Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Под сенью феноменологической «простоты»


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Под сенью феноменологической «простоты»

Шухов А.

Содержание

Согласно изначальному определению Пифагора, философия - нечто практика отстраненного наблюдения. Но одновременно состояние «отстранения», как любое из состояний в физическом и восходящем к нему мире - не идеальное состояние, что не избегает «огрехов» и в само собой достижении позиции «отстранения». Но философ странным образом не сознает такую специфику, и вот почему. Философу в силу неких причин присуще определять себя как «экзистентно простого», такого, для кого исключена всякая ангажированность, но - не ангажированность в части досаждающей в наши дни коррупции, но - ангажированность в смысле причастности пристрастиям, или - философу не дано наблюдать за собой и хоть сколько-нибудь ангажированности в смысле приверженности или манер. В пояснение подобного аспекта возможен показ примера художника или музыканта, - и тот, и другой определенно ангажированы в фактической приверженности установке - что установке на порядок осознания мира, что - на порядок представления обретаемого впечатления. Им прямо присущи качества что специфического «глаза», что слуха, чему дано наделять их осознание спецификой здесь же и манеры представления мира не просто как нечто «формы обустройства», но - и как «функционала презентации».

Философ же привержен осознанию себя фигурой, в чем не дано состояться и хоть сколько-нибудь ремесленной «струе», откуда, из подобной мнимой отчужденности, ему дано воображать себя и носителем нечто «чистого» воззрения на мир. Но по существу такое понимание не более чем иллюзия; и на деле и философа дано отличать тому в известной мере «грубоватому» осознанию мира, что прямо лишает его и способности различения как таковой его собственной ремесленной «струи». Философу в его анализе странным образом дано пренебрегать обстоятельством, что доступная ему возможность выражения присущего осознания - она непременно и использование средств вербального аппарата. Конечно, в арсенале используемых философом средств выражения дано иметь место и ряду изобразительных или математических инструментов, быть может, даже запаху, но и - предполагать здесь представление лишь посредством такого «склонения», что предназначение таких средств - не более чем роль вспомогательных «приспособлений» вербальных построений. Таким образом, в его ориентации на нечто определенный порядок презентации и философ - характерный ремесленник, то есть - труженик на ниве познания, для кого обретаемое осознание и возможно лишь в случае, если предполагает обретение и возможности вербальной реализации. Отсюда философу дано знать и присущую ему «ангажированную» форму понимания мира, а именно, практику выражения наполняющих мир реалий непременно посредством повествования, откуда и создаваемой им картине мира всегда дано принимать облик «полотна рассказа». Для прошлой философии само собой редкий случай, когда философу дано представить присущее ему видение как перечень или структуру, хотя для теперешних времен обращения всего и вся теми или иными порядками формализованных зависимостей это хотя бы и отчасти не так.

Итак, и мнимо «отстраненный» философ равно и в известной мере «ангажирован»; но что именно подобному положению и дано означать для неких конкретных решений? Философу, видящему во всем и вся лишь «развитие повествования» и дано словить в такой темной воде тот «подводный камень», как та же задача структурирования понятий теперь уже в системы структурных связей предопределяющих понятия начал. У философа, мыслящего «логикой повествования» нет взгляда на понятие вглубь, откуда и само собой понятие в отличающем философа представлении - это не более чем «станция отправления» некоего условного «маршрута» (но - никак не «станция прибытия»). Но самое любопытное, что подобному ограничению дано придавать недостаточность и как таковой философской теории когнитивного процесса, когда сама собой невозможность разложения нечто «простейшего» элемента не позволяет представления действия когнитивного функционала теперь и как действия некоего механизма. В таком случае нам и подобает предпринять исследование предмета, как именно влияние очевидной «ремесленной» повествовательной установки философии сказывается на философском истолковании функционала когниции.

Тогда мы и позволим себе избрание условно «логического» способа исследования подхода философии к предмету функционала когниции. Мы обратимся к погружению в предмет, на что именно и обращен выбор философии теперь уже как на нечто «станцию отправления» на любом маршруте когнитивного синтеза или - обратимся к предмету, что именно в присущем философии понимании и предполагает отождествление как нечто простое. Здесь нам и следует позволить себе выбор в качестве исходного тезиса следующего утверждения - «понятие есть простое». Если же раскрыть данное утверждение, то отождествлению понятия как нечто «простого» и дано означать ту присущую ему специфику, что, с одной стороны, понятию дано возникать само собой и, с другой, равно не подытоживать и предшествующих эволюций. А в развитие данного утверждения нам следует позволить себе и допущение, что функционалу «понятия» дано отождествлять не только отдельные слова (лексемы), но и всякого рода иные функционально близкие формы, наподобие знаков жестового языка или, скажем, сигналов горниста (подъем, отбой и т.п.). Отсюда и понятию, как и атому для вещества, что и предполагает его заимствование «не из химии», и дано быть «взятым не из когниции», но - взятым как бы «из воздуха», или - пусть и из некоей «иной материи», что равно не позволяет отождествления и как некоей когнитивной практики.

В таком случае возможен переход здесь же и к стадии критического анализа избранного нами исходного утверждения. Тогда если понятиям и дано представлять собой нечто «сугубо внешнее» по отношению к возможности ведения когнитивной деятельности (суждению, рассуждению), то, положим, их не дано отличать и какому-либо качеству комплементарности по отношению требований культуры речи или, если допустить правомерность и нечто более общей специфики, то и по отношению условия «достаточности высказывания». Но это не так, и дело не только в различии уровня культуры, когда понятия из области практик «глубокой рефлексии» непонятны носителям простой культуры, а для мыслителя одного из направлений «глубокой рефлексии» невозможно выражение его представлений тогда и «в понятиях элементарной моторики», хотя технически это нередко и возможно. Дело еще и в том, что и понятия, которым равно возможно придание и всякого рода особой «геометрии» в разных формах культуры уже различным образом дано «выкраивать» тот же контур обозначаемого ими явления. Характерный пример и как таковое понятие «слово», теперь неуместное в теоретической лингвистике, откуда последней и остается оперировать двумя его заместителями, - теперь понятиями относящихся к слову «плана содержания» и «плана выражения». Другой пример - социальная окраска понятия, когда изменению социального устройства и дано в одном языке лишить слово «спекулянт» и характерной негативной коннотации. Точно так же и естественному языку в пику языку научной биологии дано понимать под именем просто животного тогда и совершенно иные смыслы. Хотя в подобном отношении не следует упускать из виду и того обстоятельства, что множеству современных естественных языков все же дано достигать определенного, хотя и не вполне строгого усреднения по отношению основной группы употребляемых понятий.

Но что собственно существенного нам и дано открыть как таковой подобной критике? Мы видим, что понятие - никоим образом не есть нечто «простое», за ним дано стоять и нечто опыту культурного синтеза, тогда уже восходящего и к нечто «линии развития» культуры. То есть в понятии невозможно искать простоты, если и искать в нем окончательной простоты, хотя подобной специфике не отменить и той же возможности поиска в понятии здесь же и относительной простоты. Понятия естественного языка, или, точнее, понятия «элементарной моторики» тогда и позволят отождествление как носители нечто «качества простоты», но, одновременно, и не более чем относительной простоты. Но здесь наше погружение в картину такого сегмента мира, как мир понятий, как бы выразился биолог, происходит лишь «в разрезе филогенеза» - понятие есть нечто восходящее к истории его становления в культуре, и потому оно и само собой «сложное». Но помимо «среза филогенеза» специфике понятия дано предполагать и иной срез, быть может, не прямую альтернативу подобному срезу, но - восходящую к нечто и совершенно иной области оценки.

В таком случае, какую иную возможность «освещения» и дано знать природе понятия, что равно в состоянии колебать и философскую претензию на «простоту» созерцания и выражения? Тогда здесь куда лучше зайти издалека: если мы и судим о спортсмене, то сразу вспоминаем о присущей ему тренированности, той самой «спортивной форме», что равно ему доводится что обрести, что утратить. Но и спортсмен здесь не маргинал, - вернувшись из отпуска на родной завод, рабочему равно не просто войти в привычный ритм. То есть - представленные примеры уже прямо позволят предложение и того резюме, что в силу воздействия неких «накопительных влияний» организм дано отличать и нечто качеству мобилизованности. Но возможно ли приложение характеристики подобной «мобилизованности» теперь и по отношению форм когнитивной деятельности? Естественно, что возможно. Если не заходить в этом столь далеко, то здесь возможно сравнение двух следующих индивидов - одного «читающего по складам» и другого «схватывающего на лету». Во всяком случае, первая из представленных здесь оценок - «читающий по складам» - никогда не характеристика философа, он любым образом, так или иначе, хуже или лучше, но все же «схватывающий на лету». Во всяком случае, философ - это и схватывающий «на лету» словесные конструкции или элементы образных паттернов, хотя, быть может, и не присущий им смысл. Но если философ и адаптирован к нечто вполне определенной «динамике осознания», то для него фактически невозможна и утрата подобного рода «философской формы». Тогда уже и вне постановки такого садистского эксперимента, как принуждение к отстраненному созерцанию некто «читающего по складам» и возможно утверждение, что в философском «отстраненном» созерцании равно дано присутствовать и норме динамики процесса осознания.

Таким образом, чтобы не перегружать наше рассуждение деталями, тогда и возможно утверждение, что универсальный опыт просто невозможен. Иными словами, любая форма опыта - это и любым образом некая гармонизированная форма опыта, но никак не «опыт вообще». Отсюда и следует, что анализу философа, сколько бы последний и не усердствовал в придании своему анализу качества «отстраненности» все одно дано представлять собой и последствие задания некоей или даже и нескольких установок. Другое дело, что подобные установки для того философа, что и не находит нужным собственно погружения в такой предмет, как нечто качество или «качественный уровень» присущих ему способностей, будут представлять собой и нечто инерционную форму подобных установок. Или - у него здесь дано иметь место и нечто столь присущей ему «устоявшейся практике», что хотя прямо исходит и из неких установок - культурной традиции и уровня владения определенными навыками, - но в ее осознании как таковым философом не предполагает отождествления и как «последствие принятия» установки. Итак, философствование всегда есть продолжение «принятия установки», даже если такие установки номинально и «не приняты», но что именно подобной специфике дано означать и в некоем «типичном случае»?

Выше нам уже доводилось отметить, что как таковым предметом нашего интереса уже дано предстать и нечто проблематике философского «освещения» функционала когниции в его «развертывании вниз», то есть - при переходе на уровень, любым образом лежащий ниже уровня понятия. Или, как мы склонны судить, поскольку философия, что и дано следовать из предложенных выше оценок, как бы «не избегает затруднений» в обращении к подобному предмету, то мы и намерены предложить нашу оценку собственно непонимания философией тех же конструктивных или структурных начал понятийности или - самой возможности формирования понятия. Философия ошибается, когда берет понятие только «как есть» и не углубляется в посылки, мотивы и другие основания его построения. Собственно источником такой ошибки нам и дано видеть философскую иллюзию феноменологической «простоты» ее функционала отстраненного созерцания; но и предмет нашего интереса - это и не природа такой ошибки, но, теперь, характеристика как бы «объема ошибки». Если конкретизировать, то нам здесь любопытен собственно характер тех белых пятен, что и дано обнаружить тому «типичному» философскому воззрению на характер когниции, что прямо лишено способности того же восприятия себя как нечто «определенного оператора».

Итак, как таковое присущее философии осознание такой значимой проблемы, как проблема функционала когниции, - его и следует оценивать как некую иллюзию «непредвзятого» отношения, а на деле - определять как восприятие тем или иным образом «в искаженном свете». Тогда где именно, в каких существенных пунктах дано иметь место и неким нарушениям, чему прямо дано исходить из присущей философии иллюзии феноменологической «простоты»? Согласно нашей оценке здесь возможно представление следующего ряда подобного свойства «ошибочных» трактовок. Первое - это пренебрежение синтетической (благоприобретенной, выработанной как навык) природой способности различения кодового элемента; проще говоря, непонимание того, что знание алфавита - это следствие обучения. Вторая аналогичная столь же существенная «ошибка» - упущение из виду и нечто условия реальной подвижности как такового выбора объекта осознания, когда возможен выбор и различных фокусных позиций или характеристик масштаба. Это не только предпочтение стиля, атрибутики, выбора местом средоточия интереса «формы или содержания», но и прочтение некоей комбинации или как комбинации или как сложного знака - или теперь уже доказанный психологией функционал реализации чтения как различения, по крайней мере, слога, но - не отдельных букв. Кроме того, философскому осознанию функционала когниции странным образом дано признавать несущественным и такое важное качество, как уровень адаптивности в восприятии кода. Это, конечно, не только отличающая кого-либо из людей неспособность восприятия намека, но и те же затруднения мало читающих людей в восприятии изысканного шрифта. Другими словами, если собрать все это вместе, то философии свойственно видеть восприятие кода любым образом и нечто формальной операцией - внешний мир предъявляет сознанию нечто кодовую единицу, а то без тени сомнения и адресует ей «правильное» осознание. Хотя притом, что, вполне возможно, такая банализация и справедлива условно для «тривиального» случая, но для представления в целом она же и прямо несправедлива. То есть философию и дано отличать идее нечто как бы «стандартной формы» когниции, когда, напротив, как таковому многообразию реальности дано представлять собой и нечто параллельное бытие что ситуаций «стандартной реализации» когниции, что, рядом - и ситуации нестандартной реализации. Или, если и привести подобное понимание к некоей обобщенной форме, то для философии та же достаточность «стандартного» (биологически или социально целесообразного) акта восприятия - это и как таковая достаточность акта восприятия, что далеко не так. Таким образом, фактически, философии и дано определять когницию как нечто «среду тривиального функционала», хотя на деле ей все же дано представлять собой и нечто сложный комплекс как тривиальных, как нетривиальных, так и само собой иллюзорных актов. А, кроме того, равно существенно, что некоей разновидности подобных актов и дано более тяготеть к тривиальности, когда некоей иной - тогда и не обнаруживать такого тяготения, но, при этом, и той и другой - знать одновременно и форму обустройства, что некоему доминирующему порядку уже не дано предполагать и полного вытеснения его альтернативы.

Если выраженное здесь понимание хотя бы отчасти состоятельно, то - и как таковую философию, если она и позволяет себе отождествление мира когниции как собственно мира «простых триггеров» и следует определять как очевидную помеху на пути развития подобного рода анализа.

Но кроме взгляда на когницию вообще, философия, и, в особенности, одна из ее ветвей философский «материализм» предпринимает и попытки распространения представления о том же предполагающем тривиальность простом порядке воспроизводства и на функционал перцепции. При этом равно упускается из виду, что для придания живому существу возможности обретения всего лишь «примитивно простой» формы образной презентации наблюдаемого объекта («синтеза паттерна» языком психологии) и приходит в действие сложный многоузловой и многоканальный аппарат реализации функционала, что в смысле установки феноменологической «ясности» и определяется как нечто «органы чувств». На деле же и такого рода «примитивно простой» функционал аппарата образной презентации - это равно и нечто сложная - что по порядку стимуляции, что и - по способу обработки изначального комплекса стимулов хитроумная «последовательность действий» своего рода «перцептивной машины». Но как именно подобного рода «ошибку упрощения» порядка работы системы перцепции тогда и следует представить теперь и в собственно «философском освещении»?

Тогда и правомерно напоминание простого факта, что судьба философского материализма странным образом вершилась руками тех литераторов, что явно проявляли и собственно способность складного изложения, но при этом оставались и весьма несведущими в как таковом предмете материи. А важно то, что если судить о том же предмете теперь уже само собой физической природы, то последней и не дано знать никакого ни цвета, ни звука, как ей дано знать и только лишь такого рода формы, как нечто «участки спектра электромагнитных излучений» или - как нечто «механические колебания упругих сред». А в продолжение этого теперь и нашей психике, занимающей здесь весьма и весьма «активную позицию» и дано образовать ее собственный инструментарий маркерных форм, посредством чего и исполнять функцию отождествления, - но, в этом случае, теперь и внутри ее «механизма действия» - неких физических проявлений имеющих место во внешнем окружении. Причем не помешает бросить камень и в огород психологии, так до сих пор и не сподобившейся ответить на вопрос, как же «нейроны делают красное». То есть - если цвет и звук, по сути, и есть не более чем «маркеры», то - как же им «в качестве маркеров» и дано предполагать формирование уже посредством деятельности мозга, представляя собой не более чем некие формы его активности? Пояснение предмета, чем именно и дано быть звуку и цвету как формам активности мозга - это и по сей день лишь будущая задача психологии. Но при этом если наш феноменологически «непосредственный» образ - это в любом случае сложная манипуляция, то за ним невозможно предположение и какой-либо возможной «простоты».

Высказанным здесь соображениям равно дано предполагать продолжение и в рассмотрении такого предмета, как нечто возможность реализации «кодовой функции посредством выбора физических средств ее исполнения». И первое, на что следует обратить внимание - это пределы функциональной возможности как таковой перцепции. То есть, по сути, коду следует допускать и нечто «доступность распознанию»; тогда, если код дано реализовать слону, то ему дано использовать инфразвук, мышам - ультразвук, более того, сложно сказать, дано ли человеку определенно воспринимать и код по имени «танец пчелы», как ему подобно пустельге вряд ли дано использовать и ультрафиолет. Или - физическая реализация кода - это, помимо всего прочего, и употребление лишь тех физических средств, что допускают фиксацию равно и посредством различения с применением того же аппарата наличных каналов перцепции.

Другой аспект той же функции синтеза кода - это и условие комфорта. Возможно, не исключена и такая реализация кода физическими средствами, как совмещение в одном из вариантов реализации и физических стимулов для одновременно двух каналов, положим, визуального и тактильного. Но с функциональной точки зрения это не особо удобно, и поэтому типичные случаи физической реализации кода - реализации, достаточные для регистрации кода приведением в действие лишь одного канала перцепции, но в подавляющем большинстве - не нескольких.

Далее - самой практике дано указывать на то, что возможен и только лишь подразумеваемый, «виртуальный» код. Например, во всяком тексте на языке благородных эллинов для фамилии «Брежнев» ее начальной буквой почему-то дано послужить и такой букве как μ. А японский язык - тот и само собой склонен к пренебрежению действительностью фонемы «л», тогда и на фонетическом уровне изменяя произнесение имени одного известного деятеля на произнесение «Ренин».

Тогда если и подытожить теперь и такую привходящую, как та же специфика многозначности функционала перцепции, то «в сухом остатке» и правомерно обнаружить следующее - возможности перцепции это и есть прямое начало выбора средств реализации кода, при этом равно предполагающего и влияние условий перцептивного комфорта, и здесь же - воздействия и и культурной традиции. Или - потребность в выражении символического смысла пусть и первична, но - не безусловна; имеют место и некие «рамки выбора» физических средств воплощения кода и в первую очередь их дано определять объему возможностей перцептивного аппарата, включая сюда и условие комфортности как таковых процедур регистрации кода.

В любом случае важно - отсутствию в корпусе распространенных представлений философского материализма того же принципиально важного положения о функционале «перцептивных маркеров» уже дано воспрепятствовать и постановке вопроса о подборе необходимых физических средств «воплощения кода». Тогда мы и позволим себе заметить, что философскому материализму и не помешает последовать совету все же рекомендующему учитывать реальные возможности функционала перцепции.

Итак, философскому допущению той же возможности феноменологической «простоты» реально дано подвергаться осаде со стороны жесткой критики, которой дано находить и чуть ли не бездну изъянов в как таковом подобном подходе. Однако и таким бесчисленным упрекам вряд ли дано повлиять и на привычное философии ощущение характерной самодостаточности. Что именно тогда и следует определять теперь уже и само собой причиной подобного рода «закрытости» философии?

Философия, какой ей и дано бытовать в наше время - это и некое развитие литературной традиции вне предложения хоть сколько-нибудь внятной программы развития философских представлений здесь же и как нечто отдельного комплекса представлений познания. То есть если всякого рода наукам наподобие естествознания, биологии и даже лингвистике дано формировать и возможные позитивные программы развития поиска, то философия не ставит даже задачи выработки данной программы. Дело в том, что если бы философия само собой располагала бы и данной программой, то, так или иначе, все же она пришла бы к постановке вопроса и применимости ее представлений, так или иначе, но восходящих к установке на феноменологическую «простоту». И это само собой позволило и некую критическую оценку такого подхода. Но пока философии и дано видеть ее развитие лишь в порядке «предложения трактовки исходящей из предыдущей трактовки», то такого развития просто сложно ожидать.

07.2019 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.