, воздухи т.д. возвращается к нему в обратном направлении и тратится на сжатие пара. Представьте себе для полноты обратного физического процесса, что люди, раньше выдыхавшие углекислоту и вдыхавшие кислород, теперь выдыхают кислород и вдыхают углекислоту, подобно растениям. Если вы все это вообразите, вы не сможете не сказать, что все представленное в этой кинематографической картине и последовательно придуманное физически невозможно.

Из приведенного примера вы ясно уже видите, что физик должен понимать под односторонностью времени. …

Здесь просто невозможно ничего добавить, но философия, к сожалению, и в наше время явно представляет собой далеко не ту форму познавательной практики, что хотелось бы понимать подобным родом деятельности её изобретателю Пифагору.

01.2012 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru