Ресурсные структуры информации

Шухов А.

Существенным результатом некоторого выполненного ранее нами этапа философского исследования предмета информации явилось представление о реальном многообразии используемых в качестве носителей кода физических средств. Однако непосредственно проблема физической реализации кода отнюдь не исчерпывается оценкой лишь подобного разнообразия, поскольку другой ее стороной естественно оказывается понимание уже предмета действительного богатства всех открывающихся возможностей ассоциации, в принципе создаваемых использованием отдельных специфических черт так или иначе пригодных для воспроизводства кода физических форм. Потому и задачу анализа возможности наделения различной информационной функциональностью пребывающего в своей физической неизменности носителя отличает известная сложность, и мы и посвятим наш анализ именно изучению порождаемых подобной общей задачей частных задач.

Дабы представить читателю всю сложность тех связей, что именно и связывают некую физическую форму и ее информационную функцию, мы позволим себе предложить пример, показывающий реальное многообразие возможностей ассоциативного соотнесения. В частности, подобный пример нам позволит представить некий казус, указывающий на практическое отсутствие ограничений при придании статуса «элемент кода» какому угодно проективному распространению некоторой физической специфики. В частности, определенные возможности перевоплощения в качестве именно исполнителя функции кода явно характерны следующей комбинации:

«Эта ёмкость определяется кодом, которым информация заносится на лист [бумаги]. Можно, например, измерить две стороны листа, найти их отношение, а полученную дробь интерпретировать как набор цифр, которым закодировано некоторое сообщение. И чему равна в этом случае информационная ёмкость листа бумаги?» (Пример принадлежит В. Кареву.)

То есть условность «код» именно и следует понимать наделенной столь высокой степенью эластичности конкрецией, что непосредственно и допускает ее отождествление посредством практических любых физических комбинаций, лишь бы подобные комбинации обеспечивали бы возможность реконструкции уже отображаемой посредством кода деятельностной адресации либо установки. Представлять собой доносимый до стороны приема код позволяет едва ли не каждый из чуть ли не бесконечного множества признаков того объекта, что и позволяет его применение в качестве носителя кода.

Чтобы оценить подобного рода свободу выделения типизирующего свойства объекта «служить кодом», нам необходимо начать тогда с выделения хотя бы неких «простых» лежащих в основе подобной идентичности посылок. И, в силу уже нашей интуитивной оценки, лучшим выбором подобной посылки следует понимать фиксацию характеристики простой код – той формы кодирования, для реализации которой нужен всего лишь единственный отличающий некий носитель признак.

Естественным продолжением подобного первого шага следует понимать следующее развитие анализа: представление о природе «простого» кода позволяет переход уже к определению и предмета физического объекта – носителя кода – и оценки последнего посредством условия недвусмысленно «единственного» производимого в нем или над ним изменения. И здесь, что важно, само условие «простоты» подобного кода явно будет обращать субъектом подобного изменения нечто именно бесструктурную не знающую возможности ассоциации в группу взаимодополняющих специфик специфику, которую мы и условимся определить как «простую характеристику».

В частности, простую характеристику листа бумаги будет представлять, в частности, характеристика однородности цвета поверхности листа (речь здесь идет о некоем условном показателе, но не о проблемах качества бумаги). В отношении подобного признака уже любая имеющая место утрата листом изначальной монотонности и однородности цвета приобретает смысл именно утраты изначально отличающей лист «простой» характеристики. Тогда уже нарушением характеристической простоты и следует определить для признака геометрической правильности – неправильность, для гладкости – шершавость, для однотонного звучания – призвук, для прозрачности – замутнение и т.п.

Отсюда и выделение, а и, в случае возврата к изотропности, и возможность утраты становящегося источником «возмущения» отличия позволит нам введение следующей конвенции: способ представления элемента кода (фактически, - «бита»), при котором некая условно «изолированная» физическая особенность ассоциируется как отождествляющая собой именно единичный элемент кода, следует определить в качестве недвусмысленно нерационального. Хотя слуху современного человека и привычно соотнесение понятия «бит» с такой сферой применения как современные вычислительные системы, но сама собой данная сущность столь же хорошо приложима и, в частности, к примитивным формам представления данных, например, к таким первобытным средствам как узелки или зарубки. Иные способы представления кода, соотносящие с отдельной физической особенностью уже более одного элемента кода, мы определим в качестве рациональных, и далее постараемся понять, что именно и придает им собственно признак рациональности. Тогда отнесение систем, допускающих уже их множественное нагружение признаками, и обусловит способность поддерживаемого ими представления кода быть предназначенным вполне определенному использованию (подобного рода ресурсным структурам информации будет отличать уже вполне определенное конвенциональное предназначение). Применение же зарубок именно и будет вынуждать пользователя подобной «упрощенной» формы кодирования еще и на введение предопределяющих подобное использование «поясняющих» определений.

Исходя тогда из представленного здесь понимания, мы и определим древние формы предметного письма, применявшие с целью обозначения те или иные нерациональные обозначения, в частности, те же самые зарубки, как своего рода рационально неприемлемые. Именно подобная оценка и позволит обратить ее тем пониманием, что, согласно нашей оценке, и составит собой объективное основание уже рационального метода реализации кода. Тот код, сама реализация которого именно и требует использования уже сложной структуры непосредственно физического носителя кода, непременно будет подразумевать и возможность использования наличествующего у поля, объема или временной протяженности физического объекта сегментирования в целях превращения каждого такого сегмента в место условной «установки» в нем признака бита. Или, иначе, подобная реализация будет предусматривать придание объекту или его части той «достаточной» индивидуальной (уже соответствующей «нескольким битам») неповторимости, что именно и обеспечивает возможность прямой идентификации с его помощью уже соответствующего символа. Если согласиться тогда с применением определяющей подобное различение схемы, то и любые возможные способы комбинационного воплощения кода будут позволять их понимание комбинациями или расширенными аналогами нерационального и рационального порядков представления кода.

А далее уже понимание предмета обеспечивающего реализацию символического отношения объема кода и позволит приложение к выступающему носителем кода физическому объекту такой оценки, как отличающее его число состояний. Соответственно и система кодирования унаследует характерный для подобной специфики признак «объема состояний». Тот объем, что соответствует именно «двум состояниям» позволит тогда реализацию двухэлементной системы построения кода, трем – трехэлементной, десяти – десятиэлементной. Например, в механическом арифмометре используется именно десятиэлементная разрядная система кодирования.

Тогда позволим себе перейти к анализу уже такого известного примера кодирования, которое мы бы определили в качестве образца именно нерационального представления кода, знакомого всем и каждому под именем «Азбука Морзе». Азбука Морзе именно и реализована посредством специфических отображающих алфавитные символы комбинаций, если здесь допустимо подобное условное определение, знаков «нуля» и «единицы» – точки и тире. И одновременно построение Азбуки Морзе не предполагает упорядочения ее структуры посредством присвоения каждому символу уже некоей иерархической или классификационной характеристики, поскольку она не предполагает определения критериев, что позволяли бы присвоение подобных характеристик. (С другой стороны, символы кода Морзе упорядочены в соответствии с порядком символов алфавита, но подобная упорядоченность в лучшем случае лишь косвенно связана с построением кодовых комбинаций в данном коде.) Далее уже учитывающее опыт и ошибки предшествующих версий развитие систем дискретных кодов приводит в результате и к построению систем компьютерного кода, где упорядочение символов уже подразумевает соотнесение выражающей код последовательности с регулярностью последовательности чисел в двоичном счислении.

Подобное развитие в направлении упорядочения вариантов реализации кодового представления позволяет оценить и противоположного плана явление - редукцию смысловых единиц до формата парасмысловых единиц, что и имеет место в случае развития алфавитного письма. Письмо, начальный этап развития которого и представлял собой практику использования именно идеографического письма, по сути - рисунка, далее достигло специфического редуцированного представления посредством знаков иероглифического письма. На условной «второй» стадии развития письменности необходимость иероглифического представления составных имен обусловила появление, позволим себе обозначить данную форму следующим именем, «калиграммы» - рисунка в виде комбинации иероглифов, где они вместо прямой символической стали располагать лишь косвенной фонетико-коннотативной значимостью. И далее последующее развитие уже вывело письменность на стадию практически исключительного использования калиграмм, то есть, на деле, - на стадию слогового письма. Далее уже непосредственно логика подобного развития и подсказала решение в части сокращения набора символов за счет отбрасывания не используемых для обозначения фонетических структур семантем, и, более того, использования и метода фонетического разложения самих семантем. Данное решение позволило в последующем и ту возможность рационализации, когда всякий освоивший употребление базисного набора символов получал возможность прочтения любой неизвестной ему выраженной посредством кодового отображения агрегации. При этом утрачивала значение и чаще всего неполная идентичность письменного отображения звучания и собственно звучания - даже и определенный уровень искажений уже не препятствовал здесь реализации определенного «автоматизма» трансляции звучания.

То есть письмо, первоначально родившееся как позволяющая запомнить последовательность рассказа комбинация картинок, далее попало под рационализирующее воздействие уже деятельности по синтезу структур кода, рационализируемого, в конце концов, до формата уже своего рода многослойной «архитектуры». Одновременно подобную рациональность не следует понимать означающей способность подобной архитектуры «раз и навсегда» замереть в одном и том же состоянии; стенографию в какой-то мере тогда следует понимать тогда своего рода «откатом» к более архаичным практикам синтеза кода. Но одновременно стенография предполагает и некую рационализацию, в частности, тот же прием фиксации одних согласных, хотя подобный метод отличал еще и такой архаичный, а ныне возрожденный из небытия язык, как иврит.

Данная ситуация и позволяет ее понимание тем объединяющим определенный корпус эмпирического материала основанием, наличие которого позволяет признать необходимость в особой теории ресурсных структур информации. Как бы начальной и фундаментальной подобного рода структурой мы позволим себе понять именно структуру, обеспечивающую разложение форм, принадлежащих смысловому уровню представления информации на парасмыслые элементы, – а именно, разложение соответствующих понятиям фонетических модулей (= слов) на элементы в виде отождествляемых с буквенным форматом звуков. Хотя ничто не мешает существованию как бесписьменных языков, так и использующих иероглифическую запись, но именно алфавит как наиболее функциональная и гибкая система понятийного конструирования и обращается в подобном отношении предельно эффективной практикой кодо-символьного синтеза, фактически представляя собой как бы «полномочного представителя» всех прочих, менее подвижных систем построения кодо-символьной структуры. Именно алфавитная система позволяет как рационализацию способов воспроизведения звучания, так и создание начал, обеспечивающих построение «не смысловых» классификаторов, наиболее показательным примером которых и следует понимать словарную систему упорядочения содержания. Если тогда распространить подобный принцип уже на любой способ передачи информации, включая и иероглифическое письмо, то он явно позволит следующее его выражение: функция базового информационного ресурса предполагает ее возложение именно на схему смысловой редукции, собственно и позволяющую минимизацию набора элементов, используемых в воспроизводстве не символических, а именно парасимволических построений.

Хотя тезис о превосходстве алфавита перед иероглифически прямым представлением лексики в ряде деталей не исключает и определенной произвольности, показательна … сама непосредственно характерная подобному сравнению лишь частичная адекватность. Слово, так или иначе, но еще будет позволять его отождествление «иероглифу», иероглиф же лишь в редком случае представления им аналогично русскому «о» слова из единственного фонетического звука будет позволять его отождествление нечто, имеющему смысл буквы. Именно так иероглифическое письмо и лишает себя возможности использования фактически наиболее эффективного средства поэлементного разложения составляющих его кодовых комбинаций.

Определенный комментарий нам обязательно следует адресовать и проблеме рациональности рисунка символа. Основой непосредственно графической символики знаков алфавита, что не так сложно заметить, и оказываются именно элементы простой геометрии, как правило, выраженные посредством основных фигур, таких как окружность, прямоугольник и треугольник (особенно в данном смысле показательны азбука Брайля и стенографическая запись). Одновременно те же готический или церковнославянский шрифты предполагают именно сложные способы написания букв, использующие волнистые линии, завитки и линии различной толщины. Само прочтение написанных посредством подобных алфавитов текстов представляет определенную сложность в силу непосредственно сложности распознания букв (и, в какой-то мере, в силу довольно большого числа вариантов записи каждой буквы). Таким образом, оптимумом рисуночного воспроизведения символа следует понимать те варианты написания алфавитной символики, что основаны на максимальной редукции форм (азбука Брайля, азбука Морзе, стенография). Аналогичная оценка может быть адресована и возможности технического чтения, предполагающей именно такой вариант оптимальной формы реализации кода как отличающая современный штрих-код структура чередования прямых линий различной ширины.

Продолжая наш анализ, мы позволим себе обратить внимание на особенность, что прежде рассматриваемые нами коды практически допускали их отождествление в качестве не реконструируемых, то есть образованных на основании конвенции, устанавливающей прямое соответствие элемента алфавита и некоторого отождествления, и потому попытаемся обратиться к предмету других, теперь уже реконструируемых кодов. Не долго думая, мы просто позволим себе предположить возможность такого рода кодов, подобных уже упоминавшемуся здесь виду кода с базовым элементом в виде соотношения длин сторон листа бумаги, что именно и заключал собой численное значение, предназначавшееся для его последующего развертывания в целое послание. Самое важное, что в отношении подобного рода способов реализации кода обязательно следует понимать, что непосредственно специфика их формата не устанавливает никаких сугубо собственных символических эквивалентов, прибегая к употреблению той же общеупотребительной символики. Переход на применение подобного способа синтеза кода может предполагать, например, цель затруднения чтения сообщений той части их потенциальных читателей, что в сознании отправителей сообщений принадлежат, например, именно группе «непосвященных». Именно поэтому мы и позволим себе определить ряд видов средств представления кода, предназначенных для сокрытия смысловых эквивалентов информационной формализации, в качестве лишь вспомогательных ресурсных структур информации. Напротив, именно в качестве основных ресурсных структур информации мы готовы признавать лишь те, что позволяют непосредственную адресацию интерпретации какому-либо символическому отождествлению считываемого знака.

Далее мы позволим себе напомнить, что на одной из предшествующих стадий нашего насчитывающего несколько этапов анализа проблемы информации непосредственно функция корреляции (или координации) кодового и символьного представления уже получила свое отождествление в виде особой условности по имени «таблица соответствия». В развитие данной схемы теперь мы обратимся к предмету потребности информационного оператора в использовании разного рода конкретных таблиц соответствия – как смысловых, так и формальных, каждая из которых способна представлять собой одну из разновидностей необходимых для обработки получаемой информации инструментов.

Но таблицы соответствия неверно было бы мыслить представляющими собой нечто постоянное, поскольку им неизбежно свойственно и эпизодическое расширение и пополнение. Помимо развития «вширь», в ряде случаев таблицы соответствия допускают и сокращение, что, например, случилось с русской письменностью при проведении реформы правописания 1918 года. Более того, как мы знаем из теории языка Э. Сепира, количество знаков алфавита не обязательно достаточно для удовлетворения потребности в отображении всех имеющихся в языке звуков. Причиной подобного положения и следует понимать то странное свойство фонетических структур, в силу которого, казалось бы, «стандартный» звук допускает его неодинаковое произнесение при включении в состав разных слов.

Следовательно, ресурсным структурам информации, обозначенным у нас под именем «таблицы соответствия», не просто характерна принципиальная возможность их реновации, но они и неизбежно время от времени претерпевают некие преобразования их наполнения. Мы будем далее исходить из постулата, что таблицы соответствия как бы «принципиально открыты» для изменения в любой момент их существования. В связи с наличием подобного рода динамки актуальность приобретает проблема функциональности таких инструментов «сохранения информации», как, к примеру, библиотеки, и, более того, и несколько в ином свете предстает проблема непосредственно информационных возможностей в связи с собственно спецификой реального использования тех или иных инструментов для пополнения и развития таблиц соответствия.

Поскольку нам более интересен предмет обработки именно смысловых, а не технических форматов таблиц соответствия, то есть нам более любопытен процесс формирования понятий, а не знаков алфавита, то мы рассмотрим проблему влияния общего накопления ресурсов смыслового обозначения на структуру корпуса словарей или справочников.

Вначале тогда позволим себе обратиться к анализу достаточно простого примера из области составления толкового словаря. Если построение фразы требует включение в нее такого смысла как «человек, желающий служить в армии», то в качестве средства обозначения подобного смыслового построения толковый словарь явно предложит нам употребить вполне очевидное здесь слово «доброволец». Таким образом, для изъяснения представления о всяком поступающем по собственному желанию на службу в армию человеке вполне достаточным оказывается употребление того простого соответствия, что и создает употребление указываемой толковом словаре лексемы.

Тогда в развитие первого примера мы представим уже альтернативный пример. В.И. Ленин в своей знаменитой полемической монографии «Материализм и эмпириокритицизм» использовал такой весьма мало употребительный смысл как «писатели, желающие быть марксистами». Если тогда именно в конструктивном отношении сравнивать данную смысловую структуру с признаваемым толковым словарем «добровольцем», то можно отметить практически полное соответствие структур как одной, так и другой выразительных конструкций. Но если первое из данных понятий прямо входит в корпус толкового словаря, то для второго на деле отсутствует обозначение в формате собственно отдельной лексической формы. Отсюда следует, что видное из нашего примера различие в акцепции толковым словарем некоторых сущностей может послужить нам основой для разработки наших теоретических представлений о стадийной схеме реализации семантических единств по отношению к совокупному лексическому «капиталу» языка (то есть той схемы, что отличает язык в целом, его общей «таблицы соответствия»). Следует отметить, что отчасти проблематику несоответствия между целостностью структуры понятия и лексическим единством слова мы рассматривали в нашей работе «Много и одно» [2].

В таком случае позволим себе допустить, что современный естественный язык будет отличать куда более массовое явление пополнения корпуса его ассоциаций именно посредством образования фразеологических конструкций, а не отдельных слов. Если же практика употребления будет сталкиваться с увеличением частоты использования той или иной фразеологической конструкции, то уже на лексическом уровне начинается поиск или нового удобного выражения или уже существующего заместителя, собственно и могущего дополнить ту «таблицу соответствия» чем и является непосредственно лексический корпус. Так изначально появившееся смысловое отождествление «самостоятельно движущееся транспортное средство» далее позволило его использование в речи при помощи лексической формы «автомобиль».

Возможно, что показанную нами последовательность не следует понимать единственным способом пополнения лексического корпуса естественного языка, в конце концов, и непосредственно генезис естественного языка вряд ли представлял собой именно процесс ввода в употребление неких «готовых слов», скорее оказываясь, в нашем понимании, сложной последовательностью модификации и комбинации определенных звуковых ассоциаций [3]. Сейчас подобный источник пополнения языка, представляющий собой форму прямого заимствования звуковых ассоциаций в существенной мере отступает на задний план, но и, несмотря на это, все же окончательно не выводится из практики словообразования. В частности, родившееся из мелодического припева эстрадной песни слово «буги-вуги» превратилось в нарицательное обозначение любой легкой эстрадной песни [4]. В свою очередь, молодежный жаргон помог обогащению современного русского языка словами «прикол», «тусовка», «оторваться», обозначившими явления, характерные для жизни уже сегодняшнего молодого поколения. Основной же вытекающий из выполненного нами анализа вывод теории информации мы позволим себе представить следующим образом: появление расширяющей словарь лексемы в существенной мере связано с частотностью присутствия подобной символической ассоциации в речевом обороте.

Описывающая механизм пополнения лексического корпуса модель способна найти применение и в качестве инструмента исследования особого предмета информационного «капитала», а, по существу, разного рода коллекций символических представлений. Образование подобных коллекций и позволяет человеку избавиться от повторения нередко достаточно напряженных процессов выделения символического отношения; что же именно является причиной создания подобных коллекций, мы и попытаемся понять на ряде показательных в подобном отношении примеров. Вспомним тогда то обстоятельство, что практически беспрерывный прогресс научного познания обуславливает устаревание некоторых теоретических представлений или даже отдельных эмпирических данных, но ведущие библиотеки продолжают содержать в своих запасниках содержащие подобные практически утратившие актуальность данные или концепции старинные фолианты. Или – здесь существует возможность приведения несколько иного примера: современная химия для обозначения класса, к которому относится процесс горения, употребляет имя «окисление», и описывает последнее как химическое взаимодействие, состоящее в образовании определенных продуктов реакции. И здесь же она не забывает напомнить о давно отвергнутой теории «флогистона», представляющий собой сейчас уже «запрещенный» способ разрешения подобной проблемы. «Окисление», представляющее собой научную концепцию определенного процесса, более того, за время своего существования несколько раз претерпевало его уточнение, используемые ранее его определения несколько раз пересматривались как неправомерно узкие. Отвергнутая же в качестве научного метода идея «флогистона» уже столетия не получала никакого развития.

Какой же, в таком случае, познавательный результат способно принести знакомство с устаревшими решениями и представлениями? Главным образом, подвергшиеся пересмотру и замещенные некоторыми «более адекватными» решениями представления играют роль инструментов методологической компарации, то есть формирования практик рационализации научного поиска, главным образом, в области теории. Адресация к «старой, узкой, или ведущей в никуда» модели лишь подчеркивает смысл актуального решения как строящегося на основе более объемной аргументации, нежели отвергнутые теории. В свете подобных оценок и более совершенные решения обнаруживают себя в качестве и более правильного выбора познавательной модели, и - в качестве еще и обеспечивающих своего рода «оптимальную» селекцию эмпирических данных. Тогда и представления о составляющих собой основы нерациональных или ограниченных моделей принципах и будут представлять собой условное «предупреждение» о недопустимости редукции тех распространенных оснований, что уже составили собой фундамент действующих теорий. То есть смысл сохранения представлений об отвергнутых концепциях именно и заключается в необходимости возведения препятствий соблазну прохождения уже осознанного на положении ошибочного пути. Уничтожение данных о пройденных познанием заблуждениях или излишне узких толкованиях будет означать удаление с магистрали развития науки всех отмечающих неконструктивные отступления от прямой дороги знаков «тупик».

В таком случае сохранение всех вариантов так или иначе связанной с определенным предметом символизации именно и определит символическое отношение не просто в качестве некоего отождествления, «на которое указало субъективное предпочтение», но обозначит его именно в качестве идеи, позволившей преодолеть ряд ограничений и неудобств нерационального понимания. Например, то же введение в социологию понятия «классовые интересы» отменило необходимость в сложном описании «эгоизма, часто встречающегося у таких-то и таких-то членов общества». Если же подобный принцип представить именно в теоретической форме, то оттеняемая ошибочностью псевдосимволического отношения некоторая более достоверная символизация позволяет ее понимание именно нечто «более прямым» адресом определенного объекта.

Далее нам следует обратить внимание, что ведущийся нами анализ символических структур мы вроде бы как «невольно» ограничиваем теми элементами таблиц соответствия, что так или иначе вовлечены в кругооборот именно вербальных форм интерпретации. Но информационные ресурсы способны представлять собой не исключительно вербальные или так или иначе близкие им сущности (жест), но раскрываться и посредством сущностей своего рода не принадлежащей числу вербальных форм образной природы – картин, фотографий, чертежей, аудиозаписей. Какого рода ресурсная природа тогда способна отличать именно подобные как бы «непосредственно образные» формы? Правомерно ли понимание именно «образных» форм символического отождествления образующими свой особый класс информационных ресурсов? Первоначально представляющийся возможным утвердительный ответ на поставленный вопрос далее, по зрелому размышлению, будет приводить к той же схеме, что уже известна нам и по образцам, в частности, … и вербальной символизации. Первое, что здесь следует отметить, что «образы», тем не менее, представляют собой особые наделенные своей специфической конструктивностью структуры, сложные образы, фактически выступающие не в качестве собственно стимула, но образующие именно отсылающие к специфическому синтезу «выражения». Прекрасный пример - столь знакомые нам по жизненным ситуациям образы представления, когда мы что-либо или кого-либо представляем не тем, чем оно в действительности оказывается. Существенным здесь представляется и понимание аспекта, что основанием для пополнения очередным элементом всякой коллекции вербальных структур всегда оказывается формализация некоего позволяющего его символическое отождествление содержания. Именно подобную возможность формализации и следует определять условием, различающим простой поток стимуляции и уже обретаемое на его основе упорядочение некоторой череды образов. Тем более, что известный эффект функциональной идентичности символического качества образной и вербальной структуры также следует понимать свидетельством в пользу конструктивности вроде бы «напрямую» отождествляемых образов.

Если, далее, попытаться осмыслить символическое качество для слушателя такой, казалось бы, «неформальной» структуры как музыка, то выяснится, что музыкальная композиция в большей мере позволяет ее понимание представляющей собой источник эмоции, и в смысле слушателя она наделена значением именно средства побуждения в нем самом определенного настроения. Музыкант же, не расставаясь и с принадлежностью «когорте слушателей», способен выделять в музыкальном произведении, в том числе, и элементы уже иного образного начала – картины необходимой ему манеры исполнения, правила которой он имеет возможность перенести, в частности, и на исполнение другой музыкальной композиции. Именно подобный дуализм действия на определенного получателя образных форм представления информации и обращается источником потенциальной множественности осознания подобного «потока кода». В одном случае образы способны представлять собой не более чем банальные источники сведений о представляемых предметах, в другом – они именно и обращаются инструментами «эмоционального побуждения» некоторых мотивов поведения. Хотя подобное разделение очевидно и наделено несомненной условностью - нечто побуждающее эмоцию способно представлять собой и тот же самый источник функциональной символизации.

В качестве именно источников эмоционального отношения образы именно и следует понимать той специфической формой реализации сложной стимуляции, что значима именно в своем ограниченном адресном качестве побудителя конкретной формы эмоции; та же условная «таблица соответствия» где определенный образ выступает своего рода «кодом инициации» определенной эмоции - это, явно, уже своя особая тема. Образы уже «двоякого» назначения - одновременно и источники эмоции и рациональной символизации, - фактически обращаются элементами двух различных таблиц соответствия; просмотр нами наших собственных старых фотографий не только вызывает милые сердцу воспоминания, но и позволяет осознать произошедшие с нами изменения. В некоторых случаях визуальные паттерны используются, например, для определения ранга государственных деятелей, что и происходит в обществах с закрытой политической системой, где статус высших государственных администраторов и определяется по официальным снимкам их расположения на трибуне либо в президиуме. Именно в смысле структуры паттерна фотоснимки, а, равно, картины и симфонии и представляют собой специфические коды выбора ракурса, мазка, тональности и т.п.

Однако в класс восходящих к образному паттерну форматов «прокрадывается» и один, по существу, инородный формат, а именно, чертеж. Чертеж и следует понимать тем разнородным комплексом кода, где исполнение общей функции одновременно возлагается как на «наглядную», так и формальную структуру кода, наподобие условных обозначений или индикаторов. Тогда содержащиеся в чертежах комплексы формальных кодов следует понимать полными аналогами инструментария вербального кодирования, иногда даже не просто исполняющими аналогичную функцию, но и напрямую представленными в вербальной форме, наподобие, в частности, знака диаметра. Но одновременно чертеж есть и местобытие форм кодового представления уже и «наглядных» образных структур. Отсюда чертеж, скорее всего, следует понимать той своеобразной разновидностью «мета-образного» порядка, что и позволяет совмещение эффективности сложного для описания наглядного представления и использования формализованных средств вербального (или - знакового) выражения. Потому чертеж и позволяет его понимание на положении своего рода «паратекста», только потому не обращающегося подлинно текстом, что присущий ему способ передачи сюжетной композиции реализуется в нем не посредством создания структурированного массива кода, но посредством имитирующей «наглядный» образ визуальной комбинации. Заметное различие текста и чертежа проявляется лишь в характерном для всякого нарратива последовательном построении, в то время как специфика чертежа еще предполагает произвольный порядок его прочтения. Кроме того, «вербальность» чертежей оказывается в существенной мере различной – от фактически почти полной наглядности архитектурного чертежа до практически полной своеобразной «вербальности» схематических чертежей радиосхем. Радиосхему, в частности, следует понимать лишь основанием для дальнейшей интерпретации представленного на ней предмета, в частности, продолжающейся еще и в чертеже топологии уже непосредственно платы для пайки деталей.

Однако современные коллекции символических структур уже не ограничиваются традиционными видами символических форм; сейчас подобные коллекции способны объединять и такие экземпляры, как те же программные алгоритмы. На идентифицируемые в качестве «текстов программ» алгоритмы распространяется и законодательство об авторском праве, за что человечеству и следует благодарить изобретателя подобной меры идентичности Конгресс Соединенных Штатов Америки. То есть для правового представления алгоритм позволяет его отождествление отнюдь не в качестве формулы, не в качестве манипуляции вычислительного устройства, но в качестве именно определенной построенной в виде развернутого нарратива структуры. Если это так, то фактически то же самое решение может позволять его иную реализацию уже посредством «непохожего» текста программы.

Но поскольку предметом нашего интереса служит именно проблема качества информации и вмещающих в себя определенные информационные ресурсы форм, то мы откажемся принимать за истину именно подобное юридическое определение. Алгоритм в качестве порядка совершения манипуляции явно представляет собой полный аналог кинетической схемы любой возможной машины. Хотя здесь и возможно некое проявление различия «в нюансах», на деле и там, и там речь идет именно о порядке воспроизводства определенной манипуляции, и, по существу, предметом новации здесь способен служить определенный порядок воспроизводства события и наличие комплекса условий подобного воспроизводства. И, соответственно, алгоритм, как и кинетическая схема механизма, представляет собой именно сложную схему события.

Поскольку сообщение «образовано кодом, но упорядочено смыслом», то оно и предполагает его структурирование фактически в качестве смысловой структуры. Если это так, то нам следует обратить внимание и на такую составляющей ресурсоемкости информации, как плотность представления смысла. В качестве иллюстрирующего и задающего направление нашего анализа примера мы воспользуемся известной рассказанной Швейком историей о номере паровоза «2468». Данный номер, как это и получилось в случае Швейка, если сообщать его для запоминания малоразвитому человеку, может быть выражен многообразными формулами арифметических расчетов, когда для образованного человека тот же самый номер может быть элементарно отождествлен как последовательность четных чисел в пределах десяти.

Или - непосредственно абстракцию и следует понимать средством, что и предоставляет возможность использования все более кратких формул в силу появления у получателя информации возможностей распознавания все более концентрированных степеней отождествления. Следовательно, и от философской теории информации требуется умение принятия во внимание такого рода «скрытых» специфик смысловых информационных ресурсов как, в частности, отличающий применяемый порядок передачи данных или систему понятий уровень «емкости отождествления». Для «емкости отождествления», насколько мы это себе представляем, допустима возможность нарастания ее плотности вплоть до достижения положения, когда, в частности, некоторая практика образования специальной символики (та же, например, научная терминология) уже не позволит ее адаптации («деконцентрации») к восприятию не наделенного соответствующей культурой (или образованием) читателя. Причем здесь окажется недостаточным и просто знания соответствующей лексики. Потребность в наличии определенной культуры явно следует понимать неотъемлемой частью и всякого опыта употребления специфической системы символизации. Более того, условие «фундамента в виде определенной культуры» приобретает и его расширенное отождествление в качестве основания для расширенного и эффективного понимания и всякого специального представления. Можно досконально знать ту же математику, но, например, иногда не только смысл и предназначение определенных математических выражений, но и собственно их же математическая формализация утрачивают «прозрачность» для носителя определенного сознания при недостатке у него общей культуры. Тем более подобная закономерность прослеживается в такой форме познания, как философия.

Тем не менее, предложенное здесь понимание значимо своей возможность предложить разбиение общей массы структур символического представления на два больших массива «специальных» и «общедоступных» ресурсных структур. К первому следует относить не только одни вербальные формы, но и структуры образного представления; здесь отличный пример тот, что не получивший медицинского образования человек вряд ли располагает возможностью чтения изображения на рентгеновском снимке. Подобного же рода причина определяет необходимость и в ведении особых словарей субъязыков и справочников субалфавитов. В любом случае подобная рода реальность позволяет говорить о разделении на универсальную систему символизации, - например, в наше время к ней относятся на только алфавит, но и, скажем, сигналы светофора, и специальные и технические дополнительные системы символизации пример чего и предоставляет та же нотная грамота. Кроме сугубо специальных, следует допускать существование и систем символизации, объединяющих структуры, предназначением которых служит уже обслуживание сокращенной и адаптированной фиксации все той же универсальной символики.

Если тогда, уже в развитие данной темы выделить теперь «технический» аспект структуры языка и формализующего его кодовую основу алфавита, то здесь сама «техника» кодирования будет позволять ее понимание обязательной конвенцией, когда символическое значение - лишь условно обязательной. Здесь, например, можно вспомнить о произнесении некоторых согласных звуков в некоторых местных говорах именно как глухих, а в других - непременно как звонких, при обязательности использования для обозначения и тех, и других единого графического символа. Точно так же и нотная грамота, устанавливая определенные различия звучания, не устанавливает различия темпа, но сами рисунки нот всегда требуют их выполнения по определенному стандарту.

В завершение нашего обсуждения предмета ресурсных возможностей информационного кодирования нам следует уделить внимание и тем ресурсным структурам информации, что специально адаптированы под операции низкоуровневой обработки кода. Условным «символом» подобного рода форм мы будем понимать генетическую информацию, а техническим воплощением - положим, барабан шарманки.

Если подобный код позволяет его понимание в смысле структур второго порядка, то музыкант может прочесть расположение штифтов на барабане шарманки как ноты, и тогда и подобный код позволяет его понимание идентичным и обычному символическому коду. Точно так же ничто не мешает читать определенную последовательность ДНК как команду на синтез определенного белка. Но в принципе следует говорить о том, что всякую систему приема кода следует понимать именно предназначенной для распознания кода именно определенного уровня сложности.

Причем в структурном смысле можно строить и сугубо организационные, вне зависимости от наличия механизмов восприятия, параллели - понимать аминокислотные остатки локальными командами, участки хромосомной последовательности – символами, хромосомы в целом –записями комплексов реакций (функций), практически аналогичными смысловым элементам высокоуровневого структурирования информации.

Однако сама фактически имеющая место «методология» реализации механизма ДНК позволяет его отождествление не более чем на положении именно формально действующей схемы, этим именно и отличающейся от как правило многосмысленной высокоуровневой информации. Тогда ДНК-кодированию и кодированию в технических системах обмена информацией можно дать имя информационного обмена построенного на принципах строгой стандартизации того значения, что именно и заключает собой элемент членения информационного потока. Человеческие же алфавиты и словари предоставляют пользователю заметную свободу отклонения от основного стандарта, – выбора написания, произношения и толкования. А ряд специфических систем символического представления, в частности, некая научная терминология, сама собой в некоторых своих понятиях просто не способна преодолеть очевидной нечеткости и многозначности. Лучший пример здесь очевидно представляет философия, чье вековое употребление понятия «сознание» так и позволило добиться его однозначного определения. Но прочитываемость многозначного понятия, не позволяя достоверного прочтения, явно предполагает его установочное прочтение, когда всякая читающая схема будет отождествлять подобный символизм именно в соответствии со своей внутренней установкой.

В завершение следует отметить, что ресурсные начала информационного взаимодействия как бы концентрируются в двух основных сферах – сфере технического исполнения кода и сфере же самодостаточной идентичности символа. И, тем не менее, несмотря на существование подобного разделения, можно говорить и об имеющих место ситуациях переплетения двух, казалось бы, отдельных и независимых порядков.

Литература

1. Дирингер, Д., «Алфавит», М., 2004
2. Шухов, А., "Много и одно", 2009
3. Шухов, А., "Дегибридизационная модель возникновения естественного языка", 2007
4. Шухов, А., "Лексическая передача звука и фонетическая адаптация слова", 2005
5. Шухов, А., "Код и паракод", 2010

06.2004 - 04.2013 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru