Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Отличие вращателя потока от
использующей легенду карты

Шухов А.

Содержание

Философия включает в состав корпуса философских концепций и, по нашей оценке, никуда не годную «теорию отражения». В предлагаемом ниже эссе изложено наше объяснение несостоятельности данной концепции, исходящее из анализа предмета составляющих ее основание иллюстративно-образных начал и сопоставления таких начал с предметными началами отличающей развитый интеллект способности символической идентификации. Чтобы не обращаться в порядке решения данной задачи к построению в целом философской теории семантики и модели физической среды, мы лишь ограничимся сопоставлением двух выражающих как бы диаметрально противоположные позиции образных начал. Иллюстрировать принадлежащую физической действительности возможность отражения мы предназначим образу «вращатель потока», иллюстрировать возможность символической идентификации - образу «использующая легенду карта». А откроет наше изложение пояснение принципов, позволяющих нам ограничиться использованием обозначенных здесь заместителей.

Огл. Идея соизмерения посредством выбора необычных образов

В предисловии мы уже заявили о нашем намерении сопоставления двух условностей - одной достаточно обобщенной, другой, хотя и наделенной известной степенью обобщения, но более близкой конкретности. А именно, «вращателем потока» и следует понимать некоторую условную фигуру, характеристику в любом случае типа, но не экземпляра, объединяющую собой некоторые физические формы, наделенные общим предназначением, но не обязательно природой. «Использующая легенду карта» - это уже некий четко очерченный тип, собственно и обобщающий то определенное множество карт, объекты на которых обозначаются посредством условных знаков притом, что для подобного обобщенного понимания не обязательно, чтобы подобные наборы условных знаков были бы одинаковы для всех вариантов составления карт. В данном случае наше рассуждение прибегает к использованию не содержащего деталей просто признака существования использующих легенду карт, лишь фиксирующего ряд определенных требований, обязательно предъявляемых такой карте. Однако предполагаемое нами решение явно не требует уточнения, какие именно знаки и какие обозначаемые ими объекты формируют ту или иную «легенду» определенного рода карты. Существенное значение для нас здесь имеет именно идентичность функции, конкретно - использование знаков для нанесения объектов на карту.

Итак, что именно и обусловило наш выбор образа «вращателя потока», какие аналогия или прямое тождество вынудили нас к использованию подобной иллюстрации в отношении интересующего нас предмета? Дело в том, что положение ярлыка, облюбованного философствующими о предмете «теории отражения», и принадлежит такому физическому объекту или структуре как зеркало. Однако, по нашему предположению, именно потому, что подобные философы и позволяют подозрение в уходящей от существа дела «философской» постановке вопроса, а, на деле, манипуляции литературной метафорой, то в их отношении и справедливо подозрение в далеко не должном осознании собственно физической специфики явления зеркального отражения. Насколько подобное явление уникально, допускает ли оно подбор физических аналогов, что именно собственно физика предпочитает отождествлять с функцией зеркала, - подобный круг вопросов явно ускользает из поля зрения таких «философов». Собственно парадоксальный характер очевидного «недостатка любопытства» и позволяет нам покинуть почву характерного таким «философам» беспомощного построения рассуждения, и предложить замену зеркала некоторой типизацией.

Тем не менее, следует отметить, что непосредственно физика не называет зеркало типом явления, относящимся к общему классу «вращателей потока», поскольку не прибегает к построению модели, сводящей воедино оптику, механику или теорию колебаний сверхвысокочастотного радиоспектра. Скорее всего, физика просто не осознает необходимости в какой-либо типологической унификации, довольствуясь вычислительно достаточными моделями на уровне каждой подгруппы подобного класса явлений. Тем не менее, физическая теория непременно наделяет зеркало свойством изменения направления движения луча света. Причем здесь имеет место и рационализация на базе в некотором отношении «функциональной» (предполагающей задание математической функции) модели, что и определяет существо физического правила «угол падения равен углу отражения». Конечно, функционал зеркала - несколько иной функционал, нежели функционал механических волноломов, отбойных стенок и турбинных лопаток, но именно в смысле воздействия на вектор движения потока вещества - полностью подобный. Исходя из этого и настоящему рассуждению, раз уж оно предполагает результат в виде философского осмысления, следует сменить изучаемый им предмет, а именно, предмет инструментария некоторого другого рассуждения с экземпляра на тип, откуда адресатом настоящего анализа уже послужит не собственно экземпляр, но типическая структура «вращатель потока». Хотя непосредственно физика по одной ей понятным причинам почему-то не фиксирует типологической градации «вращатель потока».

Далее, нам следует пояснить, что же обуславливает наш выбор такой образной формы, как «использующая легенду карта», какой именно предмет и предполагает отождествление посредством подобной иллюстрации? Тогда если мы предполагаем построение системы в некотором отношении «порядка формирования сложной реакции», для которой и собственно основание сложности подобной реакции образует некоторое многообразие, то и средством представления подобного предмета следует понимать нечто средство представления условия «неоднозначной реализации». Одновременно нам явно недостаточно и некоторой элементарной или, лучше, «банальной» формы представления возможности «неоднозначной реализации». Здесь собственно условие неоднозначности подобного «поля базирования», размещающего у себя сложный комплекс поступающей извне стимуляции, и следует понимать предполагающим соотнесение посредством задания маркера, допускающего практически такой же уровень неоднозначности. А именно, обязательным для подобного маркера и следует понимать оснащение набором знаков, указывающих на существование элементов, фиксирующих и условие силы порождающей их стимуляции. В частности, непременными элементами данного набора следует понимать знаки, позволяющие различение характерных высокоразвитому интеллекту элементов картины мира, тех же четких «признаков», получетких «символов» и импульсивно ограниченных «стимулов». Далее, подобному маркеру, служащему для обозначения ресурсов когнитивной способности следует располагать и знаковыми ресурсами, каким-либо образом показывающими специфику сложности реакции, в том числе, «контрастные» формы отклика, формы простого восприятия сложной стимуляции и, напротив, формы прихотливого отклика вслед простейшему побуждению. Кроме того, от подобного маркера следует ожидать и наличия средств регистрации условия «очередности», когда вне собственно принадлежности стимуляции той или иной семантико-категориальной природе, одни из числа подобных стимулов отличает способность порождения обостренной, а другие - притупленной реакции.

Далее, от подобного маркера следует ожидать и способности представления отличающей когнитивные реакции способности не только налагаться или не препятствовать одна другой, но и позволять группирование в комплексы, а равно и способности представления некоторых реакций на положении необязательных в проявлении. То есть такому маркеру и следует позволять понимание собственно носителя реакции располагающим возможностью получения и такого сложного стимулирующего посыла, благодаря чему ему он бы и обретал возможность не только определения тактики исполнения конкретной последовательности реакций, но и формирования своего рода «стратегии реагирования». Тогда в силу очевидной действительности собственно и показанных нами особенностей мы и позволим себе видеть собственное рассуждение нуждающемся во введении в него такого именно маркера «поля базирования» поступающей стимуляции, что и позволял бы практически полную имитацию события «отложения воздействия», определяющего различную по сложности вызываемого действия и уровню управляемости реакцию. Таким образом, непосредственно действительное положение и вынуждает нас к выбору такого средства маркирования многообразия функций «поля базирования», что и позволяло бы представление носителя реакции проявляющим присущие ему возможности различения и осознания как простых, так и сложных поступающих из мира посылов. Вдобавок, тому же маркеру равным образом следует позволять указание и доступной носителю реакции способности построения разнообразных реакций, развертывающихся посредством любой возможной комбинации пересечения условий посыла и условий реакции.

Вполне вероятно, что маркер, полностью отвечающий определенным выше требованиям, и следует понимать элементарно невозможным. Тем не менее, именно «использующая легенда карта» в большей степени и допускает соответствие подобному «перечню обязательных возможностей» необходимого нам маркера. Иными словами, потенциал выразительной способности подобной карты и отличает специфика достаточного для представления практически всего объема форм построения реакции, имеющегося в распоряжении носителя реакции. Карту и следует понимать системой, маркирующей собой наличие комплекса сложно переплетенных индицирующих, предписывающих и подкрепляющих знаков, избирательное восприятие необходимого объема которых и позволяет формирование некоей изощренной реакции, совмещающей собой осознание определенных реалий, их ценностную интерпретацию и отличающую непосредственно реагирующего телеологию. Пусть карта и несколько разнится от реальных паттернов тем же условием телеологии и предзаданным ей принципом «читаемости», однако именно присущей ей способностью выражения неоднозначности выражаемой характеристики, условием насыщенности и пересекаемости признаков она практически достаточно моделирует любой изощренный когнитивный паттерн.

Кроме того, карта в роли маркера каким-то образом позволяет воспроизводство и своего рода «непростых отношений» носителя реакции с собственно используемым им средством формирования реакции. То есть как карта востребует в читающем усилия различения и внимательности, а также и необходимость употребления опыта распознавания, что особенно важно для неформализованных реальных паттернов, так и носитель реакции прибегает к действиям сосредоточения, приложения накопленного опыта и использования интуиции. Хотя карта в смысле восприятия и представляет собой артефикационный и формалистический паттерн, она же самой своей сложностью для чтения и обращается превосходной имитацией естественных паттернов притом, что на такое подобие налагается и собственно изощренность карты как паттерна. Поэтому карта, не представляя собой аналога в смысле природы естественного паттерна, представляет собой его фактически полноценный аналог в части необходимости подкрепления функции ее восприятия не таким уж и малым объемом возможностей различения сложных естественных паттернов.

Огл. Психика - мастер нанесения детали на большие полотна

Теперь предметом настоящего рассмотрения мы изберем проблему способности психики представлять собой средство воспроизводства машинального или творческого процесса и влияния выбора данной квалификации на возможность образования «классов опознавания».

Тогда исходной позиции данного анализа и следует определить допущение, признающее «творческий акт» именно потому и не допускающим совершения как некоторое «простое действие», что подобного рода акт «как акт» непременно и есть метаакт, то есть нечто, обязательно исполненяемое посредством комбинации отработанных, элементарных в воспроизводстве актов. То есть в некотором общем, сугубо концептуальном смысле понятие «творческий акт» и следует понимать обозначающим такого рода фигуру совершения действия, в которой некоторое действие в целом допускает распределение на множество «микродействий», что, в свою очередь, «в качестве действий» и следует видеть «отработанными до автоматизма».

Основываясь на подобных посылках, мы позволим себе прибегнуть к обратному порядку построения рассуждения. Тогда мы прибегнем к постановке следующего вопроса: насколько, в какой пропорции узнавание тривиально, и насколько оно допускает нетривиальный порядок формирования? И первое, что здесь приходит на ум, это проблема, позволяющая обозначение посредством условного понятия «угла зрения». Положим, если бы наблюдатель непременно располагал возможностью занятия позиции, обеспечивающей получение совершенно идентичного сигнала, то в подобной ситуации восприятие им некоторого источника стимуляции непременно обращалось бы именно формальным актом. Причем важно понимать, что основанием подобного утверждения и способно служить пренебрежение реальностью психического, или свойства психики представлять собой нечто реальное, а не идеальное, то есть допускать отождествление механизму, работа которого не исключает сбоев, ошибок, холостых пробегов, несовершенств и т.п. Итак, если наблюдателю всегда удавалось «такое, и только такое» вхождение в контакт с источником стимуляции, и его позиция наблюдения всегда обеспечивала ему в точности тот же «угол зрения», то в условиях приемлемой для нашей модели идеализации существовала бы возможность утверждения, что распознавание им стимула и следует понимать формальным актом. Отсюда следует, что сама предлагаемая нами гипотеза отождествления акта регистрации стимула как совершаемого в формальном порядке и позволяет признание подобного положения хотя и принципиально возможным, но редко позволяющим реализацию. Но и согласие с данной оценкой влечет за собой следующее допущение, говорящее о том, что ради рационализации психика всегда будет настраивать себя на совершение акта регистрации именно как на совершение творческого акта. Таким образом, далее мы будем исходить из допущения, что картина отдельно взятой части мира, признаваемая психикой «состоятельной как картина» всегда будет представлять собой продукт именно творческой активности психики. Что, однако, не исключает и положения, что в определенных условиях реализации стимула на началах обязательной идентичности, например, всегда одинаковой картины установленной в тире мишени, построение картины отдельно взятой части мира способно происходить и посредством формального процесса.

Но как определяют некоторые уже представленные нами оценки, непосредственно природа творческого акта не позволяет ему оказаться ни чем иным, помимо синтетической структуры множества вспомогательных формальных актов. В таком случае, чем именно следует понимать подобные формальные акты в их возможности приведения к тому, что в отличающем его единстве и позволяет признание нечто именно совокупной «картиной»? Положение таких актов в смысле действительности подобной картины - это положение «деталей» такой картины. Или, что и существенно в отношении решения поставленной нами задачи, психика каким-то образом способна обладать и постоянно тренировать себя в способности построения функций различения нечто «непременно деталей», естественно, используемых лишь в качестве формирующих «служебные» стимулы, предназначенные для объединения уже в размерной осмысленной картине. Именно подобное представление и следует понимать предполагающим реальность такой модели перцепции, основание которой и будет определять возможность выделения функции нечто дисциплинирующей селекции. Тогда и реализуемое посредством применения подобной функции восприятие и следует понимать основывающимся на положении, что источники стимуляции, неважно, естественно или искусственно, но важно, что обязательно, будут определяться как исполняющие характерную им функцию. Так, одни такие источники будут обращаться обеспечивающими воспроизводство исключительно творческой стороны перцепции, другие - обращаться обеспечивающими исключительно воспроизводство служащих лишь служебной детализации вспомогательных ассоциаций. Согласно подобной схеме и восприятие в целом предполагает совершение непременно посредством реализующей определенные предустановки избирательной регистрации стимулов посредством комплектования отдельных когнитивно значимых структур многочисленными когнитивно бессмысленными служебными элементами. В силу этого и собственно способность восприятия исключит ее понимание нечто способностью «нейтрального поглощения» стимуляции, но непременно будет предполагать отождествление функции предваряющей синтез диссоциации, когда непосредственно синтез когнитивно значимого будет возможен лишь потому, что воспринимаемое будет позволять его диссоциацию на множество когнитивно бессмысленных «служебных» деталей. Собственно же критерии выбора некоторой стимуляции и в качестве когнитивно значимой, и, так же, в качестве только вспомогательной и будут предполагать их определение действующими в конкретном сознании, как бессознательно, так и разумно, нечто «установками перцепции». В подкрепление нашего настоящего суждения необходимой здесь аргументацией мы позволим себе ограничиться замечанием, что нуждающимся в использовании такой аргументации мы могли бы рекомендовать познакомиться с таким превосходным художественным явлением, каким и следует понимать «графику Эшера».

Отсюда и как таковую перцепцию следует понимать специфической опирающейся на тренированность и формирование установок релятивной практикой различения, в которой нечто «картина» всегда есть «искусственно», хотя и функционально оправданно реализованное сочетание когнитивно существенного и вспомогательного. В силу этого данную картину и следует определять комплексом различаемого значимого, вбирающим в себя наполнение посредством допускающих автоматизм идентификации деталей. И далее тем же неизбежным следствием «второго порядка» здесь также следует понимать отождествление перцепции как непременного принуждения регистрирующего аппарата к селекции стимулов именно в некоем не ими самими определяемом порядке.

Огл. Физическая реальность физического или зеркало глазами художника

Понимание современного человека склонно воспринимать физику не своего рода «экспериментальной физикой», но именно «физикой в передаче физической теорией». Это последнее и следует понимать указывающим на способность отличающей физическую теорию неотъемлемой от нее идеализирующей установки навязывать современному человеку странное понимание физически действительного как своего рода «безупречного». Поэтому и «зеркало» современный человек как бы интуитивно понимает средством создания безупречной реплики отражаемой в нем картины, хотя сама неидеальность физического вряд ли позволяет согласие с подобным допущением.

Тогда если оценить функциональность зеркала в смысле отличающих его способностей построения изображения глазами живописца, художественного фотографа или современного художественного дизайнера, то здесь и возможна констатация целого ряда претензий, позволяющих предъявление подобными профессионалами зеркалу как физическому инструменту. Хотя наша задача не заключается здесь в углублении в такую конкретику, но мы просто поясним, о чем может идти речь. Зеркало очевидным образом способно придавать отображаемой визуальной панораме определенный оттенок, превращая ее в «более теплую» или «более холодную», замутнять элементы изображения или сглаживать переходы и лишать оттенков, порождать отсутствующие в подлинной панораме блики и т.п. Мы даже позволим себе вольность того предположения, что если вывесить в галерее написанные при помощи зеркала автопортреты художников и под каждым из них - композиционно аналогичный написанный тем же мастером портрет другого человека, то все эти автопортреты в сопоставлении с портретами будет отличать определенный «муар». Если подобное предположение хотя бы отчасти справедливо, то у нас появляется возможность принятия ряда важных для нашего анализа допущений.

В частности, в нашем понимании существенно, что реальная способность зрительной перцепции обнаруживает такую высокую степень совершенства, что позволяет регистрацию некоторого стоящего на пути передачи визуальной панорамы физического посредника притом, что подобный посредник способен достаточно достоверным образом передавать элементы подобной панорамы. Мы можем применять не только зеркала, но и те же светоусилительные приборы наподобие биноклей и замечать разницу в оттенках и реальной светосиле при прямом близком наблюдении и при наблюдении посредством данного устройства. То есть присущая нам функция зрительного восприятия именно в отношении создаваемых ею возможностей различения в сочетании с возможностями разумного когнитивного подкрепления и обеспечивает нас функционалом или «методикой» наблюдения, позволяющей различение ситуации наличия зрительного посредника и ситуации прямого зрительного контакта.

Отсюда и метафора «зеркала», используемая для обозначения средства поддержания способности зрительного различения, и обнаруживает уместность лишь в условиях следования установке, предполагающей своего рода «грубую» реализацию функции детализации. Положим, показываемое зеркалом отображение панорамы «и есть такая панорама» в условиях необходимости для нас различения в некоторой картине некоторого набора дискретных объектов. Потому использование в рассуждении о механизме перцепции метафоры «зеркала» обязательно будет представлять собой некое усреднение, привязанное к телеологии своего рода «оператора дискретных актов», но никак не «творца зрительной подлинности». Для случая получения информации о предмете дискретного наполнения некоторой визуальной панорамы зеркало явно позволяет понимание средством создания эквивалентной картины, когда для воссоздания возможно более близкого повторения зрительно выделяемого комплекса стимуляции зеркало уже следует понимать плохим помощником.

В силу подобной причины метафора «зеркала» и позволяет признание уместной метафорой лишь того рода рассуждений, что основаны на позициях специфической «дискретной» телеологии вторжения в действительность. Если же во главе угла некоторого рассуждения о когнитивной способности уже будет поставлена телеология «перцептивного многообразия» стимулирующей способности некоторого источника стимуляции, то тогда и метафору «зеркала» вряд ли следует понимать подобающей. Отсюда мы и позволим себе отождествление метафоры «зеркала» как определенной внутрисхемной метафоры, свидетельствующей о том, что построение некоторой философской модели возможностей перцепции фактически замкнуто на воспроизводство одного и того же ограниченного контура возможностей обращения к миру. Более того, справедливость подобной оценки вряд ли нарушит и тот очевидный факт, что, может быть, в смысле человеческой витальности именно такой объем возможностей и следует понимать кругом наиболее значимых для человека возможностей. Придавая подобного рода метафоре «физического происхождения» абсолютный смысл, рассуждающий фактически ограничивает многообразие мира тем локальным разнообразием, с которым он каким-то образом «привык иметь дело».

Огл. Бедность выбора, определяемая «пренебрежением техникой»

Мейнстримом развития философии в последний период и следует понимать литературную практику изъяснения пафосных смыслов; все, позволяющее признание сопоставимо «низменным», нежели воплощающая себя в пространстве «бытия» судьба просто отбрасывается как недостойное внимания философа. Поэтому все функциональное, прагматическое и как бы расширяющее пространство многообразия выпадает из поля зрения философии, выделяющей для себя лишь то «важнейшее» поле зрения, что отторгает любое включение во что-либо, способное к образованию уже «более общего» поля зрения. Преобладание подобной достойной сожаления наклонности и обращает рисуемую философией картину не интерферентной и не показывающей действительной сложности синтеза, как и не показывающей синтез возможным лишь в условиях подкрепления и собственно множеством слагающих синтеза. Именно подобные обстоятельства и задают философии ничем не оправданное излишне прямолинейное представление о действительности «мира техники».

Поскольку предмет нашего интереса собственно и составляет предмет перцепции, мы позволим себе довольствоваться объемом выводов нашего предшествующего рассуждения. Как нам удалось выяснить, визуальная картина располагает и возможностью обращения картиной, собственно и рождаемой употреблением когнитивных способностей визуального регистратора-прагматика, и, подобным же образом, ей дана и возможность обобщения богатства представлений мастера визуальной пластики. Потому и нашему пониманию перцепции следует оперировать представлениями о нечто «технических особых» формах реализации телеологии, направленных на выделение характерного плана свидетельств. Тогда в смысле художественных потребностей существенной спецификой некоторой картины и следует понимать специфику визуальной гармонии и своего рода «гармоничное» сложение оттенков, напротив, «притягательным» вниманию практика уже следует понимать специфику обнаруживаемой данной картиной употребительной комплементарности предметов. Тогда и характерным художнику интересом к зрительному эффекту тени следует понимать интерес к тому, нарушает ли тень или только подчеркивает гармоничность перехода цвета и объема, важным для практика интересом - скрывает ли тень или, напротив, приоткрывает некий шов, указывающий на разъемную реализацию подобной конструкции. И тогда и в видении художника, и в видении практика некое зеркало и будет отличать особенная специфика передачи «четкости рисунка», например, существенного практику эффекта пониженной контрастности поверхностей, скажем, мешающего различению швов или тех же царапин.

Подобное понимание и позволяет вывод: восприятие и следует понимать воплощением определенной телеологии, собственно и задающей ему порядок селекции выделяемого механизмом перцепции содержания. Восприятие и следует видеть непременно держащим курс на определенный «маяк» в виде установки на идентификацию определенного рода деталей. Восприятие - это своего рода сборщик дикорастущих даров природы, различающий только интересующие его плоды или, скажем, грибы и игнорирующий другие вероятные объекты сбора. При этом восприятие следует определять и системой, допускающей возможность «переключения» задаваемой ему телеологии, а, значит, допускающей возможность настройки на другой технический порядок реализации. Так тот же художник, оторвавшись от живописи и переходя к решению бытовых проблем, забывает о специфике визуального комфорта и переключает себя на видение мира в формате синтетического конгломерата «практически необходимых предметов».

Очевидная правомерность подобных свидетельств и позволяет тогда построение концепции разнотехничности перцепции, скорее всего, никогда не универсализуемой посредством некоей идеализированной телеологии «технически вседостаточного» восприятия. Причем если мы в наших иллюстрациях использовали примеры всего лишь двух вариантов реализации подобных техник, то это не значит, что их полное число ограничено лишь двумя подобными возможностями. Тот же соревнующийся в игровых видах спорта спортсмен предпочтет, например, видеть мир заполненным объектами, наделенными инструментами реализации движения или действия. Спортсмен в его визуальной картине будет выделять уже не швы, но различать жесткие сегменты и места расположения связок. В таком случае нет ничего неестественного и в продвижении в направлении принципа символичности восприятия: восприятие символично не потому, что ведущее его сознание, скажем, «символично мыслит», но потому, что собственно техническая возможность исполнения восприятия не знает ничего иного, кроме следования предустановке на выделение определенного различаемого. Символичность восприятия - это специфика именно его локальной технической специализации, скорее всего, исключающей обращение некоторой «универсальной» специализацией. И именно предмет подобной локальной и допускающей переназначение технической специализации восприятия и выпадает из поля зрения философии, скорее, по причине грубости воспроизводимой ею картины именно технических возможностей. Исследование же подобных возможностей и позволяет получение результата, когда собственно понимание предмета восприятия и допускает его признание функцией, отрицающей приложение к ней какой-либо универсальной метафоры, но позволяющей обобщение на основании, положим, наличия у нее общего тракта, но никоим образом не общей процедуры.

Огл. Сюрприз детехнизации - неуместное усреднение данных восприятия

Можно допустить, что в некотором отношении отличающая философское мышление «спесь» и не допускает возможности принятия во внимание условия технического разнообразия схем и каналов перцепции, и представляет собой причину характерной для философии манеры любое выделенное перцепцией определять именно на положении «данных вообще». И, одновременно, результаты выполненного нами анализа позволяют их признание свидетельствами того, что непременную особенность всяких добываемых перцептивным способом данных и составляет собой специфика совместимости всевозможных разновидностей подобных данных, скорее всего, ограничивающая и непосредственно возможность сочетания различных типов подобных данных. Несомненно, что всякий воспринимаемый объект, способен порождать потоки данных, касающиеся как отличающей его структуры, так и функциональности, перцептивного комфорта и т.п., и, что существенно, поступление данных одного типа не будет компенсировать отсутствие данных другого типа. Скажем, если бутафория будет требовать возможности выглядеть эстетически привлекательной издали, то это не означает, что ее же очевидной особенностью следует понимать и функциональное совершенство. С другой стороны, какие-либо скрытые во чреве определенной машины детали могут и не раздражать своей невидимой неэстетичностью, обеспечивая только ожидаемое от них функционирование. И именно ограничение подобного рода «минимумом достаточности» и характерно для перцептивной установки человека, ограничивающегося в своих поступках употреблением тех данных, которые, по существу необходимы для совершения им конкретного действия. И, одновременно, непосредственно природой подобного рода намеренно суженых представлений и следует понимать установку фокуса именно на частных сторонах действительности; отсюда перцептивные данные и следует определять не как извлекаемые в качестве «данных вообще», но извлекаемые именно в качестве данных о некоторой специфике, интересующей запрашивающую такие данные форму активности.

Отсюда перцептивные данные и характеризует свойство некоторой специфической гипертрофии: они иллюстрируют действительность именно некоторой стороны реальности и - никак не осведомляют о тех сторонах, которые редко когда обнаруживают возможность строгого сочетания именно с данной действительностью. Тогда и обозначенное здесь положение следует понимать свидетельством той специфики перцептивных данных, что не допускает их обращения «данными как таковыми», но непременно придает таким данным качество данных, непременно располагающих и известной повествовательной определенностью. Данные практически всегда позволяют соотнесение с тем блоком осведомленности, что консолидируется непосредственно интересом к получению подобного рода сведений. Но философия упорно не желает принимать во внимание обстоятельство, означающее непременное условие формирования перцепции именно глазами заинтересованного наблюдателя. Для нее всякий наблюдатель «именно так и видит», однако реально любая возможная способность усредненного различения будет связана именно с системой социальных условностей, диктующих правила хорошего тона для практики различения элементов паттерна.

Напротив, не способные к освоению подобных правил дети, сумасшедшие или обитатели глухих углов непременно демонстрируют ошибочную, сбойную, перекошенную перцепцию, если судить о ней именно с точки зрения употребительных стандартов. То есть аргументов в пользу того, что перцепция даже на уровне той части раздражителей, что принадлежат числу физических стимулов, и обращается востребующей такое неохватное многообразие, что закономерным следует понимать вопрос, почему же философия позволяет себе признание перцепции источником не подверженного предубеждению отклика? Возможно, философия здесь в некотором отношении «пересаливает» в универсализации ситуации восприятия, возможно, лелеет намерение некритического употребления всевозможных данных «просто как данных», не в этом суть; суть именно в том, что данные в любом случае следует понимать продуктом определенных техник их снятия.

Следовательно, и всякие данные, если в смысле снятия они и допускают их квалификацию непременно нечто «пост-техническим», обязательно следует понимать наделенными символической природой. Данные потому и осмысленны «как данные», что располагают определенной применимостью, выводя и на определенный порядок поступка. В этой своей предустановке применимости данные непременно и обнаруживают присущее им свойство символичности.

Огл. Вероятно ли получение «чистых» перцепции и когниции?

Если позволять понимание функции перцепции простым фиксируемым вне вовлечения в поддержание коммуникации освидетельствованием факта наличия некоторого содержания, а когницию определять как различное по сложности аналитическое выделение элементов структуры подобного содержания, то способно ли подобное разделение, если оно справедливо, определять перцепцию и когницию независимыми друг от друга функциями психики? Или, если прибегнуть к иной формулировке данного вопроса, позволяют ли перцепция и когниция формирование собственного как бы «внутреннего» порядка действия не предъявляя какой бы то ни было потребности в поддержке каждая со стороны другой фундаментальной возможности осуществления психической активности? Открывается ли для акта перцепции возможность совершения без какого-либо содействия со стороны когниции, и нуждается ли состоящая главным образом в компарации когниция в какой-либо поддержке перцепцией?

Вся логика уже проделанного нами рассуждения свидетельствует о том, что не существует возможности понимать эти два краеугольных камня способности ведения психической активности независимыми друг от друга. И наш ответ на поставленные здесь вопросы мы начнем с проблемы вовлечения перцепции в когницию, на наш взгляд, допускающей более ясное, очевидное, и, можно сказать, «традиционное» истолкование. Обратимся тогда к «невольно сформулированному» в одном из наших вопросов определению когниции. Если на деле когниция представляет собой как собственно компарацию, так и те более сложные практики, что в своей основе восходят к компарации, то тогда некое состояние докомпаративной идентичности должно позволять его задание именно вне когниции. И таким источником задания той самой «докомпаративной идентичности» и дано выступить перцепции, доставляющей совершающей сопоставительные процедуры когниции нечто «первичный материал» ее сопоставления. Конечно, подобное положение не исключает и возможности, что когниция, на каком-либо из этапов последовательного воспроизводства откроет для себя перспективу и сопоставления тех модулей содержания, что как таковые представляют собой результат сопоставления. Тем не менее, на условной, пусть даже и искусственной, хотя, с другой стороны, недвусмысленно действительной некоей «начальной стадии» когниция непременно и предполагает именно использование показаний перцепции. Перцепцию в подобном отношении и следует видеть вовсе не функционально конкретным источником когниции, но ее функционально принципиальным источником, когда в условиях некоторой, возможно, идеализированной «первичной» ситуации когниция и получает возможность использования исключительно результатов перцепции. Если когницию и не следует понимать прямым функциональным продолжателем перцепции, хотя такая возможность для нее отнюдь не закрыта, то для нее не исключена возможность обращения на принципиальном уровне тем «отдаленным» продолжателем перцепции, сама активность которого в некотором уже не реконструируемом первоначальном случае возбуждалась именно перцепцией.

В отношении перцепции возможность повторения подобного же рассуждения выглядит куда более проблематичной просто в силу того, что устоявшиеся традиции познания определяют перцепцию именно характерной психике «автономной» способностью. Однако мы позволим себе следование тем полученным выше выводам, согласно которым перцепцию и следует понимать фактически невозможной вне наложения на нее некоторой фокусирующей установки. В подобном отношении мы даже позволим себе опустить тот ранее проведенный анализ, определивший, что разделение комплекса элементов некоторой становящейся объектом фиксации картины мира на группы «технических» и «когнитивно значимых» исходит именно из некоторой когнитивной предустановки. Мы просто позволим себе определить, что в отношении некоторой условной членораздельной частной картины мира для перцепции просто отсутствует иная возможность ее реализации, кроме как посредством использования предопределяющей селекции, позволяющей различать технические и предметно значимые элементы наполнения подобной картины. Без приложения подобной селективности фиксируемый посредством перцепции паттерн, мы позволим себе здесь формулировку подобного принципа, будет представлять собой калейдоскопическое нагромождение различаемых на уровне не более чем интенсивности стимула фрагментов. Мы даже позволим себе настолько утрировать подобную модель, что в некоторых случаях и боль, не идентифицируемая «как боль» будет просто восприниматься как некое состояние дискомфорта. Такое вполне способно происходить в случае «пограничного», не особо сильного состояния боли даже и у человека в состоянии нормы, не говоря уже об испытывающих опьянение или страдающих психическим заболеванием. Или, если обобщить высказанные здесь аргументы, то перцепция способна принимать регулярный вид, если она не только мотивируется, но и, фактически, предполагает задание ее господствующей установки именно посредством некоторых когнитивных оценок. То есть если особенностью спонтанной рецепции того же сумасшедшего и следует понимать фактическую беспорядочность ее течения, то уже осознанную перцепцию носителя организованного разума и следует определять перцепцией, представляющей собой «каплю реальной перцепции в окружении плотного массива когниции».

Выполненный выше анализ и позволяет нам построение некоторой обобщающей и допускающей пренебрежение отдельными частными особенностями концепции состояния переплетения перцепции и когниции. Перцепция и когниция одна по отношению другой непременно выступают на положении нечто способствующих начал. Для развитой психики, на уровне не более чем механизма отличающегося от действующего по схеме конечного автомата примитивного интеллекта справедлива оценка, указывающая на то, что способность перцепции поддерживают здесь когнитивные установки, а способность когниции в широком диапазоне - от функционального до принципиального уровня покоится на неких выстраиваемых перцепцией началах. В развитой психике перцепция и когниция - две стороны одной медали, две поддерживающие друг друга, две «завязанные» друг на друга практики. И если на уровне неких идеальных экспериментов здесь и возможно построение такой схемы, в которой как бы и возможно воспроизводство «перцепции в чистом виде», то уже в реальной практике явно невозможна такая реализации перцепции, что тем или иным образом не предполагала бы подкрепления когницией.

Огл. Опознавание - комбинированный формат «перцепция - когниция»

В число различных определяющих содержание мира типов явно возможно включение и некоторых «чистых видов», но числу таких типов также принадлежат и гибриды, и несомненной отличительной особенностью выполненного нами анализа и следует понимать факт, что предметом рассмотрения нам служили чистые виды, исследованные как бы вне ситуации возможности гибридов. Таким не удостоенным нашего внимания гибридом перцепции и когниции и следует понимать способность опознавания. Опознавание и следует определять когнитивной операцией специфического сличения некоего паттерна с некоторыми содержащимися в памяти признаками некоей «стационарной» комбинации стимулов. Причем речь идет не только о традиционном для криминалистики опознании участника расследуемых событий, но и об опознании других паттернов, например, популярном в викторинах опознании мелодии по аккорду. Отсюда следует, что опознавание не просто существует, но и располагает достаточно большим числом практик опознавания, и каждому такому способу опознавания характерен и собственный рецепт смешения элементов перцепции и когниции, однако практически везде опознавание соответствует нечто акту регистрации, адресованному когнитивно установленному контуру идентичности. Именно когнитивное представление определяет здесь условия того, какому именно содержанию и следует выступать в качестве субъекта опознавания - характерным особенностям индивида, определенному ряду звучания, определенному совпадению пространственных элементов, присутствию в произнесении некоторого акцента и т.п. Именно поэтому опознавание и обретает одну из наиболее существенных особенностей - реализацию на основании нечто когнитивно признанного стереотипа. Скажем, если весенним днем прийти в лес и послушать поющих птиц, то подобная гамма звуков будет означать не мелодию, а многоголосье, хотя и здесь невозможно поручиться, что и подобное композиционное звучание в некоторых своих гаммах не позволяет передачи в мелодической форме. Однако налагающаяся на подобную ситуацию общая специфика неупорядоченности и обращается основанием для построения особенного паттерна, непременно исключающего возможность его выстраивания именно в виде мелодии. Странным бы показалось бы здесь дополнение, что точно такая же ситуация имеет место в случае абстрактной живописи и современной какофонической музыки. Да и восприятие сугубо функционального плана не всегда в состоянии понять и, вслед этому, ассоциировать с функциональными особенностями некоторых объектов некоторые составляющие их элементы или фрагменты. Подобная ограниченность интерпретации заставляет быть весьма внимательным при разборке некоторого устройства, поскольку если его обратную сборку основывать на догадке, то такая догадка не всегда подсказывает правильное решение. То есть просто созерцание деталей разобранного устройства не всегда подсказывает правильный порядок его обратной сборки.

Однако более детальный анализ опознавания мы позволим себе начать анализом любопытного примера, в котором препятствие для реализации случая опознавания и составляет собой неточность конвенции. Итак, воспользуемся примером следующего диалога:

- Вы собаку видели?
- Собаки ни одной не видел, только собачка какая-то пробежала…

Приведенный пример и следует понимать характерным в том отношении, что он обнаруживает специфику опознавания, явно позволяющего квалификацию формой психической реакции, лишенной столь уж очевидной простоты построения, основанием которой и следует понимать не просто характеристику, но и особый мыслительный акт фиксации еще и дополнительного условия идентичности общей рамки паттерна. Совершающий опознавание индивид обращается здесь к различению заключаемого неким паттерном содержания исключительно в случае обретения им убежденности в соответствии «общей меры» подобного паттерна определенным ожидаемым от него характеристикам конфигурации. Именно поэтому опознавание и позволяет инициацию исключительно в случае, когда некие простые, здесь допустимо употребление следующего определения, «брутальные» признаки паттерна указывают на то, что это непременно подобный, а не какой-либо иной паттерн. И здесь с целью облегчения нашей задачи и следует допустить, что непосредственно презентация паттерна происходит никоим образом не на перцептивном, но именно на когнитивном уровне. Мы, положим, приглашаем возможного очевидца опознать что-либо в ситуации, когда прямой перцептивный выход на предмет опознания еще ожидает образования, то есть приложения определенных усилий, а приглашаемый нами не принимает приглашения без следующего с нашей стороны убеждения, что данный паттерн - действительно подобного рода. Поэтому опознание, поскольку определенный массив довольно существенных признаков предмета опознания уже выделен, и следует видеть фиксирующим такие отличия идентифицируемого предмета, чье удостоверение поддерживает и комплекс таких отличий, что определяют его «более явные» или «более различимые» свойства. Положим, в криминалистике для опознания свидетелем предъявляются именно несколько молодых мужчин, а не «мужчины вперемешку со старушками». Тогда и действующую в случае опознания перцепцию непременно следует понимать организованной, своего рода «канализированной», нацеленной на различение специфик, непременно принадлежащим локациям, явно позволяющим заведомое ограничение собственно диапазона подобных специфик. В таком случае и особенностью подобных локаций следует видеть специфику познанных в качестве локаций, иначе говоря, таких, что на уровне, как минимум, рассудочных возможностей и позволяют признание «уже описанным», что и соответствует усвоенному познанию представлению о нечто действительном.

Опознание при всем его приведении к нечто «ориентирующим» началам никоим образом не меняет непосредственно схемы перцепции, только в его случае происходящей только «в пределах локации, осознанной в качестве локации», когда для различения находящегося в пределах локации применяются те же практики селекции технических и значимых элементов паттерна. По существу, опознание и следует понимать средством концентрации перцепции не на картине в целом, но только на некотором составляющем ее фрагменте, остающимся перцепцией в том случае, когда оно получает свободу извлечения любого значимого для нее содержания только из состава некоего конкретного фрагмента. Однако опознавание не начинает свой перцептивный этап до того, пока не завершает когнитивный этап отождествления признаков фрагмента. Настоящее понимание и позволят возвращение к представленному выше образцу диалога, теперь уже допускающего такую оценку, что именно здесь препятствием для исполнения опознания и следует видеть невозможность выработки единства представлений в отношении комплекса признаков, обозначающего собой некоторый фрагмент картины мира.

Подобные особенности и позволяют определение опознания некоторой специфической «обслуживающей» перцепцией, запускаемой из когнитивного процесса и возможной в случае обладания оператором опознания и четким пониманием комплекса признаков, собственно и выделяющего определенный фрагмент картины мира. В случае опознания никоим образом не наблюдается никакого изменения собственно техники когниции или перцепции, когда особый порядок отличает здесь уже отношения их взаимной инициализации, в большей части - инициализации перцепции. А существенным здесь предметом разумного отношения к возможности проявления перцептивной активности и следует понимать то обстоятельство, что оператор опознания будет здесь практиковать своего рода «экономию» перцепции, не обращаясь к ней до момента созревания в его сознании убежденности в действительной осознанности определенного фрагмента картины мира. Естественно, что такое осознание вносит и соответствующие изменения в механизм когниции, поставленный здесь в открывающейся ему возможности осмысления в зависимость от достаточности перцептивного результата. Однако в силу того, что интерес для нас представляет именно природа механизмических связей опознавания, мы в нашем рассуждении позволим себе пренебрежение анализом уже специфической когниции, фактически лишь продолжающей собой непосредственно акт опознавания. Тем не менее, именно данный анализ и позволяет утверждение, что опознавание и следует понимать таким смысловым форматом совместного действия перцепции и когниции, в котором они не вмешиваются друг в друга, но задают друг другу определенные условия сотрудничества.

Огл. Завершающая стадия сравнения образных имитаций

Итак, теперь мы понимаем себя получившими представление о том, каким образом наше сравнение двух философских метафор может быть адресовано такому предмету, как философская теория восприятия. Тогда уже, отвлекаясь от достигнутого в предыдущем анализе понимания предмета действительности восприятия, мы обратимся к сравнению данных метафор непременно в качестве такого рода фигур, что представляют собой только лишь самих себя, но не что-либо, что они, так или иначе, могли бы олицетворять. Но мы намерены ясно представлять, что собственно структурную организацию бессимволического отношения, противопоставляемого нами символическому отношению, и следует понимать нечто условием «задания конфигурации» всякому рассуждению, начинаемому на тему функции восприятия.

Итак, мы располагаем двумя формациями, понимаемыми нами выражающими некую специфическую структурность, и тогда в смысле присущей им внутренней структуры, и, равно, характерной им развернутой вовне структуры интерфейса мы и предпримем попытку исследования подобных формаций именно в качестве определенных структурных образований. В таком случае, какими же представленными в составе их структурных образований элементами и отличаются друг от друга «вращатель потока» и «использующая легенду карта»? Первым подобным различием тогда и следует понимать ту особенность, что вращатель потока представляет собой по отношению потока нечто структуру сквозной открытости, поток как поступает во вращатель «как поток», так и покидает его точно так же, не меняя конституции потока. Напротив, карту невозможно понимать сквозной структурой, - если, скажем, карту что-то пополняет, например, тот же новый объект или новый элемент легенды, то он уже ее «не покидает», но лишь допускает считывание. Напротив, перенесение куда-либо нанесенного на карту объекта или элемента легенды непосредственно предполагает наличие совершенно иных оснований. Далее, вращатель не предполагает для себя никакой возможности «ассоциативного обогащения»: минующий его поток не утрачивает целостности «в качестве потока», не подвергаясь «в сочетании с вращателем» стадиальному, послойному и иным видам разбиения. Карта же основывается именно на дискретном механизме обогащения корпуса наполняющих ее ассоциаций; она допускает внесение некоего обязательно дискретно различаемого содержания, совместимого с требованиями, непосредственно определяемыми ее легендой.

Вращатель потока, мы исключим из рассмотрения возможно и создаваемый им эффект турбулентности, никоим образом не обращает поток разделенным на элементы состава. Откладываемые же на карте условия местности из условий нечто «единой топологии» явно обращаются условиями в определенном отношении «комбинации элементов». Для карты всякий переносимый на нее «квадрат» - никоим образом не «целиком квадрат», но квадрат же, определенный как «высев» объектов; для карты всякое образующее карту путем именно «целостного помещения» это вовсе не целое как таковое, но целое, распределенное на составляющие его части. В отношении же вращателя потока пропускаемый им поток - это в некотором отношении «как таковая возможность» пропускания, которой не существенны ни условие начальности, ни условие конечности. Вращатель в любом случае повернет всякий проходящий через него поток, если только такой поток будет каким-то образом доставлен во вращатель. Напротив, для карты дополнение новым объектом или элементом легенды следует понимать спецификой, коренящейся именно в собственной причине, то есть спецификой, представляющей собой то, что и допускает понимание наделенным определенным началом. Подобным же образом карта подразумевает и существующий в ее собственном смысле результат ее пополнения новым объемом данных (и типов данных, новыми элементами легенды). Карта в результате ее обогащения данными обращается инако построенным источником формирования опирающейся на данные карты стратегии совершения некоего поступка, скажем, перемещения.

Наконец, вращатель потока в условном смысле нашей метафоры следует понимать индифферентным к качеству включения. Как изогнутая труба способна поворачивать течение как сильного, так и слабого потока, так и зеркало фактически с равным успехом отражает как тусклый, так и яркий свет. Карта же в самой возможности задания ей определенной легенды просто невозможна без принятия во внимание специфики соизмеримости составляющих эту легенду позиций. Чтобы не слишком глубоко углубляться в подобный предмет, та же практика картографии различает топографическую и крупномасштабную виды карт, а также такой вид карты, как дорожная схема. Главным образом для данного сопоставления существенно то, что крупномасштабная карта будет указывать лишь участки крупной растительности, поселки и поля, когда уже топографическая - показывать иногда все вплоть до всякого растущего куста. То есть карта описывает мир, ориентируясь на некоторую необходимую подобному описанию установку качества включения.

Благодаря представленному выше сравнению мы и получаем возможность оценки, согласно которой вращатель потока и следует понимать выражающим собой образ нечто символического бессилия, некоторой содержательной формы, обнаруживающей непременное безразличие к ее возможному наполнению. Напротив, «карта» явно располагает возможностью ее обращения образом той символической избирательности, что и составляет собой причину особенного внимания к предмету порядка и последовательности наполнения карты элементами содержания. И именно подобный критерий, отношение к комплектованию содержанием, практически отторгаемый вращателем потока и заставляет нас думать, что принцип «вращателя» - это полностью негодная метафора для построения философской теории восприятия.

Огл. Заключение

В заключение мы позволим себе отметить, что здесь, конечно же, не рассматривалась проблема «сколько не говори ‘халва’, во рту сладко не станет». Для разделяемой нами концепции материалистической философии очевидно - восприятие невозможно в отсутствии стимуляции, вопрос сводится лишь к тому, как происходит обработка фиксируемой стимуляции. И, в развитие подобной интерпретации, та же постановка вопроса предполагает и дополнительный вопрос о том, в какой мере обработка поступающей стимуляции представляет собой «не более чем обработку», насколько возможность восприятия как бы «обращена лицом» к воздействующему на нее стимулу. Именно подобная способность психики регулировать и контролировать себя в качестве определенного механизма обработки стимулов и представляла собой предмет выполненного выше анализа.

Отличающий же настоящий анализ пафос именно и направлен против концепции, известной в философии как «теория отражения». Своими сопоставлениями мы и преследовали цель доказательства недопустимости выбора подобной не просто «плоской», но и само собой неприемлемой метафоры для описания по существу непременно изощренной и интерактивной возможности восприятия. Метафора «отражения» лишь свидетельствует о том, что некоторые философствующие по сути лишь препятствуют прогрессу развиваемой естествознанием модели когнитивных способностей развитой психики, воздвигая некоторые безусловно бессмысленные препоны на пути ее поступательного движения.

05.2012 г.

Литература

1. Бартлетт, Ф.Ч., Мышление: экспериментальный и социальный анализ, 1958.
2. Шиффман, Х., "Ощущение и восприятие", М.: "Питер", 2003.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru