Общая онтология

Эссе раздела


Отношение - элементарная связующая субстанция картины мира


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»


 

Общая теория анализа объектов


 

Общая теория онтологических констуитивов


 

На основании сущностей, случайностей и универсалий. В защиту констуитивной онтологии


 

Философская теория базисной структуры «тип - экземпляр»


 

Математика или общая теория структур?


 

Причинность


 

Архитектура и архитектоника причинно-следственной связи


 

Типология отношения «условие - обретение»


 

Неизбежность сингулярного начала реверсирующей редукцию дедукции


 

Функция и пропорция


 

Установление природы случайного посредством анализа конкретных «ситуаций проницаемости»


 

Формализация как репрезентация действительного на предельно рафинированном «уровне формального»


 

Бытиё - не погонщик


 

Закон и уподобляемый ему норматив


 

Три плана идентичности


 

Эскалация запроса идентичности


 

Мир как асимметрия и расстановка


 

Возможность и необходимость


 

Понятийный хаос и иллюзия метафизического скачка


 

Философия использования


 

Философская теория момента выделения особенного


 

Проблема субстратной тотальности


 

Архитектура и архитектоника причинно-следственной связи

Шухов А.

Содержание

Право открыть настоящее рассуждение мы и представим иллюстрации, обнаруживающей обстоятельство, что странным образом незаметно теологам, рассуждающим о всемогуществе божием. Дело в том, что бог, если он и создает все, что можно создать, непонятно каким образом будет обращаться уже с тем, что и позволяет отождествление как нечто «внереализационность». Пояснением, что это такое и послужит представление следующего примера. Человек наделен такой возможностью, как слуховые ощущения, а его слуховой аппарат, как установила современная физиология, действует следующим образом. Колебания «акустических частот» достигают уха, где и срабатывает некая хитро устроенная механическая система, далее так воздействующая на определенные нервные окончания, что они по проводящим путям нервной системы и отправляют в мозг сигнал, представляющий собой комбинации импульсно-кодовых посылок, структурированные в форме, определяемой по условиям математического «распределения Фурье». Если таков принцип действия слухового аппарата современного человека, то несложно предположить в силу сходства анатомии, что аналогичный принцип действия отличал и слуховой аппарат древнего египтянина. Более того, скорее всего каким-то подобным образом, но несколько более примитивно действовал и слуховой аппарат вымерших динозавров. Но позвольте, как же подобный аппарат мог действовать во времена древних египтян, если тогда не существовало не только французского математика Фурье, но даже не было и непосредственно Франции? Единственный выход из подобного положения - признание, что математическая зависимость известная теперь по имени «распределение Фурье» существовала всегда, когда могла что-то определять, а человек или динозавры просто не догадывались о ее существовании так же, как не догадывались не только о существовании инертных газов в атмосфере, но и собственно азота. Но как тогда быть, если миру дана возможность каким-то образом принять и ту форму, что в нем уже исчезнут какие-либо процессы или структуры, что, так или иначе, предполагали порядок или устройство, известное как «распределение Фурье»? Здесь явно возможны два выхода - или положиться на «неисчерпаемость микромира», где в какой-либо из форм, но непременно произойдет реализация «распределения Фурье» или, что логически более обосновано, оторвать математические зависимости от признаваемого тогда для них «сугубо модальным» признака воплощения, и задать в их отношении еще и особую специфику внереализационности. Подобная характеристика, продолжающая мысль Платона, утверждавшую простой принцип «двойка образует мир», тогда и будет определять, что стоит миру установиться, то и все математические зависимости не только явятся в нем непременно полностью, но и во всей полноте характерных им связей и никогда не претерпят никаких изменений. То есть математические зависимости, будучи взятые «сами по себе», так и «выпадут» из мира причинности, оставляя все подчиняющееся «закону становления» отдельным от них, собственно и предполагая воспроизведение на условиях непременно «открытых для востребования», но, все же, при этом как бы и оставаясь «не вполне открытыми для познания». Что и будет означать, что математические зависимости, и не просто так, но и в полноте условного «мира математики» (или, скажем, «Дедекиндова мира»), и будут «всегда быть», а уже сотканный из «ткани причинной организации» человек будет проникать в их реальность непременно в объеме возможностей его человеческого опыта познания. Тогда мир математических зависимостей и есть нечто само собой и внереализационное, а созданная человеческим умом наука математика - нечто реализационное и подчиняющееся отношению «причина - следствие», из чего и выходит, что человек понимает математические зависимости лишь в той степени, в какой продвигается его познание, хотя эти зависимости сами по себе и есть. Отсюда и бог, контролирующий все, что «можно сотворить», не будет контролировать внереализационное, поскольку он и позволяет отождествление себе свойства «предвосхищающего любое, подверженное становлению», в том числе, быть может, и собственно становление божие. Но мы выразим надежду, что теологи как-то выкрутятся, ребята они, непременно, верткие, а сами извлечем из подобных заключений следующую «науку». Увы, отношения «причина - следствие» не определяют собой внереализационное и потому и образуют характерный «мир становления», относительно которого мы и позволим себе ведение нашего последующего рассуждения. Более того, в подобный «мир становления» определенно будут входить и отношения процесса познания связей логики и математики, что, если верить Гуссерлю, все же принадлежат реалиям мира внереализационного. И еще - та концепция «бога», чему и по сей день остается во главе угла недалекой теологии - это явно не концепция «бога, который над всем», но не более чем концепция «кумира мира причинности». Эту концепцию тогда и следует признать превосходной иллюстрацией избранной нами постановки задачи.

Кроме того, здесь указать и на тот момент, что само собой отсутствие в философии понимания мира причинно-следственных отношений непременно в качестве специфических отношений и не обращало ее лицом к такой важной теме, как попытка полноценного представления предмета природы подобных отношений. Не будучи осознаны как специфичные, отношения «причина - следствие» и представали для философии всего лишь условностью нечто «ограниченно распространенной» формы зависимости. А непонимание подобной специфики тогда уже и следует видеть причиной такого явления, как «культурный диссонанс» или культурное отторжение подавляющей частью общества тех же конструкций алгоритмических языков компьютерного программирования. Собственно предмету подобного «диссонанса» и как таковой природы компьютерного программирования именно как практики воспроизводства тех или иных частных форм причинно-следственных связей мы и посвятим один из разделов настоящего анализа. То есть, если следовать нашему пониманию, то и проблему многообразной природы различных форм причинно-следственного отношения и следует понимать не только отстраненно «философской», но и в некотором отношении и «практической» проблемой.

Итак, нашему рассмотрению проблемы природы причинности и будет подлежать то, что «появляется и уходит», а не то, что является своего рода «структурным скелетом» событийной схемы и потому и определяется как наделенное свойством внереализационности. Иначе говоря, хотя событийная схема, включая сюда и событийные схемы «нулевой динамики» (фиксированные объекты) и располагает неким структурным скелетом как собирательным основанием, собственно причиной и следует понимать некое появление, а завершением состояния «влияния причинного побуждения» - его исчерпание. И подобный порядок действителен не только для физического мира, но и для всякого рода «налагаемых на» физический мир порядков мироустройства, иначе - «порядков, восходящих к физичности», включая сюда и порядки информационного взаимодействия.

Огл. Так что же такое онтологический «корень» причинности?

В таком случае, из чего же собственно и следует понимать исходящей «природу причинности»? Природой причинности в определяемом нами смысле и следует понимать такую общую форму событийной схемы, когда наличие в определенном источнике активности некоего ресурса активности и обращается передачей, а затем и событием восприятия этого ресурса некоторым акцептором активности. Причем и неизбежные здесь отношения «структурного скелета» и будут формироваться за счет реализации здесь нечто «карты сопротивлений» («третьего закона Ньютона в расширенной трактовке»), когда фоновые точки слабого сопротивления и будут обращаться местами «утечки активности», а сильного сопротивления - местами реверса или физического отражения активности. В любом случае причинность невозможна вне того, что каким-то образом первичный источник активности и растрачивает имеющийся ресурс активности на его, в известном отношении, «концентрическое направление» определенному акцептору активности. И, в любом случае, и «структурный скелет» будет предполагать не самодостаточное образование, а, условно, вторичное формирование в силу наличия условия определяемой неким действующим фоном «свободы распыления» активности. Хотя в подобной схеме собственно воздействие такого фона и будет равнозначно воздействию причинности, но этот фон уже не будет определять свой уровень активности, поскольку лишь и обнаружит способность реакции на тот уровень или потенциал активности, что и будет «приходиться на» элементы данного фона. В таком случае и сама действительность концентрического получателя воздействия и будет принимать облик элемента, допускающего выделение «на фоне определенного фона».

Если отношение причинности и допускает воспроизводство лишь в обстоятельствах действия физического механизма активации или трансляции активности от источника ее порождения к «порту» ее усвоения, то не означает ли подобное обстоятельство и наличие условия, что и собственно причинность будет позволять признание как нечто «концентрически физическое» начало? Нет, здесь скорее собственно «физическое» и следует понимать особой общей идеализацией характерно ролевых особенных видов физического (с массой покоя, без массы покоя, заданных уровнем заряда или напряженности поля), что вне такой ролевой специфики и выделяет «физическое» как просто сродственное активности. То есть на своем «ролевом уровне» все эти частные «ролевые схемы» и будут проявлять способность действия «согласно амплуа», но собственно «природу причинности» и составит тот общий порядок развития событий, что и следует определять как обязательный для всякого подобного «амплуа». Причем как таковую подобную общность и не следует определять как нечто «модальные наложения» на данные «амплуа», напротив, сами собой подобные «амплуа» и не позволят реализации в отсутствие задания в них и подобного рода отношений событийной схемы. Причинность также никоим образом не обращается и логической необходимостью, поскольку она уже определенным образом невозможна без задания функтора «активности». Логический элемент, в нашем понимании - это «элемент эквивалентирования» и вводится в причинность лишь на уровне выхода активности на усвоение комплексом акцепторов. Само обращение причинности бытованием «запаса активности» и обращает ее очевидным онтологическим фактом.

Если отношения причинности не распространяются на сферу внереализационности, то они не позволяют обращение и в какое-либо универсальное начало мира. В таком случае если некая философия и допускает для себя возможность рассуждений о «всеобщей связи явлений», то она либо «перехватывает через край», или же, скорее всего, просто не видит ценности в построении идеальных моделей по типу конструкций теологии хотя бы ради одной лишь проверки «возможности такой логики». То есть основным заблуждением философии в отношении предмета причинности и следует признать непонимание философами в любом случае специального характера причинности. Точно также философствование обнаруживает склонность и в части странного рода «устранения» причинности, собственно и определяя здесь само существование причинности как нечто «физически укорененное» препятствие собственно свободе философского суждения. В таком случае и очевидной причиной своего рода «незадачи» философии с проблемой причинности и следует понимать как бы «вполне кабинетную» боязнь многообразия, или страх того, что в любом случае описанию мира и следует представлять собой сочетание множества начал. И здесь собственно «специальный характер» причинности и следует определять как наиболее сильный аргумент в пользу представления мира непременно сочетанием многообразия начал.

Огл. Причинность как «заявка на» действительность особого «субстрата»

Причинность не только выражает себя в качестве особенного «специального», но и этим же определяет себя и в качестве особенного «субстрата». То есть в ее же «специальном качестве» причинность будет знать и ее же специальные ограничения и специальные же возможности.

Во-первых, если обратиться к рассмотрению предмета причинности на условиях его обращения «зависимостью порождения», то здесь тогда и следует отметить специфику «фигуры» подобной связи и реализации в подобной «фигуре» характерных форм совмещения причины и ее причиняемого. В любом случае здесь возможно выделение как дискретной, так и континуальной форм реализации причинной инициации, а также и указание как пропорциональной, так и непропорциональной зависимости между масштабом причины и объемом последствий. Более того, определенная линия собственно «реализации» связи порождения будет выступать еще и в качестве как бы «начала редукции» или разделения факторов на значащие и незначащие. Например, действие фактора может определять и такая специфика, как его принадлежность «пороговой» природе, когда приведение некоего фактора в действие будет определять еще и наличие некоего «субфактора». Точно так же определенное разнообразие или насыщенность факторов будут приводить к тому, что определенные факторы уже позволят признание «теряющимися» в подобном «хороводе факторов». Философия в связи с этим и обнаруживает весьма странное «непонимание» механики причинной инициации, и потому и допускает, что причинность и составляет собой лишь «спекулятивно выделенную» зависимость, собственно и привязанную к той или иной базе, в частности, к уровню возможностей человеческого чувственного опыта.

Причинность также обнаруживает и весьма важную способность к перетеканию между формами взаимодействия. То, что причина информационного свойства может находить продолжение в причинной инициации физического воздействия, об этом даже и не следует распространяться, но и обратная последовательность также позволяет признание возможной. В частности, здесь вполне возможен и такой случай, когда некое событие в физической среде предполагает свое продолжение и в «распространении информационных материалов». Хотя сама возможность перехода причинной инициации из одной формы в другую вряд и послужит источником глубоких обобщений, но те же биологическая и, тем более, социальная жизнь и обнаруживают образцы далеко не короткой последовательности обращения причинной инициации из физической формы в информационную и затем вновь в физическую и т.д.

Более того, если особенные причину и следствие также рассматривать и вне вхождения в определенную связь причинно-следственного отношения, они также будут допускать признание и причинами разных следствий, и - следствиями различных причин. Но собственно согласие с подобной оценкой будет порождать и проблему «умножения причинности», когда и готовность определенного состояния к собственно «восприятию инициации» равно будет допускать признание в качестве «причины». Мы же будем исходить из того, что само обретения некоей инициации в качестве «причины» и следует понимать состоятельным лишь в условиях возможности концентрации на определенном акцепторе активности, что и обратит наличие «акцептора активности» не внешним, а внутренним условием воспроизводства причины. То есть причина будет иметь место не до, а после образования канала обращения активности на нечто восприемлющее такую активность. То есть причина в любом случае - это не просто обретение активности лишь «готовой» к распространению, но непременно и наличие такой «выплескивающейся» активности при одновременно и наличии канала ее выброса. Отсюда и «следствие» - это нечто новация, наступающая в силу восприятия поступающей активности, непременно и доставляемой посредством определенного канала. В таком случае и то, что некое сочетание «такого объема активности и определенного канала ее доставки» может быть равнозначно по условиям новационных последствий другой фигуре подобного сочетания, и будет приводить к обретению такой реальности, как невозможность уникального отождествления формы причинного побуждения с собственно функциональной точки зрения. Точно так же и следствие не позволит его признание уникальным, если собственно признаком подобной уникальности будет определяться лишь условие функциональной достаточности. Или - собственно состояние «новации» в случае следствия и состояние «суммы предпосылок» в случае причины не будут позволять отождествление, соответственным образом, тем же следствию или причине. Тогда и непосредственно реакцией «неразумной» философии на подобную проблему и следует понимать тот ответ, что отношения воспроизводства причины или следствия не позволяют, скажем, формальной фиксации и здесь и следует говорить об их соотносительной природе или прибегать к «диалектике». Равным же образом проявляя ту же «неразумность» философия склонна определять и фиксацию некоего канала причинной инициации как «упрощение» картины мира, поскольку, положим, данная схема инициации не охватывает собой других схем или порядков инициации. Напротив, если мы обретаем представление о том, что имеет место некая вполне определенная схема воспроизводства причинно-следственной зависимости, мы и получаем этим некое вполне полное и достаточное представление о присутствии в составе картины мира и некоего вполне определенного фрагмента.

Огл. В широком смысле слова «репрезентация причинности»

Рассмотрение предмета «комбинаторики причинности» и следует начать тем допущением, что причинность как некое определенное содержание мира доступна и для возможности наблюдения теми или иными «наблюдателями». Если тогда попытаться определить характер воссоздаваемой подобным наблюдением картины, то причинность, в первом приближении, и будет позволять воссоздание как специфика некоей программной или процедурной организации. То есть наблюдателю, хотя и не рефлексирующему, но все же и находящему возможность прибегать к обобщению причинность тогда и будет открываться именно как случай обретения некоторой новации под действием некоторого носителя активности в силу воспроизводства в самом событии передачи активности еще и некоторой «программы».

Однако каким именно образом некоему наблюдателю или регистратору и открывается возможность констатации наличия в мире определенного причинно-следственного отношения? Конечно, основным источником порождения такой идеи, как существование порождающей что-либо причины и следует понимать наличие новации. Наличие новации, в любом случае, в реверсном порядке и возвращает обозревателя к состоянию «предновации» откуда и открывается возможность выделения того, что, собственно, и могло бы «сыграть» в подобных обстоятельствах. А далее уже порождаемое подобным опытом непременное «ожидание новации» и порождает такую возможность как «наблюдение перцептивными средствами» действия причинно-следственного отношения. Конечно, здесь следует понимать, что никакие абстракции не будут позволять отождествления именно вещам, доступным для перцептивной регистрации, но уже материальную атрибутику события, за которым определенно и будет обнаруживаться специфика абстрактной формы «причинно-следственного отношения» тогда и следует понимать нечто детализирующей «режиссурой» определенной формы причинно-следственного отношения.

То есть причинно-следственное отношение и следует понимать доступным для осознания либо в спекулятивной форме замыкания на событие новации некоторых предвосхищающих обстоятельств, либо, в другом случае, в перцептивной форме, доступным как узнавание деталей, отличающих развитие событий, заведомо подлежащее определению как воспроизводство причинно-следственного отношения. В частности, существом знаменитых опытов Павлова касающихся предмета «выработки условного рефлекса» и следует понимать выделение той детализации, что и позволяла бы признание непременными атрибутами причинно-следственного отношения по имени «выработка условного рефлекса».

В подобном отношении и знакомство с философской литературой позволяет осознание факта, что философия до сих пор явно путается в проблеме «соотношения перцептивного и спекулятивного». Например, ее способно отличать непонимание собственно природы функции перцепции, что и порождает тогда такую любопытную постановку вопроса, чем и следует понимать идею доступности всего и вся для перцептивной фиксации. Напротив, отношение причинно-следственной связи в его качестве очевидной абстракции и не обнаруживает какой-либо доступности для прямой перцептивной фиксации. Точно также из неопределенности для философского понимания места перцепции в интегральном множестве возможностей познания и будет вытекать выбор исключительно тех же «крайних подходов» к проблеме сосуществования «духа и тела» - либо материалистического обращения «всего телом», либо идеалистического воплощения всего, чего угодно «только в духе». Напротив, перцепцию и спекуляцию и следует определять как те самые «правую и левую руку» познания, что в своей подлинной достаточности просто невозможны одна без другой. На это и указывает то обстоятельство, что одного обобщающего восприятия причинно-следственного отношения в спекуляции уже явно недостаточно без его детализирующего уточнения благодаря возможностям перцепции.

Огл. Форматы причины или активность в ее «широком значении»

Опыт исследования проблемы причинности и позволяет вывод, что именно здесь представление о природе активности явно не предполагает какого-либо прямого заимствования «напрямую из физики». Если в физическом смысле «активность» и допускает отождествление непременно и исключительно действию, то в онтологическом смысле и бездействие также позволяет осознание и в значении некоей формы активности. Именно на задании специфики активности «на положении характерного вида активности» и следует признать возможным конституирование типологии причинности.

В таком случае наполнением подобной типологии и следует понимать три следующие формы причинной зависимости - манипулятивную, инерционную и консервативную. Что же именно и следует понимать природой каждой из определяемых нами форм? «Манипулятивная» форма причинной зависимости - эта та обычная форма воспроизводства причинно-следственной связи, что и рассматривается физикой в ее теории обмена действием, а также и любой иной формой познания, собственно и допускающей такую специфику как «поступление» или «возникновение» определенной формы активности. Все связанное со способностью любого нечто обращать или всяким образом проявлять свое действие и будет принадлежать манипулятивной форме причинной зависимости.

Далее, «инерционная» форма причинной зависимости уже обнаружит связь не только с событиями, напрямую определяемыми физической инерцией, наподобие появления в точке астрономического пространства в некий момент времени небесных тел, движущихся по определенной траектории, но равно будет допускать распространение и на любые иные каким-то образом энергетически «автономные» возможности повторности. В подобном отношении и те же колебания математического маятника или любые самодостаточные и колебательно построенные тренды - их также следует понимать образцами реализации инерционной формы причинно-следственного отношения. Причем в подобном смысле и квазиавтономные системы типа тех же тактовых генераторов в смысле реализации определенных схем также будут допускать понимание образцами той же инерционной формы причинной зависимости.

Наконец, «консервативный формат» причинной зависимости - это уже проявление такой способности, как стойкость определенного объекта к определенным формам направленной на него агрессии, в частности, поскольку мы рассуждаем не в контуре физики, и условной «агрессии времени». Если, в частности, то же наше познание способно судить о некоем объекте как сохранившем те же свойства, что отличали его и в далеком прошлом, то здесь и имеет место консервативный формат причинной зависимости. Если, в частности, мы и располагаем такой возможностью, как ретроспективное суждение о «прошлом Земли», то и основой этому и следует понимать способность Земли сохраняться в своем качестве определенного астрономического объекта на протяжении данного периода времени. Еще одним очевидным вариантом консервативной формы причинной зависимости также следует понимать наличие всякого рода свойств «неубывания» у динамических объектов, тот же постоянный сток реки или неизменность величины основного капитала некоторого бизнеса и т.п.

Из этой модели также очевиден и тот вывод, что та же физика и направления познания, так или иначе, но восходящие «к началу физичности», явно не охватывают собой все многообразие онтологической проблематики, собственно и обращая предпринимаемый ими анализ лишь на «определенную часть спектра» подобной проблематики.

Огл. Причинность в своем качестве телеологически заданного «шлейфа»

Наиболее фундаментальной телеологической спецификой причинности и следует понимать различение по условиям триггера «предзаданность - случайность», хотя уже с позиций признания мира детерминистическим многообразием непременно все представленное в нем и следует понимать предзаданностью и ничто - случайностью. Положим, мы представляем собой наблюдателей свечения определенной звезды; и здесь собственно способность звезды испускать свет - это определенно предзаданность, но и одновременно всякого рода помехи распространению свечения звезды в пространстве - это уже определенно случайность. Точно так же и незнакомство европейской цивилизации до определенного момента с подсолнечником, картофелем и томатами - это определенно случайность. Тем не менее, о чем мы и сказали выше, условие случайности определенно не позволяет толкование как нечто абсолютное, природа нашего наложения условия случайности - это в любом случае природа нами же и избираемой «актуальной проекции», отбрасывающей одни факторы и признающей значимыми лишь некие иные факторы.

Другой существенный момент «телеологии причинности» - это трактовка причинности в ее качестве «канала передачи» причинно-следственного отношения. Если причинность и допускает понимание той формой или видом обустройства мира, что не просто включает в себя некое содержание, но и тем или иным образом предполагает и перемещение по определенному «каналу», то здесь неизбежно и предположение всевозможного рода специфики подобного «канала». Например, здесь возможно приведение того известного примера, когда где-то в высоких кабинетах «пошевелят пальцем», а уже где-то далеко от таких кабинетов многие и ощутят на себе последствия подобных, казалось бы, незначительных событий. Таким образом, причинно-следственное отношение и будет позволять оценку с позиций «дистантной специфики», когда возможно выделение и прямо сопряженной причины, причины, присутствующей где-то рядом, как равным образом допустима и возможность реализации той отдаленной причины, когда определенная активность будет достигать места своего приложения по сложному и замысловатому каналу. Более того, на подобном фоне, если, теперь уже, и судить с позиций специфики следствия, и перенос активности по определенному каналу можно будет определить как сохраняющий целенаправленность или определенный телеологический «фокус». И здесь же, скорее всего, и будет возможно отделение тех же ситуативно «замысловатых» причин явно в качестве нечто непременно «топологически связанного» транзита активности, когда зависимости принципиального порядка и будут предполагать их категорическое отделение от условий топологического позиционирования, непременно и представляя собой формы «прямо сопряженной» причинности. Хотя, быть может, такое правило или такой порядок и следует понимать больше статистическим, но такую специфику, чем и следует понимать корреляцию между характеристикой длины канала и тяготением характера причинности к фундаментальной природе все же следует признать существующей.

Еще одним телеологическим моментом в становлении причинного отношения следует понимать условия или неизбежности воспроизводства такой причины для такого комплекса условий, или - только случайности становления данной связи в данном обстоятельственном окружении. К примеру, все малые тела открытого космоса рано или поздно будет ожидать судьба захвата большими гравитационными массами, но и одновременно момент столкновения двух таких тел в свободном пространстве вряд ли следует понимать закономерным. То есть ту бытовую сентенцию, что и признает для некоей личности неизбежность неких ожидающих ее событий в форме выражения «на лбу написано» и следует определять как в некотором отношении отражающей еще и определенные связи реальности.

Огл. Специфика порядка становления причинно-следственной связи

Непосредственно ход нашего анализа и приводит нас к осознанию того обстоятельства, что причине не просто следует каким-либо образом «проявиться», но следует еще и некоторым образом «выстроиться». То есть причину в ее значении причины и следует понимать состоятельной еще и обстоятельствах определенной в известном отношении «последовательности осуществления» как причины. Здесь следует понимать, что тот же удар по мячу должен означать не просто приложение некоторой активности, но еще и наличие определенного вектора приложения такой активности. Иначе - должны существовать некие обстоятельства, что не только позволяют развитие активности, но и предполагают, что некое развитие или выплеск активности еще и будут следовать в определенном порядке.

В таком случае и возможно определение теперь уже некоей типологии собственно «порядков задания» причинной инициации. В одном случае здесь и будет иметь место реализация причинности по условиям задания конфигурации механизму вывода активности, что и происходит в любом случае, когда вода сливается через определенное приспособление для слива, ту же трубочку воронки. В другом случае может иметь место некое нарушение сопротивляемости, происходящее в комплексе удерживающей системы, что и будет порождать ситуацию «сброса удержания». Еще один такого же рода вариант - это снятие блокировки, мешающей доступу внешней активности к некоторой позиции ее приложения. Наконец в системе, чьим условием устойчивости и следует понимать нахождение в состоянии равновесия, формирующим причину источником тогда и способно стать вмешательство в собственно поддержание условий равновесия. То есть причину, в любом случае, не следует понимать причиной «вообще», но определенным образом и правомерно оценивать как «технически специфическую» причину, собственно и имеющую место потому, что формируются условия для определенного порядка ее воспроизводства.

Но каково собственно отношение философии к подобной проблематике? Философия странным образом понимает порядковое начало реализации причинности не то, чтобы лишь «условно» незначимым, но непременно и принципиально незначимым. Но тогда она фактически и отбрасывает такую проблематику как на деле имеющий место отбор действительно реализуемой причины из определенного числа «кандидатов в причины». То есть, забывая техническую сторону причинности, философия забывает и то обстоятельство, что количество потенциальных «кандидатов в причины» все же несколько поболее, чем реально «состоявшихся причин».

Огл. Специфика «прокладки» канала причинности в среде окружения

Причинно-следственная связь определенно и формируется как отношение инициирующей ассоциации, по сути «прокладываемое» в среде определенного окружения. Тогда и та комбинация обстоятельств, что, собственно, и позволяет признание как условность «канала» трансляции причиняющей инициации и будет предполагать возможность теперь уже специфического позиционирования на фоне «обрамляющего» окружения. И здесь, в общем-то, все и ограничивается различным уровнем вовлечения окружения в собственно построение подобного канала. Положим, одним из подобных вариантов и следует понимать то состояние вовлечения окружения, что и следует определять как «полностью индифферентное» - если по некоему проводу невдалеке от нас пропускается импульс слабого тока, то мы фактически лишены всякой возможности выделения этого события. Хотя совершенно иные обстоятельства будут складываться в случае нашего приближения к установкам высокого напряжения, способным даже ионизировать воздух. Еще одним вариантом вовлечение внешних обстоятельств в реализацию канала «пропускания» причинной инициации и следует понимать собственно обращение самих таких обстоятельств средой реализации подобного канала. Положим, мы не сможем обеспечить электролитическую проводимость в сосуде с дистиллированной водой, поэтому для построения такого канала инициации как проводящий электролит мы и будем предпринимать попытки модификации самого обстоятельственного окружения в виде данного объема воды. То есть обращение обряжающих обстоятельств «средой реализации» канала причинной инициации, по сути, и следует понимать неким действием придания таким обстоятельствам определенной восприимчивости. Наконец, следует предполагать действительность и еще одной фигуры реализации «канала пропускания» причинной инициации, где одновременно каким-то образом будут участвовать и некое состояние изоляции обряжающих обстоятельств и, в то же время, и некое состояние их активации. Именно подобного рода системой по отношению к пропускаемому току и следует понимать обыкновенный трансформатор - он одновременно и обрывает электрическую цепь и создает цепь передачи мощности за счет магнитной индукции. Скорее всего, это же имеет место и в случае использования пламени горелки в качестве средства или инструмента для сварки. И тогда, если построенная здесь классификация и позволит обнаружение в ней и определенных недостатков, последние уже никак не отменят и необходимости рассмотрения теперь уже специфики со-позиционирования канала пересылки причинной инициации и среды обстоятельств, собственно и обряжающих становление подобного канала.

Но что же именно и склонна отвечать на идею подобной схемы непосредственно философия? Она почему-то скорее склонна думать, что причинно-следственное отношение непременно и реализовано «в чистом виде» и вряд ли обременено каким-либо «фоном удержания». Невнимание к предмету «фона удержания» и обращается для философии как бы «излишне постной» картиной причинности, когда причинность странным образом и дается сама по себе вне потребности в канале или том многообразии средств, только на котором и возможно воспроизводство подобного порядка инициации.

Огл. Программирование как условный пример «культурного дикарства»

На наш взгляд, компьютерное программирование, в его современной форме реализации, по крайней мере, для преобладающего большинства рядовых видов задач, не представляет собой никакой особенной сложности и, равно же, не требует и какой-либо сверхсложной интеллектуальности. Однако в овладении такой способностью обычного человека и останавливает некий «барьер вхождения», природа которого теперь и открывается для рассмотрения благодаря нашей теории причинно-следственной связи. То есть нашу теорию «природы причинности» мы и позволим себе определить в качестве потенциального средства разрушения подобного «барьера вхождения».

Для обычного человека явно не представляет никакой проблемы основной элемент программирования - «переход по условию». Если, скажем, человек «не видит пути», то тогда он переходит к поиску возможного здесь иного решения. Точно так же ему доступна и возможность фиксации наполнения, достаточности, уподобления, пригодности и т.п. Но дело осложняется тем, что практически и «вращающееся» вокруг подобных позиций программирование и описывает их «весьма странным» с позиций характерной культуры своего рода «математическим» языком. Для человека же, когда вместо «перехода по условию» ему пишут «if», и когда вместо определения пригодности ему пишут «then», все это и принимает вид дикой и непонятной формы довольно странных ассоциаций.

То есть вопрос и следует видеть, как, положим, и могли бы определить непосредственно программисты, именно в таком факте, как актуальное отсутствие нечто «гипер-функционального языка программирования», где основные операторы и комплексы признаков и отвечали бы основным моделирующим функционалам порядка причинной инициации, причем предполагая выражение и в культурно адаптированной форме. При подобном построении человек явно легко сориентируется в непременно знакомых ему «по жизни» коллекциях операторов, понимая, что именно за формой деятельности непосредственно и занята система «исполнения алгоритмов».

Во всяком случае, для философской теории причинности здесь и должен следовать такой существенный вывод - отношение причинности объективно, но уже культурные формы выражения связи причинной ассоциации и позволяют порождение таких следствий, как обращение простых фигур причинной зависимости теперь уже разновидностями «культурной экзотики». Или - философия в явно любезном ее сердцу «нарративном тяготении» явно упрощает картину причинности, когда, напротив, прикладная математика и делает ее своего рода «башней из слоновой кости», когда уже идеей рационального подхода непременно и следует видеть некое промежуточное решение. Во всяком случае, собственно отсутствие в философии должным образом развитой «теории причинности» и не позволяет образование того «пробного камня», на чем и можно было бы поверить функциональность или культурную маргинальность конструкций компьютерного программирования.

Огл. Что доказывает математик?

Если, как мы понимаем, математика «внереализационна» и обретается даже «до бога», то - что же и обращается предметом доказательства в доказательствах математического познания? То, что математика что-либо доказывает или выводит никак не влияет на то обстоятельство, что такому доказанному или выведенному как дано существовать до доказательства, так и дано продолжать существование после.

Скорее всего, математик доказывает не существо математической конструкции, но уже достаточность работы его аналитического аппарата «по поводу» или в связи с реконструкцией в его представлениях той или иной математической зависимости. Конечно, не сама математика, но, что очевидно, «аппарат мышления» ученого-математика и следует признать реализуемым на основе воспроизводства в его активности определенных связей причинно-следственного отношения. Но что это за связи, и каким именно образом они и позволяют их построение?

В одной из наших работ, кстати, именно и посвященной проблеме математического доказательства, нам и довелось ввести представление о том, что в функциональном плане мышление человека непременно и ограничивает тот контур охвата, что, скорее всего, и позволяет отождествление под именем «семантического пятна». Человек ввиду конкретной реализации его психической функции как технически вполне определенной «информационной машины» и видит не весь мир в его многообразии, но фиксирует лишь некоторый объем связей, достаточный для внесения в условный «буфер» подобного рода информационной машины. Причем объем подобного «буфера» еще и коррелирует с качеством абстрактности или «глубины» мышления, где кому-то и дано видеть лишь некий ограниченный объем как бы «очевидных» проявлений, где другому и дана возможность «заглядывать за» пределы такого «очевидного» и мыслить очевидности уже как принадлежности, условно говоря, «не первого уровня». То есть это «семантическое пятно» и не следует определять в качестве само собой «пятна осознания», но и следует определять как пятно, видимое в проекции определенной способности «придания миру абстрактности». Естественно, что и математическое мышление скорее будет формироваться у того, у кого и подобная способность «придания миру абстрактности» допускает и несколько больший уровень развития.

А отсюда и получается, что мышление и представление о мире, даже при выведении за скобки специфики развитости или неразвитости, и обретается на условиях подчинения технике представления. И тогда именно проверкой достаточности этой «техники представления» в ее направленности на определенные абстракции и занимается математик в момент предложения им «доказательств» или «вывода формул». Что же тогда собственно и делает математик? Поскольку он осознает, что «изначальное в технике» познания семантическое пятно любым образом релятивно, он и прилагает усилия для получения «со всех сторон бесспорного» семантического пятна, реализацией чего и следует понимать то же предложение аксиом. Причем здесь сразу следует пояснить, что если «принять сторону Дедекинда», то никакие аксиомы даже просто невозможно мыслить.

А далее он предпринимает попытку наделения такого заданного как «бесспорное» семантического пятна определенным продуктивным в его психологическом конструировании ресурсом активности, что и определяется в значении ресурса, комплементарного к пересылке посредством характерных психологической достаточности мышления каналов пересылки причинной инициации. То есть математик и использует здесь ту характерную форму «единства мира», что и обнаруживает такую возможность, как повторение друг друга различными типами организации. И здесь тогда «внереализационно» построенная математика как некая организационная форма и обнаруживает определенное подобие той же форме воспроизводства архитектуры причинности, что равно характерна как физическому миру, так и миру, «исходящему из физичности».

Тогда и «сверхзадачей» математического доказательства и следует понимать задачу фактически наиболее обстоятельного «отбрасывания» в психологической причинно построенной аналогии «архитектурного порядка» математики всех элементов, что уже могли бы исходить «из психологии», а не представлять собой собственно «чистую структурность». Иначе говоря, математическое доказательство и следует видеть такого рода «принуждением» психологии, что и не оставляет для нее другой возможности, кроме повторения чистой структурности. Тогда и сама чистая структурность непременно и позволяет признание существующей вне зависимости от какой-либо возможности ее повторения «средствами психологии». Проще же говоря, математик и доказывает самому себе (быть может, «коллективному Я» математики) собственно факт соблюдения его психологией именно такой «строгой дисциплины», что и не позволяет подобной психологии хотя бы какое-либо отклонение от условий «чистой структурности».

Огл. Заключение

Очевидное непонимание философией места и природы причинно-следственного отношения и обращает ее даже чуть ли не «совершенно беспомощной». Ну как тогда можно судить о мире, если не понимать специфики разделения на внереализационное и подлежащее становлению? Но, видимо, дело и следует видеть в том, что философия, как некое дерево паразитами и захвачена философствующими литераторами, для которых все же наиболее значим литературный продукт в его цельности, но отнюдь не некий доказанный тезис. Точно так же и настоящий текст и будет позволять признание «несущественным как текст», но именно и существенным как некая коллекция тезисов, собственно и высказанная в представленном здесь тексте. А сам текст фактически и представляет собой последовательность аргументационной селекции, выстроенной в надежде приближения психологии автора к некоторой безусловной «онтологической структурности».

И еще следует пояснить и то обстоятельство, что напрямую явно не следует из текста, но, тем не менее, непременно важно. Вряд ли кто-либо из читателей данного текста и последует той мысли, что прямым «источником активности» для написания данной работы и послужило такое известное произведение, как «Материализм и эмпириокритицизм», а уже каналом пересылки данного ресурса активности и тогда и обратилась программа Access. Сколько бы подобные обстоятельства не «отстояли далеко» от непосредственно корпуса данного текста, тем не менее, это определенно так.

05.2017 г.

Литература

1. Шухов, А., «Самодостаточность физического казуса и несамодостаточность норматива», 2007
2. Шухов, А., «Причинность», 2009
3. Шухов, А., «Семантическая природа доказательной проекции», 2007
4. Шухов, А., «Математика или общая теория структур?», 2008

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru